Твоё тепло.

Каникулы тянулись, как холодный, липкий пластилин. Каждый день был похож на предыдущий: я просыпался, слышал, как отец уходит, и только тогда вылезал из комнаты. Мама молча ставила мне тарелку с ненавистной мне кашей, я ел, смотрел в стену, потом возвращался к себе и тупо листал учебники, не видя букв. Мысли крутились вокруг одного: как увидеть Яну. Телефон при этом не обрезали — видимо, считали, что я и так достаточно сломлен. Но звонить ей я боялся. Боялся, что отец возьмёт трубку, когда она захочет позвонить сама. Боялся, что её голос на другом конце провода окончательно добьёт меня осознанием своей недоступности. На третий день тишина стала невыносимой. Я вышел на кухню, где мама резала овощи для супа. Руки у неё двигались автоматически, лицо было пустым, как выцветшая фотография. Таким оно было, увы, уже несколько лет. — Мам, — позвал я, и почувствовал, как сильно я хриплю — голосом я ведь не пользовался. Она вздрогнула от неожиданности, но не обернулась. — Что? — Надо поговорить. Она медленно опустила нож, вытерла руки о фартук. Подошла к столу, села напротив. Ждала. Ждала, пока я начну свой унизительный монолог. В её глазах я увидел не сочувствие, а усталую готовность к очередной моей проблеме. — Я не могу так, — начал я, с трудом подбирая слова. — Он запретил… Всё. Я не могу даже выйти. Это же ненормально. — Он твой отец, — безжизненно произнесла она. — Он волнуется. — Он не волнуется! Он контролирует! Ему не нравится, что я с Яной, потому что её отец — сотрудник милиции! Он боится, что Тихонов что-то про него узнает или уже знает! В момент речи я вдруг осознал, что даже мама, пытающаяся вечно угодить отцу, называет его в третьем лице и никогда по имени, как и я не называл его социальной роли. И если когда-то давно мне нужен был не упертый в новостную сводку, а настоящий отец, то теперь я в нем и вовсе не нуждался. Мне казалось, мы бы прожили прекрасную жизнь и без него. Единственная проблема заключалась лишь в его доходе: маме здесь работать было негде, а его грязные дела действительно приносили огромные деньги, на которые мы и «шиковали» по местным меркам. Мама закрыла глаза на секунду, будто от мучительной головной боли. Хотя, полагаю, она была у неё каждый день. — Антон, не кричи, пожалуйста, — устало прошептала она, проводя ладонью по лбу. — Я не кричу, — но голос действительно сорвался на шёпот-скрип. — Мам, послушай. Яна хорошая. Она не… Не такая, как все тут. Она умная. И добрая. И, между прочим, дисциплинированная своей болезнью, и она со всем справляется. Почему я не могу с ней дружить? Просто почему? Я смотрел на неё, умоляя, но уже зная, что это бесполезно. Она всегда была на его стороне. Или на стороне тишины, что в нашем доме было одно и то же, — голое, бескомпромиссное подчинение отцовской воле. Но тут она подняла на меня глаза. И в них мелькнуло что-то живое — не страх, а усталая, материнская досада. — Потому что твой отец видит мир чёрно-белым, — тихо сказала мама. — И люди для него — либо свои, либо чужие. Её отец для него — чужой и даже опасный. Со всеми отсюда вытекающими... — Но это же бред! — всплеснул руками я. — Для тебя — да. Для таких, как он, это закон. Мама помолчала, задумчиво потрогала краешек скатерти. — Если бы он с ней познакомился поближе... — начал я осторожно. — Он не захочет этого, Антон... — А если она придёт сюда? Пока он на работе? Ты с ней познакомишься. Увидишь. А потом… Потом можешь ему сказать, что Яна... Что она хорошая. Мама смотрела на меня долго. Казалось, за её лбом в уставшем, расплавленном стрессом до состояния сыра мозге идут сложные, ржавые вычисления. Взвешивание рисков. Стоит ли ввязываться? Чем это грозит ей?.. — Он будет в бешенстве, — констатировала она. — Только если узнает сразу. А если ты его подготовишь… Осторожно. Ну или просто поставишь перед фактом, когда Яна уже будет тут. Мама вздохнула, снова принялась тереть уже чистые руки фартуком. — Хорошо, — неожиданно сказала она. — Позови её завтра. Он с утра уедет на склад, вернётся часа в четыре. В груди что-то ёкнуло — не радость, а скорее дикий прилив адреналина, какой случается, когда внезапно пропускаешь ступеньку на лестнице. — Правда? — Правда. Но, Антон… — её голос стал твёрже. — Если будет скандал — я в нём участвовать не буду. Ты сам всё затеял. Понял? Я кивнул, понимая, что это максимум, на что она способна. Нейтралитет с уклоном в мою сторону. Уже победа. Причем не сама худшая. Позвонить Яне оказалось сложнее, чем договориться с матерью. Я трижды набирал номер и сбрасывал, прежде чем услышал её голос — как сказал бы Рома, я просто зассал. Зассал, что я ей больше не интересен, зассал, что она не возьмёт трубку... — Алло? — Яна, это я, — выпалил я, отвернувшись к стене и чуть заслонив динамик трубки ладонью, будто кто-то мог подслушать. — Тоша! — в её голосе мгновенно ожила та самая теплота, от которой у меня приятно свело живот. — Ты где? Как ты? Я думала, ты… — Всё сложно, потом расскажу, — перебил я. — Я звоню с предложением. Не хочешь прийти к нам завтра? Днём. Мама хочет тебя увидеть. Официально. На той стороне повисла мучительная пауза. — Папа твой будет? — сухим голосом спросила девочка. — Нет. Уедет. Но… Он может вернуться раньше. Ещё пауза.Потом её спокойный, ровный голос произнёс: — Хорошо. Во сколько? — В час. И… Яна? — Да? — Спасибо. — Да мне то за что, это тебе за приглашение спасибо, — мягко сказала она. — До завтра. На следующий день с утра у меня тряслись руки. Я помог маме убраться, накрыть на стол, будто готовился не к визиту девушки, а к инспекции из военкомата, которой, между прочим, боялся как огня. Но до этого события мне было ещё далеко. Мама была молчалива, сосредоточенна. Иногда бросала на меня быстрые, непонятные взгляды. Ровно в час раздался звонок в дверь. Сердце провалилось в тазовую область. Я бросился открывать. Но не открыть означало расписаться в собственной трусости. Если сейчас не пойду против воли отца, то о Яне в принципе можно забыть. Ссыкло она точно не выберет. Яна стояла на пороге. И выглядела… Не так, как я привык. Не как в школе. На ней были широкие молочные брюки, не по-зимнему лёгкие, и такого же цвета пиджак, из-под которого выглядывал шёлковый топ винного цвета. Она казалась такой изящной, такой хрупкой, слишком нарядной и чужой в нашем тёмном, пропахшем старостью и сыростью доме. — Привет, — улыбнулась она, но в обычно сияющих карих глазах я угадал настороженность. — Привет. Заходи, — пробормотал я, отступая. Она разулась, аккуратно поставила ботинки. Я забрал у неё куртку и повесил на крюк у двери. Яна поправила лацканы пиджака и расчесала волосы перед зеркалом в прихожей. Движения её были собранными, чёткими. Я провёл её на кухню, чувствуя, как горит всё лицо. Мама стояла у стола. Она окинула Яну быстрым, оценивающим взглядом — конечно, девочка действительно слишком сильно отличалась от местных и слишком выделялась на фоне нашей искусственно созданной бедности. Однако лицо мамы всё же осталось непроницаемым. — Здравствуйте, — сказала Яна первая, чуть склонив голову. — Здравствуй, — ответила мама. — Садись. Чай будешь? — Да, спасибо. Если можно, без сахара, пожалуйста. — Яночка, приве-е-ет! — Оля почти запрыгнула на девочку от радости. — Как я рада, что ты снова к нам пришла! Яна одной рукой обняла сестру, а другой мягко потрепала её по светлым волосам. Мы сели. Наступило неловкое молчание. Мама разливала чай, звон ложек о фарфор казался оглушительным. — Так ты… Та самая Яна, да? — начала мама, ставя перед гостьей чашку. — Да, Яна Тихонова. — Вот, значит, о ком Антон говорит, что в технических науках хорошо разбираешься. — Да как все, — скромно ответила Яна. — Антон тоже старается. Он очень способный. Я сидел, уставившись в свою чашку, чувствуя себя экспонатом. Из отражения на меня смотрел загнанный в угол собственным страхом зверёк. Как же у меня сводило тело от напряжения... Разговор как-то пополз. Мама задавала вопросы — об учёбе, осторожно интересовалась здоровьем, спрашивала о планах после школы. Яна отвечала спокойно, вежливо, без панибратства, но и без заискивания. Говорила, что хочет стать географом. Что любит историю. Что у неё диабет, но это не помеха, а просто образ жизни. Оля тоже пару раз что-то спросила. Я уже не разобрал слов: в ушах слишком громко шумело море переполнявших меня эмоций. Я смотрел на маму и видел, как её напряжённость понемногу тает. Она даже улыбнулась пару раз — сухо, по-матерински. Казалось, всё идёт лучше, чем я ожидал. И тут в прихожей громко, с эхом, захлопнулась дверь. Послышались тяжёлые, знакомые шаги за стеной. Звяканье ключей, с силой брошенных на тумбочку. У меня всё внутри оборвалось. Мама замерла с кружкой в руке. Яна просто подняла взгляд на дверь, и её лицо не изменилось, только губы чуть сжались. Дверь в кухню открылась. Отец появился на пороге. Конечно, он прекрасно слышал наши голоса и не мог не заметить лишнюю пару обуви и чужую верхнюю одежду. Он был в «рабочих» вещах — полностью измятых и в пятнах. Кровь это, или просто производственные следы, я думать боялся. Лицо у него было усталое, небритое. Его глаза медленно обошли комнату: мама, я, Яна, Оля. Остановились на Яне. На её наряде. На пиджаке на стуле. На оголённых топом на бретелях плечах. Взгляд стал холодным, как лезвие. — У нас гости? — спросил он тихо. — Боря, это Яна, — поспешно сказала мама, вставая. — Одноклассница Антона. Пришла познакомиться... — Здравствуйте, — снова сказала Яна, глядя ему прямо в глаза. Не в пол, не в сторону. Прямо. Её голос был ровным. Он кивнул. — Как мило, правда мы уже однажды пересекались, — произнёс отец, не двигаясь с места. — А меня почему не предупредили? Я бы... Хотя бы подготовился. Он вошёл, прошёл к раковине, и демонстративно спиной к нам начал мыть руки. Мощная струя громко билась о железное дно. — Мы тут чай пьём, — продолжала мама, и в её голосе зазвучала та самая, привычная мне, вибрирующая нота страха. — Присоединяйся. Мама вскочила и суетливо принялась обслуживать отца — достала кружку и банку дорогого кофе, который в нашем доме пил только он. — Не стоит, — отец выключил воду, вытер ладони, обернулся. Он прислонился к столу, скрестив руки на груди, и посмотрел на Яну: — И что это за визит из вежливости? Антон пригласил? — Я сама хотела познакомиться поближе с родителями важного для меня человека, — солгала она без тени колебаний, но всё же от слов про важного человека щёки мои зарделись. — Антон много о вас рассказывал. — О да, — отец усмехнулся. — Наверное, много интересного. Особенно про мою… Работу. Воздух на кухне стал густым, как кисель. Я искренне не понимал, зачем отец это сделал. Обычно он никому не позволял поднимать тему его бандитизма, но сегодня сам выпалил Яне в лоб. Видимо, защитная реакция. Мама бессильно сжала край фартука. — Боря, — начала она тихо. — Яна очень воспитанная девочка. Мы тут… —Я вижу, какая она воспитанная, — перебил отец, его взгляд скользнул по её топу. — Одевается… Со вкусом. Не по-нашему, деревенскому. Питерский шик, да? Яна не опустила глаза. Она даже чуть подняла подбородок. — Просто удобная парадная одежда... — Конечно, удобная, — он кивнул, и в этом кивке была тонкая, ядовитая насмешка. — У вас там, в городе, все так ходят. Свободно. Никаких предрассудков! — наиграл восхищение отец и всплеснул руками. Я сидел, сжав кулаки под столом. Ногти впивались в ладони. Хотелось вскочить, закричать, заслонить Яну. Но тело было парализовано, как в худшем кошмаре. — Я просто хотела узнать, в какой семье растёт Антон, — продолжила Яна, и её голос оставался удивительно спокойным. — Он хороший человек. И вам есть, чем гордиться. Отец замер. Его густая чёрная бровь дёрнулась. Казалось, этот прямой, недетский комплимент застал его врасплох. Он ожидал слёз, оправданий, испуга. Но явно не этого. — Оля, иди в свою комнату, пожалуйста, — мягко направила сестру мама, проведя рукой по её спине. Сестра могла бы спросить, почему, но в этот раз она почувствовала сразу: отцовское терпение лучше не испытывать. Оля обняла Яну, крепко прижавшись к её груди, и быстро умотала на второй этаж. Ну вот, хоть кто-то спасся от надвигающейся бури. И, когда дверь в Олину комнату захлопнулась с тихим щелчком замка, отец продолжил. — Гордиться? — он проговорил это медленно. — Гордиться тем, что он врет? Что таскается непонятно где? Что связывается с… Он не договорил. Но недосказанный комментарий о профессии отца Яны повис в воздухе тяжелее любого оскорбления. Мама ахнула. — Борис! — Что, «Борис»? — он наконец оторвался от стола, сделал шаг вперёд. — Я что, не прав? Он соврал мне! И тебе соврал! А теперь ещё и втянул тебя в эту авантюру! И привёл сюда… Её! Чтобы я что? Расплылся в улыбке? Дал благословление? Безудержный поток отцовского гнева обрушился лавиной не на Яну, а на нас с мамой, но каждое слово отлетающими камнями било и по ней. Яна встала медленно, неспешно, взяла со стула пиджак. — Мне, пожалуй, пора, — сказала она тихо, но чётко. — Было приятно познакомиться, Карина, — мама всегда просила называть её просто по имени, она не признавала своего возраста. — Спасибо за чай. Она кивнула маме, потом повернулась к отцу. — Знаете, я, конечно, понимаю ваше недовольство. Вы волнуетесь за сына. Это правильно. Но… Судить человека, не дав ему шанса, — несправедливо. По отношению к нему. И к себе, как минимум. Она не ждала ответа. Надела пиджак, повернулась ко мне. В её глазах не было ни слёз, ни упрёка. Была твёрдая, взрослая грусть и абсолютное разочарование: чего ожидали, то и случилось. Моё семейство ничего другого выдать и не могло. —Пока, Тош. Я вскочил, чтобы проводить Яну и постараться извиниться — хотя бы попробовать. Я прекрасно осознавал, что она вряд ли когда-нибудь ещё к нам придёт. Девочка надевала ботинки, когда я вылетел в прихожую. — Яна, прости, пожалуйста, — виновато прошептал я, оказавшись рядом. — Ничего, Тош, всё в порядке, правда, — девочка шмыгнула носом, я попытался заглянуть ей в лицо, но она намеренно согнулась ниже, когда тянула вверх застёжку правого ботинка. Да там и проверять было не нужно: я сразу понял, что она плачет. Просто не показывает этого. Я бы тоже не показал. Плакать из-за таких, как мой отец... Унизительно. Но всё же сердце моё разрывалось от гремучей смеси сочувствия, ужаса и нежности. — Яночка, милая, не плачь, пожалуйста, — затараторил я, обнимая девочку. Она прижалась к моему плечу щекой, уронив на ткань рубашки пару слезинок. Я погладил её по лопаткам, стараясь вместить в этот простой жест как можно больше нежности. Я даже представить боялся, как ей сейчас больно, как обугливается со всех сторон её открытое миру сердце, как мой образ всё хиреет и хиреет в её глазах, растворяясь в бурлящем котле агрессии моего отца. — Всё правда в порядке, Тош, — Яна снова шмыгнула носом и провела под ним указательным пальцем. — Я действительно пойду. Позвони мне, как сможешь, пожалуйста. — Обязательно, — я обнял её ещё крепче. Яна обняла меня тоже, и по телу прошла безумная волна мурашек, а кожа под её ладонями начала гореть. Я выпустил девочку из объятий и потянулся к куртке, но она остановила меня рукой. — Не стоит провожать, Тош, спасибо. Я хочу привести мысли в порядок... Я слабо кивнул, поджав губы. — Будь осторожна только, пожалуйста, — мы снова заключили друг друга в объятия. Как же мне хотелось уберечь её от всего этого жестокого мира... Но я даже от собственного отца уберечь не смог. Я просто схавал его оскорбления. И даже не попытался защитить Яну... Какое же я чмо! — Прости меня пожалуйста ещё раз, — попытался откупиться от совести я, но Яна снова махнула рукой: — Всё бывает в жизни, надо привыкать. Я пойду, правда. Пока! И перед тем, как она скрылась за дверьми этого проклятого дома, я поймал её губы в мимолётном поцелуе, подарившем, как я хотел думать, нам обоим минутную радость от сегодняшнего вечера. Яна вышла. Её каблучки отчётливо постучали по брусчатке, щёлкнула калитка. В доме наступила тишина. Такая густая, что в ушах зазвенело. Я вернулся на кухню. Отец первым нарушил молчание. Он резко повернулся к маме. — Ты… Ты это видела? Этот тон? Эти глаза? Она же… Какая наглая! Учит меня жизни! — Она вела себя достойно, Боря, — вдруг тихо, но внятно сказала мама. Она не кричала. Она просто констатировала. Надо же, впервые сказала что-то поперёк отцовскому мнению. — Ты действительно был с ней груб. И крайне несправедлив. — Я?! — он задохнулся от возмущения. — Это в мой дом пришла эта… Эта барская дочка, разряженная, как на бал, и ты меня обвиняешь?! — Она пришла познакомиться с нами, — всё так же ровно сказала мама. — А ты встретил её, как врага народа. Потому что боишься её отца. Или самого себя. Я уже не знаю, Борь. Отец окаменел. Он смотрел на маму, будто видел её впервые. Его лицо покраснело, потом побелело. — Всё, — прошипел он. — Всё. Чтобы я больше не слышал. Ни слова! Никаких визитов! Никаких разговоров об этой дурной романтике! Кончатся каникулы — в школу и обратно! И точка! Он бросил на меня последний, ледяной взгляд и вышел, громко хлопнув дверью в спальню. Я сидел, всем своим существом вжавшись в стул. В горле стоял ком. Перед глазами стояло лицо Яны — с тонкими, влажными дорожками слёз от абсолютного разочарования во мне и моей семье. Мама медленно опустилась на стул напротив. Она выглядела измождённой. — Ну вот, — выдохнула она. — Поздравляю. Ты добился того, чего хотел. — Она же ничего плохого не сделала, — хрипло сказал я. — Я знаю, — неожиданно согласилась мама. — Она… Сильная. Слишком сильная для нашего болота. И поэтому он её так возненавидел с первого взгляда. Она поднялась, начала собирать чашки. Потом остановилась, не глядя на меня. — Больше не приводи её сюда. Ради её же спокойствия. Понял? Если она вообще согласится дальше общаться с тобой после этого... Я кивнул: конечно, я понял. Это поле боя. И первая атака провалилась. Но война не закончилась. Она только началась. И я был готов бороться за возможность быть с Яной. Только почему-то такие мысли посещали меня из раза в раз лишь тогда, когда отец уже успел наломать дров. В моменте со своей смелостью договориться я никогда не мог. И раз мама тоже допустила такую мысль, я осознал, на краю какой пропасти я стою. Вернее, уже почти провалился в неё. Нужно было смелость в крайние сроки. А на стуле, где висел Янин пиджак и где сидела она сама, остался лёгкий, едва уловимый запах её духов — восточных, тёплых, неуместных в этом прокисшем воздухе. Я закрыл глаза и вдохнул его, как глоток кислорода перед долгим погружением на дно. Как же ей сейчас больно...