Твоё тепло.

От лица Яны

Такого я в своей жизни точно ещё не видела. И, быть честной, больше и не хочется. На посёлок внезапно обрушился ливень. Небольшие сугробы недавнего прошлого размыло, смешав снег с землёй. Несчастные молочные брюки впитывали всю эту грязь, какая только попадалась мне на пути. Такая же тряпка внутри меня впитала все помои, вылившиеся изо рта отца Антона. Его голос гнался за мной. Это сквозь зубы сказанное, пропитанное брезгливостью и злостью: «Питерский шик, да?». Да. Пизда. Мне хотелось обернуться и крикнуть что-то острое, ядовитое, кулаки наливались кровью и энергией, готовые вот-вот съездить кому-то по лицу, только попадись мне этот кто-то на пути. Но я лишь посильнее затянула шарф и спрятала нос в воротник куртки. Пошёл ты на хуй, идиот. Такой агрессии к людям я не испытывала никогда. Это как бешенство: тебя укусили, и ты заразился. Дома пахло лавровым листом и ещё какими-то специями. Папа стоял у плиты, помешивая что-то в кастрюле. Он обернулся, увидел моё лицо — и рука его с ложкой замерла в воздухе. — Яночка? Что случилось? Я быстро скинула верхнюю одежду, бросила на стул пиджак и наконец-то присела и вдруг поняла, что я ничего не соображаю: то ли перед глазами у меня двоилось от стресса, то ли у меня руки действительно дрожали. — Сходила в гости, — настолько обыденно сказала я, что голос прозвучал странно, будто не мой вовсе. — К Антону. Папа выключил плиту. Подошёл, взял меня за плечи. Его большие, шершавые ладони были настолько тёплыми, что почти обожгли обнажённую топом кожу. — И? — спросил он тихо, уже понимая по моим пустым глазам, что «и» — ничего хорошего. Я попыталась улыбнуться, но губы не слушались. — Его отец вернулся пораньше. И… Естественно, не обрадовался. Я не стала вдаваться в подробности. Не стала пересказывать эти колкости, этот взгляд, сканирующий меня с ног до головы, будто я не человек, а подозрительный предмет в метро, который нужно вот-вот обезвредить. Но папа всё прочёл между строк. Его лицо стало жёстким, каменным. — Оскорбил тебя? — Нет, — быстро сказала я. — Нет, ничего такого. Просто… Было неприятно. Попыталась солгать я, но тут из глаз предательски потекло что-то горячее. Я резко отвернулась, потёрла лицо кулаком. Дура. Совсем раскисла. И из-за кого? Из-за неуверенного в себе взрослого дядьки?.. — Эй, эй, — папа мягко развернул меня к себе, обнял. Я уткнулась лбом в его грубый свитер, пахнущий сигаретами и одеколоном. — Тише, солнышко. Всё, выдыхай. Я не плакала навзрыд. Просто сидела, прижавшись к нему, и скулы ныли от того, что я сжимала зубы. А слёзы текли сами, тихо, противно, как вода из лопнувшей трубы. И чем сильнее я пыталась их сдерживать, тем больше начинала болеть голова. — Он такой… Злой, — выдохнула я в его свитер. — Даже невменяемый. И Антон сидел, весь сжавшийся как побитая собака. И я ничего не смогла сделать. Ничего, пап, понимаешь! — я оторвалась от отцовской груди и посмотрела на него: — И Антон тоже поперёк ему ничего сказать не может! Папа гладил меня по спине размашистыми кругами. — Ты сделала главное: ушла с достоинством. Хамлу не нужно отвечать. Ты молодец. Мы посидели так минуту, другую. Потом он отвёл меня в гостиную, усадил на диван, принёс мне глюкометр и стакан воды. Просто без слов. Он всегда так — когда мне плохо, он не говорит лишнего. Просто делает то, что нужно. В этом мы с отцом всегда идеально понимали друг друга. Я измерила сахар. Цифры были высокие. Оно и понятно — стресс. Вздохнула, ввела инсулин. Папа сидел рядом, смотрел куда-то в окно, на умирающий зимний вечер. Его профиль в полутьме казался вырубленным из гранита. — Пап, — тихо сказала я, убирая шприц-ручку в футляр. — Этот… Борис Петров... Чем он занимается? Папа медленно повернул ко мне голову. В его глазах промелькнула настороженность. — Зачем тебе это, Яночка? — Я хочу понять. Почему он такой. Может, ему… Тяжело. Может, у него на это недовольство свои причины. Я сама не верила в эти «причины». Но хотелось найти хоть какое-то объяснение его нездоровой агрессии. Не оправдание — а именно объяснение. Чтобы злость не съедала и меня тоже изнутри. Папа вздохнул, потер переносицу. Потом встал, подошёл к окну, закурил, приоткрыв форточку, что было весьма странно: папа никогда не курил в комнатах. Но видимо сегодня особые обстоятельства. Дым медленно вытягивало на мороз. — Петров — типичный продукт своего времени, — начал он, не глядя на меня. Голос у него стал таким, каким он говорит о работе — сухим, без эмоций. — Начал в конце восьмидесятых с кооперативов. Потом пошли «крыши», откаты, чёрный нал. Не самый крупный, но хваткий. И жадный. Он затянулся, выпустил дым. — Проблемы у него начались, когда на его зону стали претендовать другие. Посерьёзнее. Обычная история для тех лет — или уходишь в тень, или тебя уводят в лес. Он выбрал первое. Смотался сюда, в эту глушь, лет… Пять, что ли, лет назад, наверное... Восстановил этот дом в лесу, заплатил за тишину. Короче, залёг на дно. Я слушала, и картинка складывалась грязная, серая, как в популярных ныне криминальных сериалах. Но это была реальность. Реальность отца Антона. И самого Антона в том числе. — Он сейчас в деле? — спросила я и тихо подошла к отцу сзади. Сама я не курила из-за диагноза, но будь моя воля — затянулась бы прямо сейчас вместе с отцом. Но пришлось довольствоваться пассивным курением. Когда отец снова выдохнул дым, я активно втянула его ноздрями. — Формально — нет, — продолжил папа, захлопнув форточку и повозив окурком туда-сюда по дну стеклянной пепельницы. — Держит какой-то склад, полулегальную торговлю. Но по большому счёту… Он просто боится. Боится, что его найдут эти московские «шишки». Боится, что кто-то из местных под него начнёт копать. Поэтому он такой параноик. Поэтому и смотрит на каждого чужого, как на угрозу. Папа обернулся, посмотрел на меня. Его лицо в свете уличного фонаря выглядело усталым. — И я для него — угроза вдвойне. Потому что я в форме. Потому что я, теоретически, могу начать эти ямы рыть. Хотя мне он, откровенно говоря, абсолютно не интересен. Так, мелкая сошка, которая уже отыграла своё. — А он… опасный? — спросила я почти шёпотом. — Для своей семьи — да, — папа взял пепельницу, чтобы потом почистить, и хохотнул. — Для окружающих… Скорее жалкий. Загнанный в угол зверёк, который кусается от страха. Мы подошли к дивану, сели рядом, и папа, отставив пепельницу на тумбочку, взял мою руку в свои. Его ладони были такими же тёплыми. — Понимаешь теперь, почему он так отреагировал? Ты для него — не просто подружка сына. Ты — дочь мента. Ты — глаза и уши того мира, от которого он бежит. Его реакция — не на тебя. Это животный страх. Я кивнула. Конечно, я всё понимала. Но от этого не становилось легче. Потому что Антон-то жил внутри этого страха каждый день. — Как ты думаешь... — я уставилась в одну точку и взгляд расфокусировался, — он его бьёт? — спросила я, и голос дрогнул. Папа помолчал. — Не знаю, — он вздохнул, пожав плечами. —Думаю, что нет. Но есть вещи пострашнее тумаков, Яна. Унижения. Постоянный контроль. Атмосфера, в которой нельзя дышать. Это калечит не хуже, поверь мне. Я закрыла глаза. Перед ними стоял Антон — на этой проклятой кухне, сжавшийся, с глазами, полными молчаливой паники. Мой Антон. Который умел быть таким тёплым и искренним, когда расслаблялся. Который целовал меня в щёку так неловко и нежно. Которого я любила всем сердцем. С которым я... Мысли поехали громким паровозом дальше, щёки начали заливаться краской от осознания, что ещё было между мной и настоящим, моим, Антоном. — Я не могу его бросить, пап, — прошептала я. — Не могу. Я люблю его... — Я и не говорю бросать, — папа обнял меня за плечи, притянул к себе. — Говорю — будь осторожна. Ты сейчас входишь в чужую войну, в которой нет правых. И летят там осколки, Яночка, очень острые. Не дай им себя порезать. Я прижалась к нему, слушая стук его сердца. Твёрдый, ровный, как метроном. В этом доме было безопасно. Здесь пахло супом и чистотой. Здесь не было страха. — А если… Если я хочу помочь ему? Как мне преодолеть гнев его отца? Папа вздохнул. — Помочь можно, только если человек сам хочет из своего кошмара выбраться и готов за это бороться. А бороться — это же страшно. Это значит идти против своего отца. Против привычного, пусть и нездорового, уклада жизни. Просто так на это мало кто решается. Он помолчал. — Но если кто и сможет его на это сподвигнуть… То это ты. Ты у меня упрямая. И сильная. Слишком сильная для своих лет, честно говоря. В его голосе прозвучала грусть. Как будто он уже прямо сейчас в своей голове видел, во что мне предстоит окунуться, и ему от этого было больно. Мы сидели так ещё долго, пока за окном совсем не стемнело. Потом папа пошёл доготавливать ужин. А я осталась лежать на диване, смотрела в потолок и думала. Думала о страхе. О том, как он гниёт изнутри, превращая людей в монстров. Думала об Антоне — заложнике этого страха. И где-то глубоко, под слоем усталости и обиды, зрело тихое, твёрдое решение. Не бросить его — ни в коем случае. Не отступить. Но и не лезть напролом, как дура. Просто... Найти свой путь. Папа позвал меня к столу. Я встала, поправила спутавшиеся волосы. Посмотрела на своё отражение в тёмном окне — бледное лицо, красные глаза. Ничего другого я и не ожидала увидеть. Ничего. Завтра будет лучше. Завтра я придумаю, как быть. А пока — надо просто поесть. И просто продолжить жить, смотря на мир через позитивную призму. Потому что это и есть самое сильное оружие против всего того ужаса, что живёт в доме Петровых. Просто жить. Достойно. Несмотря ни на что. Я пошла на кухню, где горел свет и пахло домашней едой. Где меня ждал папа. Где было моё тепло, которым я, может быть, когда-нибудь смогу согреть и отца Антона тоже.