На краю беспокойного моря

Сергей

      Все напряжение и волнение остались позади. Рассказанная история принесла облегчение, а слова Димы вернули уверенность. И все же Сережа не мог отделаться от мучительного ощущения, что где-то кроется подвох: красивая картинка развеется и перед глазами появится устрашающая реальность, где красивые лица аристократии исказятся насмешливой улыбкой.       Паранойя притуплялась шампанским. Сережа решил, что это необходимо, хотя и выпивать не было никакого желания. Он потреблял бокал за бокалом, пока воспоминания о прошлом не вернулись в темный уголок сознания, оставляя место для радости здесь и сейчас. Мужчина не отказывал себе в удовольствии потанцевать. Сережа волочился за одинокими дамами, а потом кружил их по всему танцевальному залу, непременно осыпая каждую обольстительными комплиментами. И все же каждый раз он возвращался к Диме, находя его компанию приятной и успокаивающей. – София отлично танцует, несмотря на то, что она столь же взволнована, сколько был взволнован ты той ночью, – рассказывал Сережа после танца, переводя взгляд с Димы на Софию и обратно. – Для нее это первый бал, – рассудительно отвечал Дима, а Матвиенко чувствовал на себе его пристальный взгляд. Тогда он сделал жадный глоток из бокала и сосредоточился на парах, чтобы не отвечать зрительным контактом. – А ты сегодня танцевал? – Сережа интересовался невзначай, стараясь придать голосу как можно больше легкости и спокойствия. Пальцем он постукивал по бокалу, улавливая ритм. – Пришлось. Рома представил меня родственнице Ольги, и я осмелился пригласить ее на танец. – Она тебе понравилась? – неожиданно для себя поинтересовался Сережа. Осознание неоднозначности заданного вопроса застало его врасплох, и он почувствовал, как тело вспыхнуло от смущения. Чувство неловкости захотелось утолить с помощью внушительного глотка напитка. – А тебе понравились все те девушки, с которыми танцевал ты? – вопросом на вопрос отвечал Дима, а его голос звучал странно и непривычно. – Я бы лучше танцевал с тобой, чем вновь вернулся к ним, – на эмоциях возразил Сережа, поднимая взгляд к Диме. – Наш танец был так плох, что ты сравниваешь его с не самой приятной компанией? Из двух зол ты выбираешь меньшее?       Сережа шагнул назад, потеряв не только эмоциональное равновесие. Он запоздало осознал, что его слова – совершенно не то, что вертелось у него в голове. Охватившее жгучее желание внести ясность в разговор заставило поймать Диму за локоть, приблизиться широким шагом и выпалить: – Да даже если бы я выбирал не из зол, я бы выбрал этот танец. Потому что это было так… – он судорожно соображал, заглядывая в глаза Позова, наполненные томительным ожиданием. Нужное слово вертелось на языке, но было слишком неуловимо. – Невероятно? – поспешил помочь ему Дима. – Потому что все вокруг стало неважным в тот момент. Мы думали о танце и о компании друг друга, не занимая голову иными, не самыми важными мыслями. Смог бы я описать тот момент такими словами? Конечно нет. Но Дима подобрал, кажется, то, что я действительно ощущал. Может он залезает ко мне в душу, выворачивая ее содержимое? Порой я не знаю ответов на свои вопросы, а он – знает. Все знает, словно для него мои тайны открываются по щелчку пальцев.       Музыка казалась глухой и тихой. Привычный людской гам тонул в громких мыслях. Сережа будто бы вновь перенесся в ту ночь, когда его разум был всецело занят Димой. Ничего не важно. Он открыл рот, чтобы подтвердить мысли Позова, выпалить, что чувствовал то же самое, но знакомый голос вернул в реальность и лишил почвы из-под ног: – Милые бранятся – только тешатся. О чем споры? Не поделили любезных мадемуазель? – с равнодушной нахальностью интересовался Стахович. – Прошу прощения, что прервал ваши выяснения отношений. – Шел бы ты, – пробурчал под нос Сережа, обнимая себя руками из-за нахлынувшего разочарования. Он отвернулся к танцевальному залу и метался взглядом от пары к паре, не стараясь разглядеть смазанные лица. – А я бы и пошел, да вот счел, что пора вернуть долг, – в голосе читалась насмешка, от которой к горлу подступил липкий ком. – Тогда меньше слов, Алексей, – послышался строгий голос графа Позова, и Сережа глянул на него краем глаза. – Мне кажется, что ты стал излишне меркантильным, брат, – задумчиво потянул Стахович. – Уж не в том ли дело, что твоя охрана просит большую оплату? – Сережа заметил, как мужчина кивает в его сторону. – Да я бесплатно тебя, подлеца, обратно в Англию верну. Пусть там твои выходки и терпят, – он засучивал рукава, надвигаясь грозовой тучей на Алексея. – Оставь, – Дима положил руку на грудь Сережи и отодвинул назад, награждая спокойным, даже излишне нежным взглядом. Матвиенко смог остановиться только благодаря ему. На месте он ожидающе поглядывал на Позова, вслушиваясь в то, что он предпримет. – А мне кажется, что тебя испортило твое состояние, деньги. Пойдем со мной в кабинет. Уверен, что нам стоит поговорить.       Вдвоем они медленно удалялись. Стахович закинул руку на плечо Диме, словно они давнишние приятели, выходящие после кабака. Сережа остался стоять на месте. Он провожал их тяжелым взглядом, не понимая, почему разочаровывающая досада так плотно обосновалась в груди, сдавливая дыхание.       Чужой смех, звонкий и жизнерадостный, вернул мужчину в реальность. Сережа тут же сорвал с себя галстук-бабочку, надеясь, что от этого будет легче дышать; расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке – а вдруг будет не так жарко и душно? Увлекшая компания девушек позволила оставить инцидент, а алкоголь приглушил давящие эмоции.

Это как раз то, о чем говорил Антон. Я отдыхаю головой.

Дмитрий

      Деньги были на руках, однако спокойствия от этого не прибавилось. Ни душевного умиротворения, ни облегчения – ничего не случилось, когда Дима закрыл их в сейфе. Сидя на рабочем кресле, Позов прикрыл глаза. Музыка едва доносилась до отдаленного кабинета, потому он мог насладиться привычной и приятной тишиной.       Если бы не София, Антон и Сережа, я бы ни за что не спустился вниз. Шум, общение, смех и танцы ужасно утомляют. Скоро торжественный ужин, а я не чувствую в себе сил быть гостеприимным хозяином. Но, очевидно, никто не должен этого заметить. Мои слабости должны остаться в голове. Они – только мысли, которым нет места в моей социальной жизни.       Перед прикрытыми глазами мелькали неуловимые картинки, частым фигурантом которых был Сережа. Приятно было чувствовать, что он помогает безропотно покинуть зону, где Дима ощущает себя комфортно. Матвиенко мотивировал и наполнял силами. Эта его способность оставалась главной загадкой для Димы. «Почему он влияет так?» – вопрос, над которым Позов ломал голову, как над сложнейшим ребусом в жизни.       В кабинет настойчиво постучали. Дима распахнул глаза, похлопал себя по щекам и выпрямился. Для остальных он полон сил, энергии, возможностей и энтузиазма. – Войдите, – привычным требовательным тоном приказал Дима.       В дверь протиснулся худощавый и высокий Евгений. Он тут же сложил руки, облаченные в белые перчатки, в замок и смиренно опустил голову, показывая макушку, поддернутую сединой. – Ваше Сиятельство, прошу простить за беспокойство, – начал тот с тихих и скромных извинений. – В дверях стоит некая Елизавета Вяземская. Она просит разрешения на вход, однако девушка не значится в списке приглашенных. – Я подойду, – незамедлительно решил Дима, поднимаясь с места. Он надеялся, что память его подводит и на деле к нему заявился другой человек, но необходимо было проверить.       Уверенно спустившись со ступеней, торопливо протиснувшись мимо гостей, поймав в поле зрения смеющегося Сергея, Дима достиг дверей и вышел на улицу, заметно темнеющую в поздний час. На веранде устроилась хрупкая девушка, что куталась в светлую меховую модную шубку. – Неслыханно, – причитала она. – Не пустить даму внутрь! – От лица хозяина торжества прошу у Вас прощения, – проговорил Дима, опираясь на трость. – Однако смею заметить, что у Вас, Елизавета, нет приглашения. – И что же? – девушка повернула к Позову возмущенное лицо, сдула светлую прядь и недовольно фыркнула. Тем она не оставила сомнений: это именно та Лизонька, что участвовала в инциденте с Сережей. – Зато у меня есть причина! – Не нужно кричать. Я Вас слышу, – терпеливо сказал Дима. – Расскажите мне о своей причине.       Поерзав на плетенном стуле и поправив модную шляпку, Лизонька гордо вздернула нос. Аккуратные руки она сложила на колено и, выдержав драматичную паузу, начала говорить: – Господин Позов, это просто смешно. Я считаю, что где-то в Вашем имении от меня прячется мой мужчина! – снова подняла голос Лизонька. – Вы ведь общаетесь. Пригласили его?       Дима сдержался, чтобы не расхохотаться в голос от громкого заявления. Он больше мой мужчина, чем ее. Однако Позов сохранил подобающее заинтересованное выражение лица, переступил с ноги на ногу и нарочито небрежно пожал плечами: – И что с того, если Сергей здесь? Если он прячется, то, довольно очевидно, что он имеет неудовольствие общаться с Вами. А потому у меня нет никакого резона для того, чтобы впустить Вас и портить ему торжество.       От возмущения Лизонька поднялась со стула, чуть было его не свалив. Она задыхалась в затянутом корсете, всплескивая руками. Казалось, что в блеклом освещении можно заметить красноту ее лица. – Неужели Вы не понимаете? Мне нужно узнать о причинах! Серж не возвращается домой с тех пор, как убежал от меня, – не желая ничего объяснять, девушка бойко двинулась к дверям, но Дима перегородил ей дорогу. – Мерзавец, – злобно выплюнула она, испытующе рассматривая хозяина имения. – Быть может, – спокойно подтвердил Дима, сжимая крепче рукоять трости. – Однако у меня все еще полное право не пускать Вас. На том и порешаем. Когда Сергей сам решит, что испытывает желание ответить на все вопросы, тогда вы сможете поговорить. А до тех пор, увольте, – на этой ноте Позов хотел было покинуть девушку, но, сделав шаг, остановился и, не оборачиваясь, проговорил: – Посоветую Вам оставить его в покое. Он явно не думает о Вас и не переживает о разрыве. Прощайте, Елизавета.       Лакей открыл перед Димой двери. Внутри его встречал теплый свет и живость вечно одинокого, печального имения. Только сейчас граф поймал себя на мысли, что ему нравится: гости веселятся и отдаются моменту, а он может быть сторонним наблюдателем, перенимающим их радость. Пускай они будут счастливы здесь, чем за порогом их будут ожидать призраки прошлого, ненасытные и терзающие.       Взгляд Димы приковался к Сереже. К такому беззаботному, говорливому, обольстительному, окруженному компанией и дам, и мужчин. К такому настоящему, теплому и уютному, когда ему удается увлеченно слушать собеседника. Улыбка и смех Матвиенко заразили Диму, наградили спокойствием и уверенностью – он все сделал правильно.       Благодаря Сереже Дима стал беззастенчиво улыбаться.

Антон

      Торжество осталось позади. Танцевальный зал, в котором кучка людей сгрудилась у рояля, Антон преодолел уверенными широкими шагами. Он взобрался на лестницу, и второй этаж, погруженный в легкий полумрак, вместе с вопросом Арсения, на время лишили его решительности. – Куда мы идем? – с незнакомым спокойствием интересовался тот. – А ты не узнаешь это место? Полагаю, что ты представляешь, как устроено имение, раз забрался ко мне в спальню, – резко ответил Антон, ускоряя шаг, чтобы не попасться на глаза дворовому составу.       Остановившись у нужной двери, Антон сгреб Арсения за мундир и грубо толкнул внутрь, будто тот мог куда-то сбежать. Однако на деле мужчина спокойно прошел внутрь комнаты и поправил смятую одежду, поглядывая на хозяина комнаты исподлобья. – Считаешь, что можешь появляться как ни в чем не бывало после того, что сделал? – начал разговор с нападок Антон, едва держащий себя в руках. Он обходил внимательного Арсения по кругу, ожидая ответа. – А что мне должно было помешать? – Попов запрокинул голову к потолку и спрятал руки за спину. Надменности не было ни в голосе, ни в выражении лица. – Ты же считаешь, что я достаточно наглый и безумный для этого, – его слова породили неудержимый всплеск эмоций. Это невыносимо!       С неожиданным для себя остервенением Антон пригвоздил Арсения к стене и грубо стянул солдатский галстук, притягивая к себе так, что сбитое дыхание последнего опаляло кожу лица. – Ты смеешь меня еще обвинять в том, что я неправильного о тебе мнения? – от негодования голос Антона стал выше. – Знаешь, Сережа рассказывал мне о твоей иной стороне, и мне даже хотелось узнать ее, потому что я видел много боли в твоих глазах цвета беспокойного моря. О, мне правда казалось, что ты никогда не испытывал покоя! Но знаешь что, Попов, – Шастун глядел ему в глаза, стягивая галстук плотнее в кулаке. А Арсений не смел сказать и слова. Привычная ухмылка теперь была сжатыми в линию губами, побелевшими, слегка дрожащими. Во взгляде офицера было слишком много понимания, и Антон невольно поймал себя на мысли, что, кажется, он перегибает. – Пока ты ведешь себя подобным образом, представляясь напыщенным и разбалованным графом, у которого нет понятий о совести и морали, – мне все равно, что у тебя внутри. Я буду судить по поступкам, Попов. – Антоша, прости, – вымолвил Арсений, жмурясь от боли. Это короткое извинение заставило неприятно дрогнуть нутро Антона. Попов, ты издеваешься?! Конечно, тебе это свойственно. Шастун ослабил хватку, но продолжал глядеть на того с требованием. – За что мне тебя прощать, м? – Прости, что был несправедлив по отношению к тебе, – холодные ладони Арсения стиснули дрожащую руку Антона за запястье. Он прятал глаза, будто бы взглянуть на Шастуна – выше его сил. – Извини, что наше знакомство показало лишь мои худшие качества.       Извинения точно попадали в сердце Антона. И он хотел бы верить в раскаяние, просто от того, что привык видеть лучшее в людях и давать им шансы, потому Шастун приподнял подбородок Арсения, заставляя его взглянуть себе в глаза, вернуть внимание. С недовольным выдохом и заметным протестом, но Попов все же сосредоточился на лице гусара. Глаза Арсения говорили куда больше, чем слова. Антон больше не смел допустить мысли, что все это очередная игра. – Почему вдруг?.. – задавался вопросом он. Слова не строились в предложения, а мысли были путанные и граничащие с абсурдом. – Почему? – Арсений горько хмыкнул. – Было время подумать. – Подумать? Так значит тебе нужно висеть на волоске между жизнью и смертью, чтобы расставить свои приоритеты? – едко бросил Антон, вновь сжимая в кулаке галстук мужчины. – Ты знал? – Конечно. Мне Дима рассказал. Я хотел убедить себя, что мне все равно, но несколько раз я все же, проходя мимо твоего дома, интересовался у хозяина о твоем здоровье, – Антон усмехнулся на широко распахнутые от удивления глаза Арсения. – Сейчас ты все равно выглядишь так, будто тебе никто и никогда не отказывал. Поздравляю с выздоровлением, симпатяга. – Антон, – неопределенно позвал Арсений, но тот перебил его: – Я тебе все сказал. Знаешь, будет лучше, если ты пропадешь из моего поля зрения, – грубо прошептал Антон, а внутри сердце сдавило тисками. Дальнейшие слова не отличались уверенностью. Воздуха не хватало, а вдохнуть не было возможности. – Прова…       Не договорив резкое «проваливай», Антон томно замычал, почувствовав внезапное прикосновение чужих горячих губ. В напористом и требовательном поцелуе Арсений устроил руки на лице Антона, нежно и мягко поглаживая легкую щетину большими пальцами. Шастун и хотел было бы отринуть, но пьянящее наслаждение накрыло его с головой, отключив возможность разумно и трезво мыслить. Он шагнул назад, теряя равновесие, ведь колени предательски задрожали, а ноги стали ватными, словно по ним пустили разряды тока. В затылке приятно покалывало, а из-за шума кипящей крови Антон едва различал чужое дыхание. Воспользовавшись моментом, Арсений живо толкнул его на стоящую позади кровать. – Что ты делаешь? – Шастуну хватило сил, чтобы тяжело выдохнуть вопрос и возвести глаза к подходящему Арсению. Он казался силуэтом в плывущей комнате, – манящим, таинственным и привлекательным. Офицер, резким жестом стягивающий галстук и бросающий его на пол, разжигал, возбуждал в Антоне отвратительные, как ему казалось, желания. – Исправляю свои ошибки, – отвечал Граф, становясь коленями на край кровати и нависая над растерявшимся Антоном. Он расставил руки по разные стороны от слегка трясущегося от предвкушения и страха тела Шастуна и наклонился к его лицу. – Скажи, за это время ты успел признаться себе, что тот поцелуй был не просто жестом для того, чтобы удивить меня? – вкрадчиво интересовался Арсений. От взгляда становилось невыносимым оставаться на одном месте. – Тебя температурит? – обжигающий шепот Арсения наградил все тело мурашками. Взгляд Антона метался по комнате, в попытках зацепиться за что-то кроме нависающей фигуры. – Я говорил тебе не впутывать меня в твои влажные мечты!       И Арсений на то как-то иначе – мягко и кротко, слегка приподнимая уголки губ, – улыбнулся. Иная сторона? Неужели это проявление того, о чем говорил Сережа? Антон засмотрелся, как на впечатляющие красотой горы, как на объемные облака, принимающие различные формы, как на облизывающие берег волны, – так он глядел на губы Арсения, не нарушая продолжительного молчания. Ему захотелось приподняться на локтях, отказываясь от последних сантиметров личного пространства. А все потому что в голове набатом гудела навязчивая мысль: может он был излишне пьян, а может все дело в многодневном расставании, во время которого он успел заскучать, как скучают без дела, и соскучиться, как скучают по необходимому человеку. Конечно, Антон пообещал себе разобраться с этим потом, ведь сейчас все, о чем он может думать – как прыгает взгляд Арсения, нескрываемо и нагло оглядывая его с головы до ног. – Мне сказали, что действовать в эмоциях – дорога в никуда, – прошептал Антон, жадно выхватывая внимание заинтересованного Арсения. – А я привык. И сейчас не готов включить разум, – он хмыкнул, потянув дрожащую руку к губам Арсения с опаской и нерешительностью, на что мужчина одобряюще кивнул. Шастун невесомо провел большим пальцем по чужим шершавым губам, затаив дыхание в этом неторопливом действии. – К чему меня это приведет? – Узнаем, – коротко ответил Арсений, поглядывая на Антона тем же изучающим взглядом. Он позволял касаться себя, двигался на встречу к пальцам и шумно дышал через рот, горячим выдохом опаляя пальцы гусара. – Ты еще не исправил то, что хотел? – Антон боялся услышать ответ и этот страх, как ему показалось, отразился в голосе, или то было обычное возбуждение, накрывающее волной всякий раз, когда Арсений облизывал сохнущие губы языком. – Исправил, – кивнул Арсений. Слова отозвались в сердце легким уколом, словно оно предвещало скорое расстояние. Как он может уйти? Вновь оставит меня в таком состоянии? Арсений, конечно, мне ничего не должен... – Но я бы хотел остаться и провести с тобой больше времени. Здесь.       Вместе с облегчением Антон почувствовал, что не в силах больше поддерживать разговор с внутренним более сдержанным «я», легкое окрыление смешалось с характерной безрассудностью, пускающей по венам адреналин. Он резко запустил руки в волосы Арсения, крепко стянув их на затылке, и впился в губы. Шастун торопился, боясь, что в короткий миг ему не удастся испытать весь спектр эмоций. Вдруг все закончится или окажется сном? А ведь ему сейчас хорошо. – Ты спешишь, – прошептал Арсений в губы, переводя дух. Он прислонился лбом ко лбу и жмурил глаза, ощущая, как длинные пальцы Антона стягивают его локоны. – Разве ты не за этим пришел? Не этого ли ты хотел? – Антон даже себе показался резким и требовательным, но бушующие внутри эмоции не удавалось унять.       Непродолжительной паузой Арсений обозначил, что подбирает нужные в этой ситуации слова. Прежде чем ответить, мужчина возвел глаза к Антону, поразив его мудростью и спокойствием вкупе с видимым желанием: даже в мрачной спальне, где свет оставался лишь у окон, было видно что-то дьявольское и томное. Он заговорил хриплым, надломленным голосом: – Представлял, но, Антон… – Антону было достаточно того, что он услышал. Арсений представлял. Юноша перебил его: – Тогда сомкните Ваши уста, любезный, пока я не передумал, – шутливо обратился он, прежде чем уложить Арсения на бок и ловко забраться на выпрямленные ноги.

Арсений

      Он чувствовал, как ширится его улыбка; чувствовал, что без стыда заглядывается на Антона, который взгромоздился поверх него; чувствовал, что ускоренный сердечный ритм отдается в горле; чувствовал, что пальцы на руках приятно покалывает. Арсений чувствовал слишком многое, удивляясь самому себе. Когда в последний раз его сердце не оплетали терновые ветви, а сам он не источал желчь и яд, в попытках защититься от мира? Давно. Попов и не вспомнит, однако сейчас ему не до этого.       Перед ним Антон скинул парадный доломан и ментик, оставаясь в одной тонкой рубашке, но и ту Арсений поспешил отправить вслед за ненужными предметами одежды. Торопливо, эмоционально, по-ребячески страстно. Граф беглым взглядом оценил открывшееся перед ним худощавое тело юноши, между тем имеющее рельеф. Антон был жилистым. И пускай о больших мышцах не было и речи, но физическая подготовка оказалась различимой.              Арсений прильнул к шее и, оставляя влажную дорожку, поднялся к уху, тихо выдохнув на мокрый участок кожи, когда Антон вцепился в плечи, задевая рану. Ему было больно, но показывать это совершенно не хотелось, руководствуясь соображениями о том, что этим можно напугать Шастуна. Арсений потерпит – ему не впервой, а Антон, кажется, скрасит любое неприятное ощущение.       Талию юноши Арсений стиснул в руках, крепко и желанно, надеясь почувствовать жар тела. Прижал к себе, подтягивая с ног на живот, и вновь коснулся приоткрытых, точно для него, губ.       То, как Антон всякий раз глядел на него, сносило крышу. Вожделение, смешанное с восхищением, и легкая растерянность, умиляющая еще больше в совокупности с растрепанными на голове кудрями. Шастун податливо извивался в руках Арсения, двигался на встречу его движениям, подставлял ему открытые участки тела, нескрываемо наслаждаясь подаренными поцелуями. Он раскачивался на животе Графа, задирая единственную рубашку, что осталась на вспотевшем теле, – мундир, как полагается, отправился следом за одеждой Антона. – Все хорошо? – заботливо поинтересовался Арсений, касаясь мокрыми губами мочки уха, пока свободная рука поправляла спавшую на лоб Антона прядь. – Кажется, лучше не бывает? – больше спрашивал, чем утверждал Антон. Зажмурив глаза, он запрокинул голову, из-за чего изящно двигающийся без конца кадык открылся взгляду Арсения. – Кажется, – рокочущим смехом отреагировал на откровение Арсений и, не дожидаясь ответа, вернулся к чувствительной шее юноши.       Тихое сопение, легкое мычание, свидетельствующее о наслаждении, разносилось по комнате. А у Арсения внутри все переворачивалось и дрожало, когда среди чуть слышных стонов, он различал свое имя на выдохе. Попов не смог бы остановиться даже при большом желании – юноша одурманил его, ударил в голову, как градус.       Когда Антон прильнул к его животу, заранее задрав рубашку, Арсений и вовсе потерял связь с внешним миром, ощущая только свою горячую плоть, влажный и быстрый язык Шастуна на ней и тянущее давление внизу. Чужие ладони вцепились в брюки и неаккуратно, торопливо стягивали их вниз, оголяя возбужденный член. Арсений завороженно наблюдал, как юноша методичным, любопытным взглядом осматривает открывшийся половой орган, а внутри от его желания воспламенилось все сильнее. – Антош, – Граф поднялся к его лицу и обхватил ладонями щеки. – Ты когда-нибудь был с мужчинами? – он интересовался так тихо и аккуратно, стараясь не спугнуть. – Однажды, – неопределенно ответил тот, поднимая глаза к Арсению. – Это больше был пьяный гусарский эксперимент. Теперь все иначе. – Но ты все еще пьян, – заметил Арсений, спуская ладонь к его паху. Он ловко скользнул рукой под брюки и нащупал член юноши, на что тот благостно выдохнул и заметно улыбнулся. В эмоциях Антон уткнулся носом между шеей и плечом, а ладонями, проникнувшими под рубашку, стянул кожу на спине Попова. – В этом больше виноват ты, чем алкоголь, – пробурчал гусар, двигаясь в ритм скользящей по члену руке. А Арсений рассмеялся ему на ухо, из-за чего тело мигом покрылось мурашками. Антон прогнулся в пояснице и на эмоциях ненасытно впился в шею, из-за чего оставил синеющий отпечаток. – Винишь меня за это? – шептал Попов, то ускоряя, то замедляя темп, в котором рука двигалась туда-сюда. Чередовал он и давление нажима, каждый раз наслаждаясь тем, как шумно Антон выдыхает, а после одаривает его смазанными, но такими благодарными, поцелуями. Количество больных засосов между тем росло. – Не могу задуматься, – искренне признался Антон, утыкаясь лбом в вспотевший лоб Арсения. Глаза Шастуна были застелены поволокой, а взгляд рассеян. – Ты поселил хаос в моей голове, Арсений.       Этого откровения было достаточно для того, чтобы Арсений прервал все разговоры, которые и ему становилось тяжело поддерживать. В его голове так же главенствовал хаос. Разрозненные мысли крутились вокруг Антона, и он не мог, а может не собирался, этому противостоять. Шастун решил ответить лаской и сам сжал головку члена Арсения в кулаке. Инициатива юноши растоптала последние мысли, оставляя внутри лишь голое наслаждение.       Их движения стали синхронными, а поцелуи жаркими, мокрыми, причмокивающими. Пошлые звуки заполняли спальню: гулкие выдохи мужчин, тихие стоны, хлюпанья и шлепки. Интимная темнота скрывала их неправильные желания и оберегала от осуждения. Арсений концентрировался лишь на том, как тело юноши потряхивает, предвещая скорую разрядку, но тот все равно старательно и усердно сдавливал член, поглаживал влажную головку и опускался к яичкам, чем заставлял срываться с губ сдавленное «Антон». – Антон? – внезапно донесся зов с коридора. Сердце чуть было не ушло в пятки, но Арсений живо сообразил закрыть ладонью рот Антона и, поймав на себе его взгляд, одним лишь жестом попросить себя вести тише. Останавливаться он не собирался, ставя перед собой цель довести гусара до пика. – Антон, ты здесь? Чем ты занят? – вопросами сыпал Дима, который мялся у двери. Ручка дернулась, и Арсений от волнения плотнее сжал член Антона и двинул вверх, на что тот глухо промычал и излился в кулак.       Вскоре послышались удаляющиеся шаги, и Попов отстранился от Шастуна, что скоро стал глотать ртом воздух. Грудь его быстро вздымалась, а ноги еще потряхивало после разрядки. – Ну что, пропажа, идешь? – Арсений поцеловал его в щеку, при этом самостоятельно доводя себя до пика удовольствия. – Не хочу, – искренне ответил Антон и поймал удовлетворенный стон губами, не сдержавшись от нового поцелуя.       Им понадобилось несколько минут, чтобы отстраниться друг от друга. Арсений присел на край кровати, нагнувшись корпусом вперед и переводя дыхание. Помявшись, Антон оставил сомнения, и подполз к мужчине со спины, укладывая на него голову и крепко обнимая за талию. Молчание скорее радовало, чем напрягало: можно было пуститься в размышления, чувствуя присутствие того, кто оказался неожиданно близко. Мысль о близости заставила Арсения опасливо покоситься на умиротворенного Антона, который касался пальцами оголенной поясницы. – Что это у тебя здесь такое? – вопрос не заставил ждать. Антон приподнял чужую рубашку и в его глазах отразился ужас. В надежде на объяснения Шастун перевел взгляд на Арсения. – Откуда все эти шрамы?       Дыхание сбилось. Вдохи стали рваными. Кислорода не хватало, не хватало и сил, чтобы успокоиться и прогнать картинки из головы. Он сжался. Арсений сжался в комок, словно группировался, пряча голову. А в голове хаос стал приобретать черты.       Очередной хлесткий удар оставляет на коже алую полосу. Второй, третий, четвертый, двадцатый. Ягодицы, поясница, бедра сочатся кровью. Крик отца смешивается с собственной просьбой о помощи, мольбах о прощении. Лицо разъедает от соли – слезы впитываются в ранку на разбитой губе. На теле восьмилетки не остается места, где не виднелись бы синяки, а подаренный костюм лоскутами летит на пол, равный и запачканный кровью. – Эй, дыши, – Антон обеспокоенно поднял лицо Арсения, напуганный ничуть не меньше. – Слышишь? Что с тобой такое? – его голос вывел Попова из вновь пережитого воспоминания. Все было, словно наяву.       Не сделав и вздоха, Арсений вскочил с кровати, на ходу натягивая брюки и мундир. Он не смел посмотреть на Антона, который теряется от скорости перемены событий. Арсений знает это, потому что Шастун не сразу пытается узнать о том, что происходит: – Арсений, погоди, – просит Антон, поднимаясь с места.       Воспоминания об ударах заставляли дрожать. «Выродок!» – пробасило у Арсения в голове. Отец будто бы здесь и сейчас отчитывал его за эмоциональный, глупый поступок. Я не должен был его впускать. – Объясни мне! – громко умолял напуганный Антон, хватая офицера за руку. Арсений ударил наотмашь, путая воспоминания с реальностью. Когда до его слуха донесся стон боли Антона, Попову удалось на время откинуть воспоминания. – Ты не должен был испытывать ко мне благосклонность. Я не должен был в тебя влюбляться, – проговорил Арсений, обеспокоенно разглядывая куда пришелся удар. Ему было совершенно не все равно. Волнение уничтожало его, съедало, парализовало. – Так значит, ты уходишь, испугавшись чувств? – спросил Антон, держась за нос. Он не верил ни единому слову, от того отрицательно качал головой. – Именно так, – пускай он будет считать, что причина в этом, ведь открыть правду Арсений не готов. В ушах все еще слышался хлесткий звук, разрезающий воздух при ударе. – Тогда я был абсолютно прав, когда ненавидел Вас. Вы – слабак, который не может накинуть узду на свои чувства, а теперь боитесь последствий своего же поступка! – Антон дал волю своим эмоциям. В каждом слове звенела боль, а от обращения сквозило холодом. – Ненавидь меня, – бросил Арсений и шагнул к двери, но Антон перехватил его руку. – Я не верю! – Шастун злобно цедил слова сквозь зубы. – Объясни мне. Уверен, я смогу понять…       Но следующих унижений Арсений не собирался допускать: – Считай, что я воспользовался тобой, – с обливающимся кровью сердцем шепнул Арсений, едва стоящий на ногах от головокружения. Он чувствовал, как его хрупкий мирок дрожит, рушится прямо на глазах. А перед взором стояли зеленые глаза юноши, наполненные разочарованием и слезами. Попов был не в силах выносить этого, потому он дернул за ручку и выскочил из комнаты. – Арсений! – Антон было побежал за ним, но на ступенях остановился. – Арс... – спуск сопровождал этот жалобный клич, который вытеснил брань отца. От этого легче не стало.       Выскочив на улицу, Арсений упал. Он пытался держаться за сознание, хватаясь руками за живую, настоящую, острую траву, а в голове смешалось все: вселенский гнев отца, признание Сереже о собственных чувствах, лик Антона в лихорадочных снах и его необъятное разочарование.

А ведь ему говорили, что действия на эмоциях – дорога в никуда.