Точка невозврата

Боль разливалась по телу приятными волнами, заполняя сознание и мысли, заставляя кусать губы и глотать судорожные вздохи от новых резких движений, топить их в поцелуях. Можно было и иначе, наверное. Медленнее, в другом месте, при других обстоятельствах, но известная им обоим правда была как раз в том, что его всё устраивало и так. Более того — даже «так» было недостаточно. — Чёрт, Вуд, — шикнул он, поворачиваясь и игриво кусая парня за губу. — Я для тебя шутка или что? Ещё медленнее можешь? Его звали Арин Адлер, ему было шестнадцать лет — и ему было недостаточно. Не только в этот момент, но и в принципе, вот и приходилось иногда направлять происходящее в нужное русло, провоцировать раз за разом, заставлять срываться и получать желаемое, наконец, в удвоенном размере. — Вообще-то могу, только тебе не понравится, — новое резкое движение, член соскальзывает внутрь, он почти падает грудью на миниатюрный стол, и всё внутри вспарывает болью и наслаждением, и он срывается на новые стоны, глотает мысль, что при таком раскладе, вообще-то, не понравится им обоим. Кто-то мог бы сказать, что секс на крыше в школьной оранжерее в первый учебный день был не лучшей его идеей, но он вовсе не считал это чем-то зазорным. В конце концов они не виделись почти целое лето — и не то, чтобы он с кем-то за это время спал, поэтому встреча вышла насыщенной. Так что уже после — после того, как всё закончилось, пока Винсент Вуд поправлял одежду и всё в себе выправлял на манер совершенного идеала, он рассматривал собственное отражение в стекле, оценивая разрастающиеся на шее тёмно-фиолетовые пятна. — Так чем ты занимался, напомни? — буднично уточнил Арин. Они так и не успели поговорить нормально. Сразу, как встретились, отправились по знакомой лестнице вверх, навстречу привычному цветочному саду, за плотно запирающиеся двери. Вообще-то, у учеников не должно было быть ключей, но тут ему на руку играл статус лучшего друга президента ученического совета. Винсент Вуд был до того правильным, что ему бы, наверное, доверили ключи и от школьного сейфа, если бы он был. Ему доверяли слишком много всего, и он никогда это доверие не подводил, разве только мог чуть использовать возможности, когда ему было нужно. — Мы с отцом ездили в Германию на конференцию, — отозвался президент совета, в который раз поправляя растрепавшиеся светлые волосы. Критичный взгляд в переносное зеркало — всё по-новой. Арин, глядя на это без особого интереса, расслабленно прикидывал вероятность наличия обсессивно-компульсивного расстройства у главной звёздочки школы, впрочем, больше для смеха, вовсе не всерьёз. — Там и оставались до конца месяца. А ты? Снова проворачивал что-то незаконное? — Вот нахуя эти клише, Вуд? — потянулся парень. — Что я, не могу проводить лето, как все нормальные люди в поездках и весёлых развлечениях? Зачем всегда думать, словно я какой-то конченный, боже?.. — скептично поднятая бровь. — Ну да, я вступил в банду чёрных с запада, что такого? Не собираюсь отдавать за перелёт в Европу пару тысяч. — Я ведь звал тебя с собой, — чуть устало сказал Винсент. — Мой отец бы всё оплатил. — Ой, да брось, это даже не смешно, — поморщился он. Слушать мальчика, у которого одна шмотка стоила по несколько сотен, он явно не собирался. — Кроме того, у меня и без поездок вышло охуенное лето. Я же ещё не показал тебе мою отраду… «Отрада» в летние месяцы, охуенность которых он явно преувеличил, у него была только одна: новая книга от Уриэля Метца, известного психолога, которую тот соизволил выпустить спустя почти десять лет после первой части. — «Отдаляйся ото лжи»¹… Звучит очень по-христиански, — подметил Винсент, бросив на обложку растерянный взгляд. — О чём она? — Вовсе не о том, — проворковал Арин, легко погладив ладонью обложку. — Она о мимике и эмоциях, о том, как люди лгут и как можно ложь распознать. Ну и в принципе, типа, про выражения, знаешь… Условно можно хорошо в это вкачаться, и знать, например, что про тебя думает младший Хартман. В смысле, что к тебе испытывает. — Я и так знаю, что он про меня думает, — поморщился Винсент. — А о том, что испытывает, я знать и не хочу. Хотя и без книжки предположу, что, эм… Verachtung?.. — По-английски это звучит, как «презрение», киса, — хмыкнул Арин, без труда подбирая слово даже не зная немецкого. Не находя у парня интереса к своей книге, с лёгким разочарованием убирая её в рюкзак. Что ж, он и не рассчитывал на понимание. Его вообще редко кто-то понимал, а понимание Винсента было тем максимумом, который был ему доступен. — Но ты всё равно просто не догоняешь сколько всего… — Ну хорошо, — сдался Винсент, убирая в сумку расчёску и плавно разворачиваясь, делая шаг к нему. Чуть склонил голову, глядя подведёнными зелёными глазищами. — Что я сейчас думаю? Арин закинул ногу на ногу, с расслабленной улыбкой осматривая непроницаемое лицо. Что ж, президент всегда умел сохранять отстранённое выражение, для многих казался недосягаемой звёздочкой, идеальным, неповторимым, недоступным — самым изысканным и загадочным мальчиком в школе. Для иных — высокомерным и холодным психопатом, богатым белым педиком из Германии, которым он и являлся по сути. Для него — никогда, ни то и ни другое. И не был Вуд загадкой, и желания его — тоже. И идеальными, и правильными их никто бы назвать не смог, но как раз из-за них они и подружились в своё время. — Это вообще не вопрос, Киса, даже если бы я не читал никаких книг по эмоциям, — хмыкнул он, протягивая руку, чтобы сжать изящную полоску чёрной, идеально выглаженной ленты на его шее, дёрнуть на себя, привлекая ближе к губам. Находя смутное удовольствие от того, что только ему было это позволено — разрушать выстраиваемую с таким трудом идеальность, красивую картинку, которую Вуд стремился демонстрировать миру ради его одобрения. Скоро нужно было идти на линейку, здороваться с остальными, общаться… Но время ещё было.

***

— Мне нужно сделать несколько дел перед началом. Если хочешь, приходи сегодня ночевать ко мне, — сказал на прощание Винсент, растерянно осматривая собирающуюся толпу и отправляясь по своим делам. Арин лишь пожал плечами: пусть. У него тоже были свои дела и своя компания. Не говоря уже о том, что ему до смерти хотелось опробовать новые навыки изучения эмоций в школе… Благо, претендентов было достаточно, хотя начать он решил со своей компании. Кастовая система в школе работала год от года, и работала безукоризненно. Новенькие приходили, сбивались в группки по интересам, одни группки неизменно возвышались над другими — и его всё это полностью устраивало: в отличии ото всех остальных он не променял бы своё место ни на какое другое. Да и выбирать было особо не из чего: спортсмены, хоть и считались выше всех, оставались закованы в рамки жёсткой маскулинности и вечной конкуренции, которая, хоть и нравилась ему в парнях, никогда не пошла бы ему самому. Разве только ради их капитана, Хартмана… Впрочем нет, не стоило того. Другое — популярная команда напрочь охуевших и отбитых высокомерных мразей, возглавляемая самым младшим из Хартманов тоже не особо впечатляла. Музыканты, задроты, которых не любил вообще никто, высшие ступени, включающие в себя Вуда и ещё некоторых из совета… И его личная команда фриков — лучшее место, которое можно было найти в убогой системе. То есть, не совсем фриков… Да и не совсем команда, но как-то сложилось так, что все странные, отчаявшиеся и одинокие в какой-то момент смогли попасть под его крыло. Два года подряд он становился «учеником с самой активной позицией». В первый год это вышло совершенно случайно: никому кроме него не пришло в голову дать огласку гомофобным разборкам в школе, направить вектор внимания в нужную сторону. В тот же год он просто смеха ради заступился за какую-то девочку, фото которой слил пацан из спортсменов, случайно организовал флэшмоб в поддержку… Всё это было не то, чтобы спланированно, получалось как-то интуитивно и случайно — однако сработало совсем не так, как ожидалось, и в его компанию, под его защиту, потянулись самые разные фрики. Арин Адлер не то чтобы был против, вполне здраво рассудив, что собрать собственную компанию было куда разумнее, чем пытаться влиться в чужую. Так оно и оказалось — хотя количество драк, стычек и проблем выросло в разы с появлением в его жизни людей, которых нужно было защищать. Впрочем, и проблемы, и драки, и стычки он всегда глубоко в душе принимал и любил. Или, что важнее, заслуживал. Наверное, этим и объяснялось в итоге, каким образом он сумел ввязаться в скандал в первый же день, с удивительной готовностью реагируя на очередное оскорбление от компании Тедерика Хартмана — пафосного мудилы, который даже с Винсом мог соревноваться в степени охуевшести собственного эго. Только вот у Вуда хотя бы причины были считать себя лучше остальных. Вообще-то, фамилия Хартманов вызывала у него исключительно приятные ассоциации: все пять человек учились в его школе, трое из них были в команде спортсменов и выглядели соответствующе, смотреть на них было одно удовольствие. Ещё один брат был странным, но нормальным, а Тедерик… Ну, что ж, Арин давно решил для себя, что он, похоже, приёмный. В отличие ото всех остальных — высоких, спортивных и рыжих, этот больше походил на Вуда со своими светлыми волосами и изящным телосложением. Никто и никогда не обнаружил бы в них родственников, вся маскулинность ушла в братьев, зато все пидорские — и не самые приятные наклонности, черты и качества, перешли к самому младшему. — Классные засосы, Адлер, — улыбнулся он, — уже заработал себе сотку на жизнь? — У меня хотя бы сотка есть, — повёл бровью Арин, не особо впечатляясь тому, что пафосный мудила не может уловить идеи, по которой он и позволял оставлять на себе следы. Идея, которая заключалась именно в том, чтобы люди переставали шеймить друг друга за секс и считать его чем-то оскорбительным. Ну конечно, он не понимал. — Потратишь её на лекарство от сифилиса? Так, а вот такая хуйня его бесила. — Дружок, — ядовито начал он, плавно поворачиваясь, — Тебе бы про сифилис спросить у твоей… — благо, договорить он не успел, отвлекаясь на приятный низкий смех над своей головой — спортсмены как раз проходили мимо, шли на своё место в зале. Во главе с Адаларом Хартманом. Который проходил совсем близко — и всё вокруг переставало иметь значение. Вообще всё переставало, потому что он сказал: дай-ка пройти — и лёгким движением, так, словно это ему ничего не стоило, смёл своего тупого брата с дороги, отодвинул от него. А потом повернул к нему голову и сказал… — Классная футболка, — с улыбкой, заставляя его замереть на месте и выпасть из контекста на пару секунд. Классная… Что? Это сарказм? Это намёк? О чём речь? Ему понравился его гейский флаг на чёрном фоне? Блять, может он вообще не ему говорил? Он тупил слишком долго. Так долго, что Адалар Хартман успел пройти мимо, занять своё место среди других баскетболистов, оставить его без малейшего понятия о том, что, блять, такое произошло, потому что выходило… Адалар Хартман заступился за него. — Отсоси, педик, — явно не понимая ни ситуации, ни момента, продолжил Тед. — Явно не у тебя, мудила, — инстинктивно отозвался он, впрочем, не видя причин продолжать, легко находя в реальности зовущие его слова: Вуд уже выступил. Директор закончил приветственную речь. Нужно было идти. — …Учеником с самой активной позицией за прошлый год оказался Арин Адлер, так что, по традиции, ему слово. — ровным тоном проговорил директор в микрофон, освобождая ему место и отходя в сторону. Ладно. Нужно было собраться, взять себя в руки, выйти. Ладно. — Спасибо. Приятно быть здесь снова, — улыбнулся он, в своей гейской майке выглядя донельзя непразднично и… Всё ещё идеально для многих. Ему было несложно сказать. Он выступал на многих мероприятиях и вполне привык к вниманию… Ровно как и к последующим наездам за эти самые выступления. Он делал это столько раз, что это, в конечном итоге, перестало иметь какое-либо значение. Он выступил прекрасно. Рассказал о мнимом равенстве, к которому так и не пришла школа, о незаметной дискриминации, об оскорбительных высказываниях, о проблемах, с которыми каждый из них сталкивается как сообщество — он говорил много всего, и выходило приятно и довольно складно, но мысли находились далеко, вовсе не здесь, и не близко. Не рядом с утренним сексом на крыше. Не касались они и раздражающе тупого наезда Тедерика Хартмана, Нет. Стоя в центре зала, говоря в микрофон с расслабленной и спокойной улыбкой, он думал только о том, что сказал ему капитан баскетбольной команды.

***

Что ж, начало было положено. Дальше всё должно было стать закономерно хуже, последующие девять месяцев ада и маленьких передышек в виде каникул… Арин плавно прикрыл за собой дверь комнаты, тихо выдыхая. Первый день после окончания лета всегда приносил с собой слишком много событий. Школа выбесила, выбесили люди, снова попало от отца за гейскую майку, на горизонте маячил ужин с семьёй, но теперь… Можно было немного отдохнуть, заняться тем, о чём он думал весь этот чёртов день — с тех пор, как напоролся в безликой толпе школьников на лиственную зелень его глаз. К вопросам собственной безопасности и анонимности в интернете он подходил более, чем ответственно, начиная с программ по сокрытию реального адреса, постоянной параноидальной очисткой всего, до чего мог дотянуться, заканчивая бесконечными фейками. У него были личности для любого случая, десятки разных активных страниц в разных мессенджерах, абсолютно разные люди для разных целей, хотя в конечном итоге… Цель у него была только одна. Арин Адлер опустился на собственную кровать, вовсе негуманно спихивая в сторону стопку книг и опуская на их место маленький ноутбук с треснувшим экраном, отправляясь по заранее знакомым, хорошо известным дорожкам-ссылкам в нужные ему места. Он следил за ним всё лето. И весь прошлый учебный год тоже, поначалу издалека, аккуратно, прислушиваясь к обрывкам разговоров в столовой — его и о нём. Очень быстро нашёл все его соцсети, создал себе десятки фейков, чтобы подписаться и наблюдать, какое-то время даже писал ему с этих фейков, комментируя фото, но стараясь не высовываться из пространства серых масс, оставаться в тени, прятаться за комментариями реальных поклонниц Хартмана. Он знал, что можно иначе — всё лето прикидывал в голове, как можно было бы заговорить с ним, что можно предпринять в новом учебном году, чтобы приблизиться к нему… В это же лето Адалар Хартман завёл себе девушку. Редкостью это, конечно, не было, почти каждый из членов команды встречался с кем-то из черлидерш, и уж точно это было более, чем ожидаемо от капитана команды. Но это не значит, что это должно было его успокоить. Это, если на то пошло, крайне его бесило, потому что она была — обычной, и она была… Нормальной, она была нормальной настолько, что её нельзя было даже ненавидеть в полную силу — и это бесило его только больше. Но ещё до этого поистине чёрного дня, до начала их отношений с Лейлой Фернандес… Наверное, иногда он позволял себе больше, чем должен был. Пару раз он организовывал им случайные встречи летом, прекрасно зная, какой дорогой ходит на тренировки Хартман, зная время этих тренировок, зная всё его расписание, и зная, помимо этого, всю степень собственной неадекватности. Что ж, это явно не было здоровой стороной его личности, но провести всё лето ни разу его вживую не встретив было ещё тяжелее. И можно было бы, наверное, подойти и поговорить как нормальный человек, и можно было бы хотя бы начать выстраивать общение — легко, как выходило у него со всеми, как это было на самом деле, только вот почему-то с Адаларом это работало нихуя не так, как должно было быть. Вся его харизма крошилась, все его сценарии рушились, его выверенные жесты, тон голоса, лёгкость, с которой он мог совершать даже самые страшные для себя вещи, таяли рядом с Адаларом Хартманом. И это его жутко бесило. Впрочем, раз за разом делая скрины его фотографий, делая скрины фотографий с профиля его лучшего друга и его девушки, записывая и сохраняя себе все сторис, на которых хотя бы мелькало красивое лицо и знакомые рыжие волосы, он был вполне готов продержаться в таком состоянии ещё немного.