Точка невозврата

«В людском бесконечном море я берег ищу до сих пор

Рождается истина в споре, но с кем же начать этот спор?»

Арин сонно вздохнул, перекатываясь на кровати и пытаясь найти настойчиво вибрирующий под подушкой телефон, лёгким движением выключая уведомления, раздражённо вглядываясь в экран: нихуя это не будильник, просто очередное тупое обсуждение чего-то, явно стоящего внимания в восемь утра… С учётом того, что лёг он час назад — явно стоящего. В чат он даже не смотрел: снова кто-то с кем-то срался, наверняка кто-то кого-то не понял — и теперь сообщения приходили одно за одним, сыпались на него раздражающим потоком уведомлений. Он уже очень давно перестал задаваться вопросом, насколько нормальной была жизнь у всех остальных, если какая-то херня в интернете волновала их настолько, чтобы тратить на неё столько времени — ровно настолько же, насколько ненормальной была у него самого. Всё утро у него болела голова. Это, конечно, не было редкостью, да и событием никаким не было, учитывая долгую бессонную ночь — и многие тревожные ночи «до», но всё же оставляло в реальности неприятный отпечаток. Как и весь его дом в принципе, как всегда. Утренние смятые сборы, вялые перебранки с отцом, безвкусная еда… Впрочем, во всём этом балагане, как и всегда, находился и один единственный луч солнца. — Сегодня в чейз-парке показывают какой-то фильм про кунг-фу и лошадей! — заглянул к нему в комнату младший брат, с вечной своей искрящей энергией даже разгоняя тучи его настроения. — У меня как раз нет биологии первым уроком, хочешь пойти? Арин не то чтобы хотел на фильм — всегда в глубине души смотрел свысока на забавный и лёгкий трэш, считая его очередным людским способом отвлечься от жизненных проблем, избежать столкновения с реальностью. Но чего он точно хотел — провести время с единственным адекватным членом своей семьи, избавить его от необходимости грустно идти одному или искать компанию. В конечном итоге… Да. Наверное он просто хотел — с ним. Ради этого можно было проебать пару первых уроков, совместить приятное с полезным и подождать, пока тупая школьная разборка утихнет достаточно, чтобы никак его не коснуться. Да и со временем сеанса повезло: в пустом кинотеатре кроме них не было ни души. Он, правда, опасался, что никто не захочет включать фильм и продавать билеты на утренний сеанс в пустой зал для двоих людей, но этот вопрос получилось решить удивительно быстро: пара улыбок, ничего не значащий флирт с гейским мальчиком за стойкой администрации… Было совершенно ясно, что кино они в итоге посмотрят — и добиться этого оказалось вовсе не трудно. Дрейк купил попкорн, они выбрали места в центре — сели на самый удобный ряд, только вот он изначально чувствовал от этого дня какой-то подвох. По осторожной молчаливости обычно довольно общительного и позитивного брата, по странным скованным движениям… Он готов был не спрашивать — до поры до времени. По крайней мере, пока ему самому не захотят рассказать. Если же нет… Что ж, варианты нахождения информации были всегда. — Слушай, я… я немного ошибся сегодня, — осторожно сказал Дрейк после начала, и по этому трагичному сожалеющему тону было совершенно очевидно, что история вовсе не такая незначительная, какой её пытаются выставить этим «немного». — Я взял твою радужную байку поносить… — Ага, — отозвался Арин, вовсе не рассчитывая, что этим дело ограничится: Дрейк знал прекрасно, что может брать любые его вещи, когда захочет. — И что случилось? — Я встретил отца, когда собирался сюда… И, ну, как ты видишь, я не в этой байке сейчас. «Да уж точно не в ней, Дрейк». — Ты хоть не получил? — отозвался он с мнимой расслабленностью, не позволяя ребёнку считать на его лице ничего из тёмного трэша, который разгорался внутри него, когда он думал о таких разборках с его братом. Всегда было лучше сохранять спокойствие и расслабленное безразличие, хоть какое-то время не давать ему понять, какой пиздец происходит в их семье на самом деле. Осмысливать всё это, конечно, придётся — но уже потом. Желательно, когда оба они будут как можно дальше от ёбнутого. — Нет, но он очень разозлился. Орал, что выкинет все пидорские шмотки в этом доме, если я ещё хоть что-то от тебя возьму, что ты плохо на меня влияешь, в общем… Прости меня, ладно? Я не хотел тебя подставлять. — Ты вовсе не подставил, — оторвав взгляд от экрана, заверил мальчика он. — Главное, что тебе не попало. — Но… Что, если он и правда наедет на тебя? Как-то испортит твои вещи? — Пусть только попробует, — искренне засмеялся Арин, расслабленно откидываясь в кресле и возвращая взгляд к экрану. — Забей вообще. Ничего он не сделает. Хотя тебе действительно нужно быть осторожнее. Им обоим нужно было, если на то пошло. И ему — в первую очередь. Не то, чтобы он не осознавал собственной ответственности за подобное. Осознавал — и ещё как, всю степень собственного влияния и вины за происходящее с ребёнком, прекрасно всегда понимал, знал рационально, что должен делать просто… не мог. Не мог поступить рационально, перешагнуть через неясную грань внутри себя, отодвинуть, дистанцировать Дрейка, чтобы влиять хоть немного меньше, чтобы не подавать примера, он знал, что должен был, но по какой-то причине… Может, из-за возраста, но как-то выходило так, что никто в мире не любил его так, как этот похожий на него ребёнок. Были, конечно, люди в школе, которые его обожали — и хотели бы быть с ним, был Вуд, были его собственные брат с сестрой, но ни один из них — никогда — и близко не относился к нему так, как Дрейк. Потому что вовсе не видел, кем он был на самом деле. Дрейк не знал о нём ничего. Не знал о болезненной фиксации на Хартмане, не знал о нездоровых отношениях с лучшим другом — и о том, что ему приходится делать, чтобы сохранять эти отношения нездоровыми, не знал о веществах, которые он употреблял, не знал о том тёмном трэше, что происходил ежедневно в его голове. В глазах младшего брата он всегда был самым умным, охуенным, непобедимым, каким хотел бы быть — но никогда не чувствовал себя на самом деле. И он, как ни старался, не мог отказаться от этого его взгляда на себя. Он лишь надеялся минимизировать ментальные проблемы, которые Дрейку неизменно дарила их семья. Но это были вовсе не те мысли, о которых ему хотелось бы думать утром, и он действительно постарался переключиться, и они отлично провели время на сеансе, переключившись на странный лёгкий экшн. Никто не пришёл в зал во время сеанса, никто ничему не мешал, и всё ненадолго стало хорошо. Как и всегда, впрочем, ровно в тот момент, когда всё пошло кое-как своим чередом, когда он немного вернул воспоминания о том, как жить в школьном социуме и появилось смутное ощущение нормализации реальности… Да. Тогда он и нашёл конверт. Обычный конверт в обычном их ящике, который разом переломил восприятие реальности — и плана, как в ней выживать. Арин долго смотрел на красивый запечатанный конверт с эмблемой и изящным курсивным шрифтом, с именем своего младшего брата в графе получателя. Не было никакой нужды открывать его, чтобы понять, что внутри. Он сам подбил Дрейка отправить заявку в прошлом году, податься на престижную стипендию, выиграть шанс на обучение в другом штате в школе для особо способных учащихся — абсолютно бесплатно. Он знал, что ответы приходят только победителям: год назад сам выигрывал нечто подобное, но не поехал из-за Дрейка, обострившейся фиксации на Хартмане, смутного нежелания как-то менять свою жизнь и прочих дел. Никто не знал о том случае — так же, как не знал пока и о шансе, выпавшем Дрейку. Даже сам Дрейк не знал, и можно было наверное… Быстро глянув по сторонам, он аккуратно сложил конверт в нагрудный карман широкой джинсовой куртки. Можно было хотя бы подумать об этом. Хотя ответ был, конечно, очевиден — Дрейка нужно было увозить, вырывать из этого душного пространства, из вечного ощущения опасности, из вечных скандалов и угроз из-за любой херни, которую их отец посчитает пидорской. Но у него точно было время на то, чтобы пожить ещё немного в привычном состоянии реальности — до того, как брат начнёт собирать чемоданы.

***

В школе всё вышло… Обычно. Стандартный день, стандартные разборки — с самого утра он ввязался в странную драку за одну из своих девочек, ничего серьёзного, никаких повреждений, никакой боли, всё было вовремя пресечено и пострадала только его одежда — но он старательно делал вид, что подранная на плечах майка это его план, а не последствие совершенно тупой потасовки. В столовой тоже было тихо, его компания сидела на привычном своём месте на втором этаже столовой, он пил кофе и читал свою книгу, с вялым интересом отмечая порой оттенки эмоций на лицах окружающих, слушал вполуха разговоры и сплетни — про местных панков, у которых недавно снова были проблемы из-за наркоты, про Тедерика Хартмана, который снова кинул кого-то из девочек-чирлидерш, слушал очередные охуенные новости про Адалара Хартмана и его отношения… Слушал слишком много слов, получал слишком много — ненужной — информации и старательно делал вид, что его и правда ебёт, как и всех остальных, что очередной пацан, которого он знает по классу биологии, поебался с какой-то девкой, о которой он не имеет понятия, сколько тёлок трахнул Тед Хартман на последней вписке, кто от кого ушёл и так далее. Всех вокруг это почему-то очень ебало. Он знал, что должен был интересоваться подобным. Знал, что должен вписываться, или хоть делать вид — и он делал. Делал в столовой, ввязываясь в горячее обсуждение чужих разборок, делал в коридоре, внимательно слушая охуительную какую-то историю, даже на уроке — вяло перебрасываясь записками с одной из своих подружек. Он усвоил давно и надёжно: можно быть насколько угодно фриком, но даже это будет позволено тебе только в одобряемых школьным социумом рамках. Социум говорил: тебе должно быть интересно это. И ему было. Правда, однако, заключалась в том, что в бесконечном жужжащем улье вокруг он чувствовал себя ловко маскирующимся самозванцем. И конечно, школа принимала его, и конечно, у него была своя компания — и друзья тоже были, и до неудачников ему было ох, как далеко. И всё же улей этот ему не принадлежал, и не был он никогда его частью. Может, просто изначально стать не мог. Статистически в школе должно было быть больше людей, выходящих за рамки нормальности. Практически — он всегда чувствовал себя единственным. Одним. Конечно, были и другие. Был Винсент Вуд, выглядящий настолько по-гейски, насколько возможно, хоть и не выражающий никаких эмоций за внешним холодом, была ещё парочка странных хиппи из биологов, был, в конце концов, Дрейк, но даже среди них он умудрялся чувствовать себя абсолютно лишним. Потому что Вуд был холодным и замкнутым. Потому что хиппи были слишком сконцентрированы на своих отношениях и не были частью сообщества. Потому что Дрейк был ещё совсем ребёнком и явно подражал ему. Потому что все остальные скрывались. Потому что… Арин дёрнул бровями, чувствуя на себе чей-то взгляд, поднимая голову и твёрдо выдерживая направленный на него взгляд математика, сжимая зубы. Блять, он изначально хотел прогулять — вовсе не хотел начинать год так, но решил, всё же пойти — просто себе на зло, как всегда, ради того лишь, чтобы доказать что-то странному голосу в своей голове — словно это имело какое-то значение. — Может, мистер Адлер, вы хотите выйти к доске и продемонстрировать нам не только свой наряд, но и свои знания? Вот мудак конченный. — Конечно, — ледяным тоном откликнулся он, поднимаясь и смешливо улыбаясь всем окружающим. Что ж. Уёбок собирался комментировать его внешний вид — он не собирался вестись. Отвечать и решать упражнения для умственно отсталых было не сложно, что до этой бюджетной версии косплея Снейпа, считающей, что его нападки были остроумными, — ему уже давно было плевать, что именно думают о нём учителя. Особенно некоторые. Плевать, впрочем, было не всем: в частности Вуд, видимо, выйдя из перманентного состояния охуевания он внешнего мира, которое настигало его всякий раз, когда он выглядывал наружу из своего защищённого и идеального угла, нагнал его в коридоре — на полпути к кофейному аппарату, с очередной охуенной идеей. — Это ведь ненормально, послушай… Давай — я не знаю, в суд на него подадим? — предложил Винсент, спешно шагая следом. — Я записал его слова, думаю это можно расценить как… — Ты сделал… что? — прыснул Арин. Ах, что за законный котёночек. Это всегда было большим весельем и большой проблемой для них: слишком разными они были. И граница эта проходила в том месте, где Винсент Вуд верил, что всё в жизни можно решить и исправить — если постараться. Ещё и законными способами. Иногда это веселило, но по большей части не вызывало ничего, кроме усталого раздражения. Потому что они явно жили очень разные жизни, и ничего не исправлялось из одного только закономерного желания. В его жизни — точно. — Зачем, а главное, нахуя? — Я записываю все уроки Рахована, — спокойно отозвался Вуд. — Он конченный и неадекватный, так что это никогда не будет лишним. — Винси, детка, — позволил себе улыбку он. — Ты, если ревнуешь, можешь просто прямо мне сказать, знаешь… Винсент плавно остановился, с вежливой улыбкой показывая ему средний палец и разворачиваясь, отправляясь в свой кабинет. Арин молча покачал головой: газлайтить друзей он, конечно, не собирался, но для сохранения их отношений приходилось иногда говорить разные вещи… не позволять ему приближаться слишком сильно — чтобы потом не было слишком больно терять. Это была давняя, проверенная временем стратегия. Он всегда умел сохранять безопасные дистанции. Разве только… — Арин! — Дрейк налетел на него маленьким ярким ураганом, прокатился по коридору на скользящих кедах и развернулся к нему также быстро, как оказался рядом в опустевшем школьном коридоре. — У меня нет урока! У тебя есть? Пойдём в кофеенку? — Конечно, — улыбнулся он, взлохмачивая тёмные волосы, смешливо глядя в льдистые, так похожие на его собственные, глаза. Некоторые связи не приходилось контролировать.

***

Он вернулся поздно. Пришёл, на самом деле, позднее, чем было можно, нарушил все домашние правила и договорённости — просто потому, что не успевал, слишком задержался в банде, проигнорил звонки от отца… И знал, конечно, что после этого его ждёт закономерная отдача. Правда, ожидал иного. Ожидал скандалов и оправданий, удара на худой конец, разборок, но не того, как всё вышло в итоге — хотя, наверное, это-то и было самым очевидным раскладом. Потому что дома… Что-то явно изменилось в его комнате, на его кровати и в его шкафу. Конечно, у него никогда не было особого порядка. Но он легко мог распознать, что у него, блять, не было половины его вещей. Арин молча прикрыл глаза, на секунду представляя, как здорово было бы обратиться к вожаку местной банды и попросить его как-то поправить дело. Заманить отца в западный райончик — и поминай как звали, и никаких больше проблем, но… Ладно, не настолько он ещё ёбнулся. Нужно было держаться. Но прежде — найти своё чёртово барахло. Благо, у него была пара идей… Благо в доме, кажется, все давно спали. Снаружи было свежо после недавнего дождя, прохладно от близости ночи. На их улице не было ни души — не горел свет у соседей, не было слышно музыки или шума. В итоге… Ладно. Парень молча покусал щёку, медленно обводя взглядом пустую улицу и неслышно выдыхая: боже, ну и позорище. Благо он точно знал, что семейство Хартманов живёт в другом районе, что поблизости не было никого, кто мог бы заметить его. Можно было, конечно, забить. Но нормальной одежды у него оставалось не так много. Можно было, наверное, попросить у Вуда одолжить ему — и тот бы наверняка дал денег и просто так, и он бы купил новые вещи, но… Наверное, его просто бесила ситуация, в которой тупой уебан, именующий себя его отцом, мог считать, что хоть в чём-то его выиграл. Мог считать, что мог просто выкинуть его шмотки — и он проглотит это, и действительно ничего не будет носить, и ничего не будет показывать, и перестанет быть — больным пидором — собой. Арин сжал зубы, пиная ногой мусорный бак, опрокидывая на влажный от дождя асфальт. Из бака выпали его тетради, майка с флагом, которую похвалил Адалар, свитер с радугой, который подарил ему на день рождения Дрейк, кое-что из подарков Винса… Ему ничего не стоило задавить в душе тёмное бешенство, рывками поднимая с влажного асфальта свои вещи и отправляясь в дом, дёргая за ручку… Закрыто. Дёргая снова — ничего. Великолепно. Просто, сука, замечательно. [Предложение ещё в силе?] - настрочил он, радуясь, удачной привычке, которую выработали такие случаи: всегда брать с собой всё необходимое, все свои деньги с собой таскать, книги, телефон и наушники — чтобы не приходилось потом долго и грустно искать их где ни попадя. [Конечно, — мгновенно пришло в ответ. — Приехать за тобой?] [Сам дойду] — написал он, складывая и беря в охапку свои вещи, демонстрируя в чёрные окна понятный знак и включая лежащие на плечах наушники. Благо, плейлист для ночных шатаний по городу был составлен давным-давно. И он был не против пройтись. Что ж. С Вудом придётся трахаться, но после… у него хотя бы можно будет отдохнуть. Ничего. Он, конечно, ничего не решил про Дрейка в этот вечер, но время ещё было, несколько дней с начала учебного года, и вовсе он не утаивал информацию, и совсем не хотел оставить его с собой рядом, чтобы иметь хоть кого-то нормального.

***

Поговорить они смогли только на следующий день — снова в школе, снова в оранжерее, уже после уроков. Не то чтобы не было времени, но легли они поздно, Вуд поднимался в шесть, чтобы успеть нарядиться и сделать все свои утренние дела, но просыпался окончательно только к урокам. Да и к тому же… Он сам не готов был говорить в адеквате. И в лучшие свои времена не мог. Благо, эту проблему можно было решить с помощью удачных связей и правильно подобранных друзей. — У тебя всё хорошо? — уточнил Винсент, аккуратно расправляя полы собственного длинного пиджака и присаживаясь на край стола, открывая сумку. — Я бы сказал… — «Дрейк выиграл годовое обучение в Бостоне и скоро уедет, Хартман бесит, его новая тёлка — тоже, мой отец ёбнутый и я занимаюсь какой-то хернёй, чтобы отвлечься от всего этого». — Конечно, почему нет. А от этого зависит, поможешь ты или нет? Конечно нет. Вопрос — только для того, чтобы вывести на ложное чувство вины, чтобы напомнить ему и себе: он всегда поможет. С любой хернёй. И даже не потому, что слишком за него волнуется — просто ради себя поможет, ради того, чтобы соответствовать смутному и далёкому идеалу, собственному представлению о «хорошести». С другой стороны — ему никакого дела до причин не было, пока схема работала. — Нет, — дёрнул бровями Винс, со вздохом передавая ему маленькую прозрачную баночку. — Только не принимай много. — А бывает передоз? — с интересом вскинул взгляд он. — Блевать будешь, — сухо заметил Винсент. — А потом ходить сонный с головной болью. Это же тебе не рогипнол, боже. Я бы не стал брать что-то, чем ты можешь себе навредить. — Навредить я себе и ложкой могу, — игриво заметил Арин, принимая таблетку и откидываясь спиной на цветочный горшок с огромным цветком внутри. Что ж… Оставалось лишь надеяться на то, что «та сторона» хотя бы немного если не развеселит его, то хотя бы расслабит. Хоть он и старался избегать этого по максимуму — от таблеток становилось чуть легче, получалось ненадолго отпустить воспалённое сознание и сожаления. Можно было дышать, можно было отпустить ситуацию ненадолго — и пожить, и расслабиться, притянуть к себе Винса и в поцелуи увлечь надолго, повиснуть на его плечах и позволять вести, и не думать, в кои-то веки, о происходящем, и смеяться, и заниматься какими-то глупостями, в небо залипать, и снова целоваться, и придумывать что-то несуразное, но в основном — ни о чём, хотя бы какое-то время, не думать. После… Отпускало всегда как-то неохотно, и ещё какое-то время приходилось сидеть, вяло возвращаться телом и мыслями в реальность. Он зависал надолго, осматривал свои руки, сжимал и разжимал пальцы, возвращая чувствительность и осознанность, доводил сознание до максимума восприятия, на которую оно было способно — и поднимался, на ватных ногах следуя за Вудом на выход из оранжерей. Он смекнул уже очень давно: на таблетках, каким бы обдолбанным и разъёбанным не чувствовал себя он сам, никто из окружающих не заметит в нём ничего подобного. Наверное, каждый видел то, что хотел — или люди просто очень давно перестали воспринимать его хоть сколько-то адекватным. Впрочем, теперь было тихо: уроки давно закончились, закончились также дополнительные, на которых они могли задержаться, в коридорах местами не горел свет… Только вот эта пустынность и безопасность была, как и всегда, относительной, пока существовали вечерние тренировки у спортсменов. Они встретили его уже почти у выхода, спускаясь на первый этаж, который пересекался с выходами из спортзала. Ох, он должен был догадаться. Тогда бы он собрался и пошёл самостоятельно нормально, он бы отпустил ладонь Вуда, он бы что-то придумал и запомнил бы куда лучше момент, когда они едва не столкнулись в полупустом пространстве с Адаларом Хартманом. — Свали с дороги, педик, — бросил он, толкая ошарашенного Винса в плечо и отворачиваясь, отправляясь мимо. — Это гомофобия вообще-то, — резко развернувшись, бросил Арин, выпуская руку Винса и упираясь ладонями в бока, ища неосознанно устойчивость. Чёрт, будь он в адеквате, он бы хорошо подумал, прежде чем наезжать на капитана команды, но в адеквате он не был, и слова Хартмана что-то нехорошо сдвигали внутри него, потому что… Какого чёрта? Давно он был гомофобом? Да и почему? Были ли прецеденты раньше? И неужели… Он просто не замечал? — Иди ты к чёрту, Адлер, — пробурчал он, и, не удостаивая его даже взглядом, резко двинулся по коридору, оставляя его — и Вуда, очевидно, тоже, в полнейшем замешательстве. — Это что нахуй… сейчас было. — выдохнул он, дёргая бровями и мотая головой, кажется, разом возвращая себе осознанность и концентрацию. Адалар Хартман имел гомофобные замашки. Просто, сука, великолепно. — Понятия не имею, — холодно отозвался Винсент, складывая руки на груди. — Может, день у него неудачный… — Да это у меня он неудачный, — цыкнул Арин. Худший, блять, за неделю просто. Только этого ему не хватало. В мире, который был изначально конченным, чётко подтвердилась ещё и гомофобия Хартмана, которая, вообще-то, могла бы быть очевидной для его круга… Но он почему-то всё же верил, что здесь ситуация иная. Может быть, изначально пропускал намеренно, может, видеть не хотел, но, блять, он был уверен, что никогда не занимался самообманом, умел анализировать: как он мог пропустить такое? Впрочем, теперь думать об этом явно не стоило. Нужно было проветрить голову, проанализировать всё с чистым сознанием, и выстроить какую-никакую линию поведения, исходя из новой информации. Но — позже. Хотя бы после того, как он решит, что делать с конвертом в своей куртке, который всё ещё лежал аккуратно в нагрудном кармане и отзывался неприятным шелестом, всякий раз напоминая ему о себе и вызывая нехорошее чувство в груди, смыкая реальность вокруг ещё сильнее.

***

Следующий вечер должен был быть спокойным. Должен был по всем канонам, потому что так бывало всегда — чёрное и серое, жизнь — линия кардиограммы, вверх и вниз, всегда американские горки, всегда за падением подъём… Он должен был быть спокойным. Ещё ничего не началось, письмо так и лежало в его куртке аккуратным конвертом, и опасность, хоть и чувствовалась совсем рядом, всё же ещё не приблизилась достаточно, и он ждал просто спокойного вечера, какого-то сериала с Дрейком, может психологического триллера или залипания на полночи в очередную совместную игру… Только что-то пошло не так. Он был у себя, когда это случилось. Отец был на работе, он был дома, он готовился ужинать, ужин готовил Дрейк. Всё должно было быть спокойно. Как всегда, как обычно. И всё произошло очень быстро, всё смешалось и наложилось друг на друга, когда капитан баскетбольной команды выложил новое фото — а Дрейк позвал его к столу. — Арин, ужин! — Скоро спущусь, — проорал тогда он, растерянно моргая и возвращая взгляд в инстаграм. Нужно было доделать кое-что. Это быстро — и он спуститься. Задерживать Дрейка резона не было. Но… Это было быстро. Минута — не больше. Вообще-то у того, что случилось дальше, было вполне логичное объяснение в виде предыдущих бессонных ночей. После начала нового учебного года он как мог вписывался в дела новой банды, проводя в ней максимум доступного времени, за прошедшие сутки не спал вообще, ел совсем немного, и… устал. Отсутствие сна ломало не только концентрацию, но и мышление, остроржность привычную, внимательность. Только это нихуя не было оправданием для его тупого проёба. В общем-то, он делал всё, как обычно. Зашёл на каждый из своих женских фейков, с каждого лайкнул новое фото Хартмана, вовсе не боясь слиться в черезмерную активность — все публикации Адалара уже в первые минуты обрастали сотнями лайков, он был в безопасности, никто не мог выделить его. Он оставил пару комментариев от тех, с которых оставлял обычно. Ничего, выходящего за рамки посредственности, он не писал — не хватало только, чтобы Адалару пришло в голову начать общение с кем-то из поклонниц. Ничего, более тупого «Удачного сезона!», «ты всех сделаешь!». — Арин! — Да иду я! — цыкнул он, быстро переключаясь и набирая новый текст. «охуенная фотка как всегда❤️❤️❤️» он не выдумывал. Он всегда чётко соблюдал последовательность таких комментариев. Соблюдал индивидуальный для каждого стиль, в котором они писались. Никогда и ни в чём не ошибся. Только вот… «охуенная фотка как всегда❤️❤️❤️». Всё как должно быть. Маленький шрифт, сердечки, лайк под фото Хартмана, и… Его ебучий профиль как отправитель. …что? Сердце сделало нехороший удар. Охуенная. Фотка. Как. Всегда?.. Его профиль. Блять. «❤️❤️❤️» Сука. У него ушло несколько секунд, чтобы удалить комментарий. Дрожащими пальцами убрать лайк. Блять. Блять-блять-блять. Был ли он в онлайне? Видел ли? Пришло ли уведомление, и если да — не сопоставит ли Хартман стиль общения фейка и его? Мог ли он догадаться?.. Сука, нужно было удалять профиль. Нужно было скорее, пока он… Нужно было только проверить, не был ли Хартман онлайн, но когда он зашёл в переписку… «adalar1harmtann набирает сообщение».