И всё снова исчезло

      — Дима!       За спиной скрипит снег; некто окликает невнятно и робко, тихо-тихо, словно боится спугнуть. Дима не слышит — собственный вздох звучит, как рокочущий вдалеке гром. Ледяные хлопья летят прямо в лицо, режут кожу, оставляя царапины — снежинок здесь нет, лишь иголки, готовые располосовать и пробраться в самую душу. Осесть там роем холодных блёсток. Он бы и рад — оттого, наверное, станет больнее, но и боль эта будет иная, а от иной боли до забвения недалеко. Достаточно сделать шаг.       — Дима, — вновь шелестит позади, и Побрацкий застывает изваянием среди метели. Сердце пропускает удар, тонет в осколках то ли стекла, то ли льда, то ли в огромном сугробе — голос до мурашек знакомый, до того, что хочется сжаться и спрятаться. Накрыться пледом где-нибудь в комнате, отвернуться к стене и зажмуриться, вспомнив, чья же она, манера так говорить. — Дим, просыпайся. Тебе к первой сегодня, забыл?       Дышать как-то трудно становится. Такой ком встаёт в горле, что ни туда, ни сюда, ни выдохнуть, ни вдохнуть, словно тонешь. И ноги слушаться не хотят — всякий шаг, как огромное достижение. Ничего, кроме как развернуться кругом, Диме не остаётся — и он вновь замирает, едва это сделав, жалеет, что не заставил себя убежать. Олежа. Олежа стоит совсем рядом, вот, протяни руку и возьми его за плечо, погладь по щеке, растрепли пушистые кудри… Удивись, насколько же он живой, куда делся хвост и когда успели вернуться цвета. Голубой в Душнове остался — но только в глазах, синих-синих, как гуашь в наборе для творчества. В глазах, ко взгляду которых Дима привык, по взгляду которых скучал, что уж там! Отказ от курения, и тот ощущался бы легче. Никогда ещё его так не ломало.       — Олежа… — шепчет Побрацкий и не узнаёт свой же голос. Сиплый, писклявый, как у ребёнка, ревевшего дни напролёт, он столь жалко звучит, что Диме хочется провалиться сквозь землю.       — Никаких «пять минуточек», Дима, — Душнов непреклонен, его дрожи не видит, не замечает и бури вокруг, мороза, пробирающего до костей. Телефон откуда-то достаёт, словно из воздуха, и мобильник звенит и звенит, играет на Диминых нервах один и тот же мотивчик, разгоняет буран, растапливает снежные горы и сжигает деревья. Всё пропадает — остаются лишь они двое, да бесконечная телефонная трель. — Опоздаешь, что потом будешь делать?       — Д… Да послушай же ты! — крик хриплый, рвётся откуда-то из груди — Олежа тянет руки, чтобы Диму растормошить, а тот хватает его за ладони, сжимает отчаянно, прижимает к груди, чувствуя ужасную стужу. — Пожалуйста… Ещё пару минут, не уходи никуда, умоляю…       — Дим, ну ты чего, как ребёнок… — Душнов закатывает глаза, смотрит в упор, меняется в лице на глазах — Диму трясёт, и не от холода вовсе. — Тебе… Тебе приснился кошмар?       — Приснился… — слёзы текут по щекам хрустальными бусинками, оставляют следы, капают на пол, пока всё вокруг продолжает выцветать и белеть, оставляя после себя чистый лист. Чистый лист и небрежный рисунок на нём — их двоих, Олежу и Диму, — рисунок, что вот-вот разорвут пополам, как злополучный конспект, а после и в клочья, которые погаснут и растворятся…       Объятия Побрацкого крепкие, как силки — Душнов что-то бубнит, но обнимает в ответ и гладит по голове, упрямо напоминая, что Дима вот-вот опоздает. А Диме плевать — плевать на учёбу, на одногрупов, что начнут волноваться, на преподов, может, он сегодня вообще никуда не пойдёт. Мороз крепчает, от Олежи почти не веет теплом, и будильник назойливо продолжает трещать, но просыпаться, нет, ему не хочется просыпаться, пожалуйста, слишком рано!       Однако мир вокруг распадается на кусочки, и рубашка Олежи рвётся прямо в руках. Он не понимает, он улыбается Диме в лицо, говорит, что это лишь сон, что на самом деле всё хорошо — улыбается, на глазах превращаясь в клочки клетчатых страниц, окрашенных в нежно-голубые оттенки, и Дима всё-таки просыпается, резко садясь на кровати.       Никакой заснеженной чащи. Только общажная комната, тусклая, пыльная и чертовски промёрзлая — Побрацкий так устал, что вообще забыл закрыть окно. И конспект в руках, бедный конспект, переклеенный и заново собранный, будто старый хлипенький пазл. Родной конспект, всё, что теперь от Олежи осталось. Не считая воспоминаний и снов, дурацких снов, которые вовремя никогда не приходят!       Дима выключает будильник. С трудом встаёт и закрывает окно, окидывая улицу пустым взором. Темно, фонари горят до сих пор, а люди уже куда-то спешат и спешат, и Побрацкий, по сути, должен быть среди них, но желания нет никакого. Ему бы очухаться, перестать «ныть», но как перестать, если последняя поддержка исчезла?       Он опускает взгляд на конспект. Нежно проводит рукой по измятой обложке, на которой медленно растекается новое пятнышко — от слезинки, свалившейся на неплотный картон.       — Прости, Олеж, — рваный вздох. Побрацкий давит усмешку — она выходит неуверенной и кривой. — Сегодня мы прогуляем…       Тетрадка не отвечает.