И всё снова исчезло

      «Ты позволил мне умереть».       Олежа держит его за ладони. Крепко, словно вместо рук у него тугие прищепки. Дышит мертвенным холодом прямо в лицо, смотрит в глаза, не моргая, и Дима смотрит в ответ — тонет в голубой бездне, чувствуя, как на горле сжимаются чьи-то пальцы. Что-то вязкое, на воздух совсем не похожее, окружает со всех сторон, давит на грудь, и Дима, Дима повсюду видит Олежины отражения — жуткие, искажённые, грязно-синие, словно старые тряпки, которым давно пора на помойку, — отражения, что тянут к нему свои руки, хватают за плечи, за штаны и за свитер. Душат, смыкая когти на глотке. Шепчут одно и то же, как сломанный граммофон, тысячей надтреснутых голосов, эхом, звенящим в ушах громом колоколов, визгом, от которого кровь леденеет, и ладони становятся холоднее ладоней Олежи, его Олежи, его лучика света, от которого отстраниться — всё равно что предать. Всё равно что снова позволить… Позволить ему умереть.       — Я же сказал, что она тебе не поверит… — губы Душнова еле шевелятся. Бледные, застывшие тонкой полоской, они улыбаются Диме, но улыбаются снисходительно, словно делают одолжение. Такие лица обычно рисуют фарфоровым куклам — по-фальшивому дружелюбные, но без тени жизни в глубоких синих глазах. — Ты знал, что это закончится плохо.       — Н-н… — Побрацкий только и может, что невнятно бубнить. И ещё — материться, но это, разумеется, в мыслях, тихонько, чтобы ненароком не сорвалось на язык. — Нет… Нет, Олеж, всё не так, Господи, всё не так!       — Всё так, — упрямо отвечает Олежа. Диме слышится то ли треск, то ли хруст — швы свитера с трудом держатся против толпы привидений, и кости Побрацкого, видимо, тоже. Монстрам достаточно надавить ему на ребро, чтобы оно предательски щёлкнуло. Как и Душнову достаточно слегка вывернуть его пальцы. — Глупо отрицать, когда всё уже произошло.       Оказывается, это больно, быть глупеньким кроликом в лапах свирепых волков. Куда больнее, чем Дима себе представлял. Когда-то он думал, что хуже шампура ничего не найдётся — но тогда были лишь детские игрища, нападки котёнка размером с ладошку, у которого не когти, а, дай Бог, коготочки. Лучше снова шампур, нет, даже два или три, чем руки Олежиных копий, чем их острые ногти, впивающиеся в кожу, как десятки иголок, чем клыки, зияющие из рваных ран вместо пастей, лучше ручка в горло, лучше сразу сердечный приступ, чем поворачивать голову и встречаться нос к носу с чудовищем! От одного взгляда безумных горящих глаз, от одного шёпота, превратившегося в какофонию из бесконечного воя, сердце начинает колотиться так быстро, что Олежа, всё-таки, продолжает:       — Боишься?       — Да! — без раздумий выпаливает Дима в ответ. Громко и на такой ноте, какую доводилось брать только в детстве. Прикусывает язык запоздало, снова смотрит то ли сквозь, то ли в упор на Душнова — острая боль во всём теле слегка притупляется, ненадолго, позволяя ощутить струйки крови на коже и сделать сдавленный вдох. Капкан. Вот что это такое. И он, Дима, беззаботный зайчишка, которому зубья переломали все лапы.       — Понятно, — безучастно отвечает Олежа. Дима сжимает его запястья, бормочет что-то в бреду, не понимая собственных слов, переходит на крик, всё такой же бессвязный, и земля вдруг теряется под ногами — кто-то хватает его со спины, тянет за собой вниз, и только Душнов, как последний оплот, последний устойчивый камень, за который можно схватиться, не даёт ему провалиться. Стоит, вросший в землю, как статуя. Статуя из чистейшего мрамора, обжигающая бесстрастной ухмылкой и взглядом, в котором нет ничего, кроме двух искр от синего пламени.       — Не кричи… Умирать не так уж и больно, — от этой фразы Диме хочется сжаться и убежать, хочется вопить громче до тех пор, пока кто-нибудь не откликнется — но голос пропадает в ту же секунду, будто кто-то ловко зашил ему рот. Жалобное мычание на Олежу не действует. Тьму тоже не разгоняет. Слёзы, текущие по щекам, падают наземь, мешаются с пятнами крови, образовывая рваные кляксы, и Душнов…       Душнов разжимает руки. Толкает Диму с таким отвращением, какого Побрацкий ни разу не видел на чьих-либо лицах. Выдёргивает запястья из его хватки с упорством, достойным солдата на поле боя. Существа, на Олежу смутно похожие, бросаются на добычу, как голодные псины, тащат за собой на самое-самое дно… Дно могилы, вырытой специально для Димы. Он точно знал, что специально.       Было видно, как Душнов поднимает лопату.       — Добро пожаловать, Дим.

***

      — А-а! — Побрацкий вскрикивает не хуже всякой сирены, так звонко, что кто-то наверняка позавидует. Судорожно машет руками, путается в скомканном одеяле, падает с грохотом — падение слегка отрезвляет, как и новая шишка на лбу. Общажная комната всё не меняется, встречает Диму по-прежнему пыльная, опустелая, такая тихая-тихая, что невольно вспоминаются кладбища и гробницы из второсортных ужастиков — вспоминаются в таких красках, что ноги сами помогают вскочить, и руки сами открывают окно.       Промозглому ветру не нужны приглашения. Свежего воздуха столько, что Дима не успевает его глотать — давится, кашляет в темноту, как почти-что-утопленник, на подоконник с трудом опирается, и его локти дрожат, как тростинки в жестокую бурю. Больно. Всё тело как будто порвали и наспех заклеили заново, кое-где суперклеем, а кое-где — изолентой; в ход местами пошёл даже пластырь, криво налепленный посередь страшных ран. Развернуться, и то кажется невообразимой задачей — но всё-таки Дима пытается.       Конспект, упавший с груди, так и лежит на полу, аккурат в середине; в тусклом свете от фонаря блестит скотч и будто бы светится светло-голубой пластырь. Одеяло заботливо прикрывает его, ненавязчиво, с краю — Дима поднимает блокнот и заворачивает его в уголок, как ребёнка в пелёнки. Пальцем проводит по трещинкам на смятой картонной обложке.       — С… Спокойно, Олеж… — медленно, осторожно говорит он. Из конспекта едва не вылетают страницы. — Я верну тебя… Совсем скоро верну…       Откуда только берутся силы реветь?       — Совсем скоро…