Не просто

      Кирк перед зеркалом, Кирк — в чем мать родила. Кирк на себя пристально смотрит, взгляда не отводя. Кирк кривится, скалится: плохи, пожалуй, его дела! Бледный, кожа белая, как у покойника, синева вен по рукам, как карта ручьев и мелких рек, весь словно выцветший, будто не ел, не дышал и не жил ни дня и вовек. Волос седой, сколько зим, старина, сколько лет? Всего-то шестнадцать, а можно подумать, что полсотни назад появился на свет. Кирк перед зеркалом, Кирк смотрит себе в глаза: один, как трава молодая, в другом — гремит гроза. Нелепо ужасно! Ужасно. Нелепо! Кому будет нужен такой? Кирк тонкое запястье одной руки сжимает дрожащей другой, выдох и вдох, стон наружу рвется грудной. Кирк от своего отражения отводит взгляд, прикуривает кислый LM. С улицы тихий свист, Кирк мешает в груди нервную дрожь и горький дым, с улицы его Мёрдок зовет — источник Кирка проблем.              Кирк сигарету — в бычок, в пачку, на потом. На тело не лезет футболка, Кирк обливается потом, ноги — в кроссовки, за окно — прыжком, режет руку гвоздем, шипит, сует порезом в рот. Мёрдок зеленые глаза щурит из-за куста акации, словно дикий кот. Ни слова — кивок, Кирк за ним — на поводок, Кирк за ним шаг в шаг, вдох во вдох.              Кружится голова, ноги не несут, Кирку твердили года: «думать о таком не моги, иначе проиграешь божий суд!», Кирк влюблен в Мёрдока до потери сознания, до безумия, до к себе отвращения даже, Кирк совсем плох!              Кирк на спину Мёрдока — как в мишень: пристально. Воздух ночной в грудь — хрустальный, режет как льдинкой, Кирк за плечом Мёрдока — невидимка, ни слова лишнего, ни вдоха ненужного, лишь бы не прогнали его прочь, Кирк за Мёрдоком готов в самую топкую зыбь, в самую черную ночь! И неважно, что будет дальше, он отважный, он сдюжит, лишь бы продолжать слышать каждый вечер «выходи, ты мне нужен!».              После Кирк в постели мается, не идет сон, с губ срывается очередной глухой стон. Кирк не норна, но знает: скоро этому, что теперь, настанет конец, Мёрдока ветер свободы дикой, опасной зовет, Кирка оставит он тут прозябать, медленно умирать, к чему Кирк там, в огромном миру, ему. Кирк сжимает кулак, бьет подушку, рыдает беззвучно, шепчет глухо «глупец!». Кирк в сером рассвете дымкой, молится богу, в которого не верит: «защити, спаси его, будущее его так шатко, так зыбко, огради, меня не будет рядом, да и что я могу?» Колет в груди…       

***

      Мёрдок из комнаты — на крыльцо, Мёрдок к прохладному небу — горящее лицо, вдыхает жадно рассвет, на молодое солнце щурится, Мёрдок бросает последний взгляд на дом отчий, Мёрдока ждет черное авто в конце улицы. Мёрдок сумку на плечо, сплевывает горечью, ступает на траву. Может, он это все зря затеял, такой дурак, может, там смерть ждет, впрочем, они с ней друзья, но только больше тут быть тоже ему нельзя. Мёрдока ведет вперед злость, Мёрдок — в звериный оскал, Мёрдоку нельзя пустую кость, ему крови теплой в грудь, его другой мир позвал. Мёрдок шагает твердо, чеканя каждый шаг, Мёрдока мир все равно рухнул, теперь его путь один: из света в кромешный мрак.              Мёрдок у дома соседнего замедляет ход, взгляд — на окно на втором: пусто, занавеска рвется на волю, встречает тоже летний восход. Мёрдоку кажется, что он слышит тихий шепот и стон. Бред: тот, что там, за окном, видит уже пятый сон. Что ему Мёрдок, уходящий в никуда, у него — другие заботы, затеи, другие дела. Он весь — другой: лунный холодный прозрачный свет, не то что Мёрдок — горячий бурный огонь, что ему, лунному, до Мёрдоковых бед, у него своих — воз. Мелких, детских, до взрослых еще не дорос. И пусть и подольше не, пусть до старости — в покое и в тишине!              Мёрдоку не оторвать взгляд от окна. Мёрдок сжимает кулак, ругает себя: «дурная ты голова, ты про него отныне вовек забудь. Больно? Так не в первый раз, справишься как-нибудь. Ему же с тобой нельзя, и что же, что вы друзья? И что же, что он был всегда за плечом, что в том, что он обжигал порой дыханием горячо, что в том, что ловил ты порой на себе его пьяный взгляд? Ему с тобой быть никак нельзя, знаешь же ты!» Мёрдок спорит с собой до хрипоты, Мёрдок уходит в день, авто увозит его прочь.              Мёрдок спор собой проиграл у того окна. Пусть сейчас он уходит, он все равно знает, что день настанет, когда будет совсем невмочь, и он вернется, встанет под то оконце, свистнет условным звуком, и ему отзовется тот, что готов за ним в ад, кто ни шагу назад, кто все сдюжит, если сказать ему «я жду, ты мне нужен!»