Female Robbery

              Каждый шелест бумаги на письменном столе заставляет Феликса вздрагивать и сжимать в кулаках ткань поношенных брюк. Он тихо сидит в кресле, кидая косые взгляды в сторону Леона, его босса, мужчины в возрасте с редкими седыми волосками на сморщенной голове, с моноклем на левом глазу и с полным телосложением. Костюм едва ли налазит на него, собираясь складками и оголяя погрубевшую кожу. Феликс ёжится, глубоко вдыхая и выдыхая. Рано или поздно всё должно закончиться. — У клана Бан слишком развязались руки, — Леон пыхтит, ёрзает на стуле; его голос пропитан едким недовольством. — Только за последние две недели они убили всех в отряде Симона, каким-то чудом узнали, где находится склад нашего вооружения, и подорвали его. Тишина заполняет небольшую душную комнату; её разбавляет лишь треск беспокойного огня в камине. Феликс наблюдает за тревожными взмахами огненных языков и чувствует себя так же: обречённым вечно гореть в клетке из глины и железных прутьев. — Чёртовы корейцы, — его голос скрипит и теперь звучит чуть громче. — Тебе не интересно, почему спустя столько совершённых ими преступлений они всё ещё остаются безнаказанными? — Если это интересно Вам, господин. И так каждый раз. Феликс вынужден делать всё, что ему прикажет Леон. Только так он сможет выжить в жестоком обществе, образованном на стереотипах и предрассудках. Ведь он другой, не такой, как все остальные. Из-за этого от него отказалась мать, из-за этого над ним издевались на улицах и продолжают издеваться по сей день. Потому что он, по мнению людей, неполноценный. А Леон помог ему. Пусть и не принял его до конца, но не отказался, как это делали другие. Если бы не он, Феликса бы давно сравняли с землёй. Поэтому он всё ещё здесь, невзирая на то, что ему осточертело выполнять грязную работу. — Мне это ужасно интересно узнать, — Леон кидает на него взгляд исподлобья, заставляющий вздрогнуть. — И что Вы предлагаете? — говорит он тихо, как и всегда безоговорочно слушаясь. — Они очень внезапно наметили бал-маскарад на это воскресенье, — Леон замечает, как лицо Феликса бледнеет, а в глазах появляются крупицы страха. — Как по мне, идеальное стечение обстоятельств. — Кто ещё пойдёт со мной? — Ты отлично справишься в одиночку, мальчик мой, — он усмехается, отбрасывая ручку в сторону; Феликс вздрагивает, отрывая взгляд от огня в камине, и в ужасе смотрит на него. Леон ухмыляется гадко, замечая, как Феликс нервно теребит пальцами ткань брюк, а затем опускает голову и застывает. — Я один? — он не поднимает взгляда с коленей: его глаза в ужасе раскрыты, он сжимает в кулаках брючную ткань и с огромной силой сжимает челюсти. Он, должно быть, шутит. Переводит взгляд на мужчину и решительно выдаёт: — Я не смогу пойти против них в одиночку. Они сильнее нас всех в разы, а со мной одним разберутся за считанные секунды. Леон мерзко ухмыляется, встаёт из-за стола и, удерживая взгляд на Феликсе, медленно направляется к нему. Звук его тяжёлых шагов становится ближе, всё больше взращивая страх, поселившийся в Феликсе. — Именно поэтому я отправляю туда тебя, а не кого-то другого, — его пухлые пальцы, покрытые мозолями, хватают его подбородок и поднимают, вынуждая смотреть ему в глаза. — Ты лучший в нашей команде. А ещё у тебя есть то, чего нет у других: миловидное личико, миниатюрное телосложение и ещё одно прекрасное преимущество. Мерзкая ухмылка становится шире, а его лицо — ближе. — Охмури кого-нибудь из их банды и узнай информацию. Не обязательно всё делать силой, — наконец отпускает его подбородок. — Мне тебя учить ещё, что ли? И смотрит на него выжидающе, нависая громадной тенью. Горячие слёзы стремительно заполняют его глаза, и он сглатывает вязкую слюну, с огромным усилием сдерживая непослушные капли. Он медленно кивает, щипая сквозь брюки кожу на бёдрах, и, прочистив горло, тихо отвечает: — Сделаю, господин.

***

Рука помощи, некогда протянутая Леоном, была тем, что спасло его от неминуемой гибели на улице. В тот день Леон и его помощник, Симон, проводили рейд в запустелом квартале, в котором Феликс сводил концы с концами. Они зашли в переулок, заполненный хламом, провели перед собой фонарём и увидели в углу нахохлившегося Феликса, мальчика семи лет, злобно смотрящего на них исподлобья. Попытки установить с ним контакт были безуспешными: Феликс встал в боевую стойку, бросался в них старыми банками и уворачивался от их рук. Лишь кусок хлеба и красивое спелое яблоко успокоили его и заставили довериться неожиданным гостям. С тех пор Феликс хвостиком следовал за Леоном. Учился у него, слушался его, доверял ему. Он был действительно благодарен человеку, который помог ему выжить и встать на ноги; но искренняя благодарность длилась недолго. Стоило Феликсу вырасти, сформироваться и созреть, Леон начал воспринимать его иначе, пусть и не отказывался от него. Особенность Феликса удивила его и изменила его отношение к нему. В глазах других участников банды Феликс стал оружием, объектом, которым можно размахивать направо и налево. Его чувства и эмоции игнорировались, его личность не бралась в расчёт — Феликс был изгоем среди изгоев. Зато хотя бы с крышей над головой и какой-никакой защитой. Как бы ему ни хотелось оторваться от шайки Леона и начать жить самостоятельно, у него не было выбора: оказавшись в преступном мире однажды, останешься в нём навсегда. Да и Леон был слишком безумен, когда дело касалось Феликса — он не позволял ему присутствовать на переговорах с другими бандами, не давал ему возможности лишний раз проявить себя и лишь использовал его ради своей выгоды. Он отказывался делиться такой жемчужиной с другими и не позволял Феликсу даже думать о том, чтобы покинуть его. Поэтому он, как и всегда, выполняет его приказ, каким бы опасным и невозможным он ни был, заглушая боль и проглатывая слёзы. Подготовка к балу и поиск необходимой для Феликса информации заняли у него все оставшиеся до бала дни. Последние данные он получил меньше чем за три часа до начала мероприятия, что заставляло его нервничать и искренне бояться за свою жизнь. Первым делом Феликс узнал, что из себя представляет бал-маскарад, устроенный кланом Бан. Приём был закрытым, что означало только одно — на мероприятии ожидают определённое количество гостей, каждому из которых необходимо предоставить приглашение, полученное напрямую из рук доверенных клана. К приглашению прилагалась маска, особенная для каждого гостя, специально подобранная хозяевами приёма. По маске участники клана легко смогут понять, кто есть кто, а гости будут вовлечены в своеобразную игру — им нужно будет постараться самостоятельно, по едва ли помогающим подсказкам определить личности хозяев и остальных гостей. Поэтому даже если Феликс украдёт приглашение, даже если узнает, в какой маске может быть один из потенциальных гостей, в любом случае возникнут проблемы, и раскрытия его личности не избежать. Так что единственно верное решение — одолжить личность одного из гостей на вечер. Достать список гостей не составило для него труда, как и выбрать того, за кого он посетит сие мероприятие: совет его босса был основополагающим в выборе. Именно поэтому он стоит напротив зеркала в роскошной спальне некой Фелисити Висконти, прекрасной леди голубых кровей, выдающейся артистки балета и просто очаровательной дамы, которую любят мужчины. Она единственная, кто обладает похожим на его телосложением (остальные дамы славились пышными формами и кругловатыми чертами лица), а также славится умением легко заводить новые знакомства и очаровывать каждого, что позволит ему с лёгкостью наладить контакт с кем-то, кто имеет отношение к клану. Невзирая на то, что клан Бан пользуется особой популярностью в преступном мире, Феликс почти ничего не знал о них. Он знал лишь то, что они сильнее всех прочих группировок вместе взятых, и то, что идти против них — настоящая глупость. Бан Чан, Со Чанбин, Хан Джисон, Ян Чонин и Хван Хёнджин — чистокровные корейцы, которые по какой-то причине оказались в Европе несколько лет назад и стремительно обрели авторитет и набрались влияния. Их считают тёмными лошадками, потому что никакой личной информации о них в досье нет. Лишь информация о том, сколько хорошего они принесли империи и обычным людям. Их поддерживают именитые аристократы и учёные, о них пишут хорошие слова в газетах, к ним обращаются за помощью в тяжёлые времена. И ни слова о том, что они вытворяют с представителями других преступных группировок. Феликс не понимал, как к ним относиться. Действительно ли они работают на благо общества или лишь прикрываются этим? У него болела голова каждый раз, когда он пытался разобраться в логике преступного мира — ему не хотелось, пусть и косвенно, быть втянутым в его конфликты и разбираться, кто плохой, а кто хороший. Он просто хочет жить жизнью обычного человека и наслаждаться свободой. Просмотрев фотографии каждого члена клана, он невольно цепляется взглядом за Хёнджина, правую руку и советника Бан Чана. Черты его лица показались ему слишком нежными и аккуратными для того, кто во мраке ночи с особой извращённостью избавляется от неугодных клану людей. Острый разрез глаз, прямой нос, пухлые губы, созданные явно не для того, чтобы насмехаться над своими жертвами; длинные волосы до плеч, очаровательная родинка под глазом и ещё одна — на щеке. Хёнджин захватил его внимание и устроил в его душе настоящий ураган — Феликс остановил свой выбор именно на нём. Леди Висконти комфортно лежит на простынях, укутанная в одеяло, после чаепития. Чаепития с приличным количеством снотворного, которое не позволит ей проснуться как минимум до утра. Феликс ненавидел, когда дело касалось обычных людей; людей, которые не имеют никакого отношения к преступному миру и ко всем его тонкостям. В такие моменты, как сейчас, он чувствовал себя самым ужасным человеком, который думает только о себе и своей выгоде. «Но у меня нет выбора», — так успокаивает он себя каждый раз, когда приходится делать что-то, что может навредить другим. Был бы выбор, он бы не позволял себе такого. Ни за что. Но в его условиях ему приходится бороться с самим собой, со своими принципами и установками, ради собственного благополучия. Невзирая на то, что он шпион, притворяться женщиной ему приходилось впервые. Помимо важной для самой миссии информации он также узнал о том, как правильно делать макияж, затягивать корсет и надевать на себя прочие элементы женской одежды. Именно поэтому у него не возникло особых сложностей в том, чтобы собраться на бал и выглядеть как роковая леди, захватывающая мужские сердца. Его кожа выбелена настолько, что она похожа на фарфор; на скулах растёкся малиновый румянец, на губах — такого же цвета смесь воска и красителя — блеск для губ. Он заплёл волосы в замысловатый пучок, усеянный шпильками с жемчужинами, сверху — маленькая шляпка с длинными перьями и дюжиной жемчуга у основания тульи. Она чуть сдвинута набок, добавляя лёгкой небрежности, и зафиксирована изящными заколками. Нижнее бельё из перламутрового шёлка блестело в слабом свете восковой свечи, стоящей в блюдце на трюмо: корсет на лямках, плотно прилегающих к телу, стягивал его и так тонкую талию, короткие панталоны, обрамлённые мелкими кружевами, делали его бёдра визуально пышнее. Бархат платья лёг поверх корсета, атласный пояс с драгоценными камнями и перьями обернулся вокруг талии — из-под него лился пышный мерцающий подол, скрывающий под собой юбку, слегка добавляющую объёма. Подол разделялся на две части по центру, открывая обзор на тонкие ноги, стянутые чулками, которые были соединены подтяжками с панталонами. Длинные полупрозрачные рукава скользили по рукам, стекали до самых кончиков пальцев, из-за чего руки казались длиннее, чем есть на самом деле; ажурные перчатки были надеты на его ладони, чтобы обезопасить себя и не оставить лишних отпечатков. На его шее сияло роскошное колье: драгоценные камни переливались даже в полумраке комнаты. Туфли с перьями на невысоком каблуке заканчивали образ, добавляя ему большей утончённости и лёгкости. Ему было интересно рассматривать себя: непривычно видеть себя таким женственным, лёгким, элегантным. Ему это даже нравилось. Он чувствовал себя как никогда красивым: Феликс не мог позволить себе качественную одежду, а о том, чтобы попробовать нечто подобное, он даже не задумывался. Ведь это неправильно, это нездорово, это порицается обществом. На секунду ненавистная миссия показалась ему лучшим моментом в его жизни. Он хватает золотистый билет с выгравированной на нём информацией о бале со стола, проводит по буквам подушечками пальцев и закусывает губу. Сейчас он выйдет из комнаты, его встретят слуги дремлющей леди, и он отправится на приём в теле другого человека, чтобы выведать информацию о безнаказанной банде Бан Чана. Грудную клетку неприятно сдавливает от осознания того, что совсем скоро он окажется в логове врага, со всех сторон окружённый теми, кто с радостью перегрызёт ему глотку. У него не будет права на ошибку, он обязан сделать всё так, как задумал. Феликс надевает последний элемент образа — тканевую маску, украшенную серебристой тесьмой и маленькими жемчужинками — и выходит из комнаты, задерживая дыхание. Его тут же подхватывают две служанки, торопят его к лестнице, затем к выходу из имения, без умолку приговаривая, что он вот-вот опоздает. Он лишь улыбается слегка на каждое замечание и старается не сойти с ума от такого количества внимания к себе. И как он собрался соблазнять мужчину на балу, когда учтивость слуг воспринять спокойно не может? Поездка до особняка клана Бан прошла как во сне. Феликс был погружён в собственные мысли и едва ли следил за тем, как сменялись пейзажи за окном. Ему было действительно страшно — впервые за долгое время. Он не знал, чего ему следует ожидать от самого сильного представителя преступного мира; он едва ли знал схему особняка, так как достать её оказалось целым испытанием. Он думал о Хёнджине: в его голове то и дело всплывала его чёрно-белая фотография, отчего он вновь и вновь поражался его красоте и размышлял о том, как собирается узнать его среди гостей. Карета останавливается у ворот большого особняка, подсвечиваемого яркими лампами. Феликс рассматривает приборы с раскрытым ртом, поражаясь тому, как удивительно выглядит электрический свет. Электричество ещё не было доступно простому люду: его могли позволить себе богатая знать и императрица с её приближёнными. Для остальных же это было роскошью и настоящим волшебством. Двухэтажный особняк был окружён высоким забором с острыми шпилями, за домом выглядывали верхушки деревьев и стройные ряды стриженных кустов, перед домом — сплетения дорожек, прекрасные цветочные клумбы и расположенный среди них фонтан с великолепными скульптурами рыб. Над домом парили огромные воздушные шары, которые выглядели ещё более нереально, чем упомянутые ранее электрические приборы. Выйти из кареты ему помог лакей, который затем так же услужливо проводил Феликса до парадной двери и пожелал приятного вечера. Феликс продолжал улыбаться, не говоря ни слова, но, видимо, подобное поведение характерно для леди Висконти, потому как никто не посчитал это чем-то необычным. На входе Феликс замечает высокого мужчину, проверяющего приглашения, одетого в чёрный костюм и белую маску, скрывающую всё его лицо. — Добрый вечер, госпожа, — волнение закручивается в животе Феликса в тугой узел, — покажите Ваше приглашение, пожалуйста. Он протягивает билет дрожащими руками, мужчина замечает это и обеспокоенно на него смотрит. — Вам холодно, леди Висконти? Позвольте проводить Вас до камина, Вы тут же согреетесь, — Феликс удивлённо смотрит на мужчину, поражаясь тому, как тот быстро распознал его личность. Он кивает другому мужчине, точно так же одетому, и Феликса ведут вглубь большого особняка. Дом был украшен роскошно и пышно. В каждом углу стояли живые цветы, совершенные и прекрасные; разноцветные ленты свисали с потолка волнами, создавая атмосферу праздника; на стенах висели хлопушки, время от времени взрывающиеся золотистыми конфетти, блестящими в свете электрических ламп. Длинные столы с большим количеством блюд: запечённая с апельсином рыба, нарезки из мяса на любой вкус, вазы со спелыми фруктами, привезёнными с Юга, большие тарелки с разноцветным желе. Повсюду, в каждом уголке, стояли подносы с самыми разными напитками: вином, пуншем, водой, шампанским. Каждая зала усеяна местами для отдыха: мягкие кресла и пуфы, дорогие диваны. Живая музыка наполняла помещение — целый оркестр был размещён на балкончике, который выходил прямиком к основной зале, в которой проводилось празднество. Феликс завороженно рассматривал убранство, не мог поверить своим глазам, что находился в такой богатой и роскошной обстановке; он не мог поверить, что слуги беспокоятся о его комфорте. Он разглядывал людей, попадающихся на его пути: все безумно красивые, опрятные, от всех веет авторитетом, властью и деньгами. Люди вокруг него, нарядные и счастливые, наслаждаются праздником и, кажется, будто чувствуют себя в полной безопасности. Неужели хорошие дела, совершаемые кланом Бан, затмевают их взор на те страшные преступления, которые они совершают? Они убивают людей, принадлежащих другим группировкам, разворовывают их жильё, уничтожают всё, что они строят из ничего. Мужчина заводит его в небольшую зашторенную комнату, находящуюся вдалеке от всеобщей суеты — в ней было удивительно тихо и не было гостей. Лишь фортепиано, стоящее по центру на большом круглом ковре, книжные полки вдоль стен, зажжённый камин и напротив него — пара кресел со столиком между ними, на котором стояла ваза с пышным букетом душистых цветов. — Леди, присаживайтесь, — слуга показывает на свободное у камина кресло и ждёт, когда Феликс займёт предложенное место. — Желаете выпить? — Было бы славно, — для него не было в новинку подделывать собственный голос — в этом деле он ас. — Благодарю. Мужчина удаляется, кивнув напоследок, и пропадает в арке, ныряя в цветастые толпы знати. Феликс вздыхает и пытается поверить в то, что он находится в лапах клана, который доставляет Леону неудобства. Он ощущает себя угрозой для каждого, кто попадается в его поле зрения, он чувствует себя лишним в этом прекрасном месте, в котором сосредоточены богатство, влияние и красота. Феликс чувствует себя добычей, слабой и напуганной; он ощущает, как сердце ускоряется и бьётся у него в горле, как кровь приливает к щекам, как судорожные мысли затмевают его разум. Нужно успокоиться, иначе всё будет зря. Весьма кстати подходит мужчина, услужливо решивший позаботиться о нём, и протягивает бокал вина. Феликс робко благодарит его, принимает бокал, изящно обвивая пальцы вокруг ножки, и делает пару маленьких глотков, смачивая горло и отвлекаясь от дурных мыслей. Терпкое и сладкое послевкусие пьянит его и успокаивает. Его взгляд падает на языки огня в камине, живые и весёлые, тёплые и успокаивающие, и он, сам того не замечая, расслабляется, позволяя себе погрузиться во внезапное умиротворение, обрушившееся на него. Всё-таки ему не стоило набрасываться на алкоголь — он совсем не пил, конечно его организм резко отреагирует на спирт. Как опрометчиво. — Приятно, не так ли? — внезапно за его спиной звучит тихий мужской голос, а на своих плечах он ощущает тяжесть чужих рук. Феликс медленно поворачивает голову и видит облачённую в лайковую перчатку руку на своём плече. Он медленно ведёт взглядом вверх по руке, добираясь до лица, скрытого чёрной, почти чернильной, маской. — Добрый вечер, леди Висконти. Приятно узнать, что вы не отклонили приглашение. Очевидно, что это — кто-то из клана. От этой мысли у него начинают холодеть руки, а глаза испуганно округляются. Феликс судорожно пытается успокоиться, дышит часто, выравнивая сердечный ритм, и, поставив бокал на столик, встаёт со своего уютного места. — Как я могла, — Феликс мягко улыбается, надеясь, что он не выдаёт свою нервозность, и протягивает руку. Он вновь бросает взгляд на маску, рассматривает её изучающе: подмечает её глубокий цвет, замысловатые узоры, вырезанные на ней, и две белые точки — на щеке и под глазом. Они явно что-то напоминали ему, он однозначно уже где-то их видел. Осознание пронзает его, и он проговаривает на выдохе: — И Вам доброго вечера, господин Хван. Не может быть. Феликс одновременно и счастливчик, и неудачник. Мужчина устанавливает с ним зрительный контакт и принимает ладонь, с аккуратностью вкладывая её в свою. Затем, не отрывая взгляда от глаз, прикрытых маской, не торопясь, наклоняется к руке Феликса и оставляет на её тыльной стороне лёгкий поцелуй, тепло которого ощущается даже сквозь ткань перчаток. Острый взгляд, пусть и незаметный, но ощутимый на коже, изящные и аристократичные движения, идеальный внешний вид разжигали в нём интерес к нему, завлекали, зачаровывали. — Ваша проницательность впечатляет. Вы единственная, кто узнал меня на этом вечере, — он слегка сжимает пальцы Феликса, всё так же не разрывая зрительного контакта, и выпускает его руку, отчего та безвольно падает на подол платья. Улыбка Феликса увядает. Паника нагревает его лицо, окрашивает скулы в ярко-красный цвет; он с трудом сглатывает, стараясь вернуть самообладание, и принимает выражение, которое, как он надеется, похоже на хитрое и самоуверенное. Наверняка ведь Хёнджина не так сложно узнать, как кажется? Так что это не должно вызвать подозрений. На лице Хёнджина — маска вольто с двумя узкими разрезами для глаз. Она минималистичная, но при этом — притягивающе таинственная. Выражение его лица не увидеть, как и его эмоций, но в глазах, едва видимых через прорези, купались озорные искры. Это едва успокаивало Феликса. Наоборот. — У Вас особенные черты, — тихо и кокетливо. — Их тяжело не узнать, даже если Ваше лицо скрыто под маской, а на вашем теле — качественно сшитый костюм. Хёнджин мягко смеётся — воздушно и легко — и проводит ладонью по ткани фрака, разглаживая несуществующие складки. — Очень лестно слышать подобное именно от Вас, — он делает шаг в сторону Феликса, становится ближе к нему, и Феликс напрягается. — Я и не надеялся на то, что Вы придёте, а Вы осыпаете меня такими приятными словами. Вас будто подменили. Феликс понимает, что делает что-то не так. Но уже поздно отступать. Он собирает всю свою волю в кулак, сохраняет милую улыбку на губах и таинственный блеск в глазах. Он с большим усилием борется с паникой, угрожающей свести его с ума, отчего в ушах звенит настолько громко, что музыку, и так едва добирающуюся с балкона до этой отрезанной от всего празднества комнаты, вовсе не было слышно. Хёнджин стоит, не двигаясь, лишь наклоняет голову набок, наблюдая за ним с явным интересом. Белая сорочка выглядывала из-под слоёв бархатного чёрного жилета и такого же цвета фрака из сукна с позолоченными пуговицами. Его шею обтягивала атласная ткань, завязанная на пышный бант на горле. Белые панталоны, подобранные точно по фигуре, подчёркивали его сильные ноги; длинные лаковые сапоги с острым носом визуально делали его ноги ещё длиннее. Чёрные, как смоль, волосы зачёсаны назад, короткие волоски обрамляют края маски. Он выглядит как истинный представитель аристократии. Ему бы подошло быть герцогом, лордом или вовсе императором. Но не тем, кем он является на самом деле. Феликса вырывают из минутного забвения. — С вами всё в порядке? Вы где-то не здесь, — Хёнджин касается ладонью щеки Феликса и мягко проводит по ней, будто бы пытаясь оживить своим касанием. Это вульгарно — касаться женщины в общественном месте, но Феликс льнёт к прикосновению, прикрывая веки. Хёнджин хмыкает, скользя рукой ниже, к шее. Он невесомо ведёт одними кончиками пальцев — Феликс дрожит от лёгкой щекотки, охватившей его тело. Он не сдерживает судорожного вздоха, отчего в шоке вздрагивает и вот-вот отшатывается назад, но вторая рука Хёнджина проворно обвивается змеёй вокруг его талии, прижимая к себе и не позволяя создать дистанцию, в которой Феликс сейчас так сильно нуждался. Если так продолжится дальше, то Феликс проиграет сам себе же, а миссия провалится. И почему вообще всё началось? Неужели Феликс настолько восприимчив к прикосновениям? Стоило к нему прикоснуться с осторожностью и нежностью, как он тут же стал безвольной куклой, обмякшей на чужих руках. На руках врага и убийцы, что с особым шармом расправляется со своими противниками и наслаждается их страданиями. На руках того, кто может внезапно вонзить в его сердце кинжал и лишить жизни, не колеблясь. Какой же Феликс дурак. Дать слабину в такой важный момент. Расслабиться тогда, когда это делать строго-настрого запрещено. Как жаль, что он вырос в грубости и жестокости, а подобные касания для него подобны чему-то невероятному. И он просто не может сказать «нет», когда пальцы скользят по плечу, вдоль руки, когда они переплетаются с его собственными, когда лицо Хёнджина внезапно пропадает из его поля зрения и оказывается сбоку от него. Когда его маска шокирует своей прохладой, касаясь горячего покрасневшего уха, а тело оказывается настолько близко, что Феликс мог ощущать тепло, исходящее от него. — Я не думал, что дама, которая отнюдь не обделена мужским и даже женским вниманием, будет таять из-за моих безобидных прикосновений, — его шёпот приглушённый, низкий, и он — единственное, что Феликс слышит; единственное, на чём он фокусируется. — Уверены, что никто случайно не решил прийти на бал вместо Вас? Феликс вырывается из дымки, окружившей его, и удивлённо распахивает глаза, поворачивая лицо к Хёнджину. Чернильная маска почти касается его носа, между ними крохотные миллиметры. И именно благодаря такому маленькому расстоянию, Феликс наконец видит глаза — хищно прищуренные, тёмные, смотрящие на него со знанием. — Ч-что? — Всего лишь шутка, Фелисити, — его веки прикрываются, вокруг глаз появляются морщинки — улыбается. Феликс выдыхает. — Всего-то ведёте себя по-другому. Меня это очень удивляет и, честно признаться, радует. Они всё ещё слишком близко друг к другу, руки Хёнджина всё ещё держат его — одна за талию, другая за руку, — и Феликс снова ощущает, как дымка окутывает его изголодавшийся по нежности разум. — Да? Почему, господин Хван? Рука Хёнджина сильнее сжимается вокруг его талии, с алых губ Феликса срывается невольный вздох, и их тела наконец соприкасаются. Заряд тока пробегает через каждую клеточку его тела и тотчас нагревает его, и он опускает лицо, боясь выдать то, как сильно он покраснел. Чувствовать чужое тело приятно. — Так не люблю, когда женщины делают вид, что не понимают намёков, — он отпускает ладонь Феликса и поднимает его подбородок одним указательным пальцем. — Но Вам я готов простить это. — О чём же Вы? — Феликс понял. Он чувствует вину за то, что находится на месте другого человека; он винит себя за то, что лишил прекрасную леди Фелисити такого момента: интимного, накаляющего, щекочущего всё изнутри. Но с другой стороны — как же приятно оказаться на этом месте. На месте человека, которому признаются в симпатии, подмечают его лучшие стороны, хвалят. Хотя Хёнджин, вероятно, не самый хороший человек, поэтому, может быть, он сделал одолжение этой даме. — Играете до конца, — слышится очевидная усмешка; Хёнджин ведёт большим пальцем по его нижней губе, пухлой и блестящей в приглушённом свете огня. — Вы мне всегда нравились, Фелисити. Будоражили моё нутро, заставляли поражаться вашим умениям; делали так, что я думал только о Вас днями и ночами. Вы покорили меня, сами того не подозревая, привязали к себе, как какую-то отчаянную дворнягу. Я не могу смотреть на других. Вы заполонили мой взор, Фелисити. И Вы должны ответить за столь тяжкое преступление. Феликс судорожно вздыхает, горит от прикосновения на его губе, от того, как их тела соприкасаются, как рука Хёнджина обвивается вокруг его талии. Он не тот, кем является, он на чужом месте, но кажется так, будто слова обращены именно к нему. Он тает, когда слышит, что кто-то восхищается им и его навыками, пусть и понимает, что это вовсе не про него. Приятно слышать хорошие слова в свой адрес. Ох как приятно. — И как же я буду отвечать за него? — вырывается внезапно, Феликс даже не успевает остановить себя от столь смелого и необдуманного поступка. Хёнджин останавливает бездумные движения пальцем, давит на его губу, отчего Феликс приоткрывает рот; его глаза округляются от осознания своего положения, пока за грудной клеткой, спускаясь вниз, вплоть до самого низа живота, клубится что-то тёплое, оседающее густой патокой на внутренностях и разжигающее давно позабытые чувства. Он невольно сжимает бёдра вместе как раз в тот момент, когда его бельё чуть намокает. Чёрт. В какой-то степени, он рад обладать этой особенностью. — У меня много вариантов, которые нужно обязательно воплотить в реальность. А пока, — рука соскальзывает с талии и сплетается с рукой Феликса, — приглашаю тебя в свои покои. Думаю, это именно то, чего мы оба хотим. Феликс кивает робко и выглядит как потерянный щенок. Однако всё складывается именно так, как ему и нужно. Он так и планировал: выведать информацию через постель, используя уязвимое состояние Хёнджина. Феликсу казалось, что такой план безопасен и эффективен, особенно учитывая то, что он со всех сторон окружён вооружёнными до зубов врагами, которые в любой момент могут покромсать его на кусочки. Хёнджин утягивает его за собой, выводит из комнаты, ведёт сквозь толпы людей, которые не обращают на них никакого внимания: все погружены в атмосферу праздника, наслаждаются ей, по-настоящему веселятся. Они прорываются через залы быстро, торопливо и, наконец, минуют пост охраны возле коридора, ведущего к лестнице на второй этаж — этаж, на котором спрятано слишком много секретов. Феликс едва поспевает за Хёнджином, чувствует, как хватка на его ладони крепчает с каждым шагом. Шагнув на блестящий паркет второго этажа, Феликс ощущает, как внутри бурлят невиданное ему ранее предвкушение, нервозность и что-то ещё, что ему очень тяжело разобрать. Нечто, что заставляет его нетерпеливо кусать губы, слабо сжимать чужие пальцы в ответ и не отводить взгляда от широкой спины, стянутой фраком. Звуки шагов заполняют тихий, пустой коридор, в котором нет ни одного охранника, что Феликсу только на руку. Внезапно Хёнджин приостанавливается у одной из дверей, и та с негромким щелчком распахивается; Феликс понимает — они в спальне Хёнджина. Их руки расцепляются, отчего Феликс по инерции проходит в комнату и с любопытством озирается вокруг, пока Хёнджин запирает дверь, снимает маску и перчатки. В комнате нет ничего лишнего. Большая кровать с балдахином, на которой может поместиться человека четыре; нежная струящаяся ткань спадает вдоль стоек. Пара прикроватных тумб со свечами, распечатанными письмами, парой пустых стаканов, будильником и чистой пепельницей. Сундук у подножья кровати, закрытый на увесистый замок, а перед ним — большой ковёр, лежащий точно под большой люстрой. У окна стоит рабочий стол с начатым письмом, стопкой книг и небольшой вазой со свежей розой; у противоположной стены — шкаф, пара пуфов и зеркало на резных ножках. Но, пожалуй, самая главная достопримечательность комнаты — множество рисунков, развешанных в хаотичном порядке по стенам. Но это не создавало беспорядка: всё было расположено с умом, отчего каждая картина объединялась с другими и создавала целую историю, в которую тут же хотелось окунуться с головой. — Это твои рисунки? — Феликс шепчет, завороженно рассматривая натюрморты, пейзажи, портреты и абстрактные зарисовки, выполненные в особой, притягивающей внимание технике. Сзади слышится тихий стук каблуков, а затем ощущается присутствие за спиной. Чужие ладони нависают над его загривком, а затем начинают разбираться с застёжкой на колье. Украшение ослабевает вокруг шеи и вот-вот соскальзывает с неё, но его тут же ловят и осторожно бросают на пол. Открепив заколки, Хёнджин снимает с Феликса шляпку, тут же откидывая её в сторону шкафа; пара прядок выпадает из пучка, жемчужные шпильки едва держат недлинные волосы. Он задумчиво накручивает выпавшую прядь волос на палец, наблюдая за тем, как она с лёгкостью соскальзывает с него. — Кажется, твои волосы были чуть длиннее, — проговаривает задумчиво, едва слышно, вызывая в теле Феликса дрожь. — Да, картины мои. Все до единой. — По тебе видно, что ты рисуешь, — искренне и с интересом. — Да? И как же? — Изящные и аккуратные движения руками, словно взмахиваешь кистью. — Это не всегда говорит о том, что человек — художник, милая, — Хёнджин кладёт ладони на его плечи, затем медленно спускается ниже, к лопаткам, и развязывает шнуровку на его платье, ослабляя её. У Феликса спирает дыхание, и он слабо вздрагивает, когда пальцы в кожаных перчатках стягивают с его плеч ткань платья. — А-а о чём ещё это может говорить? — он заикается, когда Хёнджин по очереди вынимает его руки из рукавов, одновременно с этим стягивая с них кружевные перчатки. Верхушка платья свисает с его талии, перчатки присоединяются к шляпке. Хёнджин методичен и не тороплив, низко напевает что-то едва различимое, пока расправляется с платьем. Феликс готов поклясться, что затылком чувствует его холодную улыбку и острый прищур глаз. Скорее всего, ему кажется. — У хирургов лёгкие руки, — пояс ослабляется, и платье соскальзывает по его ногам на пол, демонстрируя бельё, корсет и чулки, — у ювелиров, оружейников, — он слегка толкает Феликса в поясницу, намекая вышагнуть из туфель; затем подходит ближе, кладёт руки чуть ниже талии, на тазовые косточки, и прижимается губами к его ушной раковине, — у убийц, в конце концов. Тугой узел завязывается в низу живота, заставляет судорожно вздохнуть, веки — затрепетать, конечности — зудеть. Ему жарко, он каждой клеткой кожи ощущает, насколько воздух вокруг него горяч и густ; он неумолимо краснеет: скулы, шея, плечи, кончики ушей. Почему это его настолько сильно заводит? Неужели ему нравится идея быть жертвой в когтях хищника? — Кажется, тебе это нравится, — Хёнджин хмыкает, всё так же шепча на ухо, и, чуть погодя, оборачивает губы вокруг хрящика, томно посасывая его, смакуя бархат кожи, изредка задевая её зубами. Феликс успевает лишь положить собственные ладони поверх чужих, прикрыть глаза и закинуть голову назад, на плечо. Слишком много всего: приятные ощущения беспощадно бьют по нему, выбивают из лёгких воздух, мешают себя контролировать. Хёнджин выпускает хрящик и примыкает к шее, с особой нежностью целуя её, словно он касается хрупкого фарфора. Феликс невольно прижимается к нему ближе, тает, чувствуя жар тела даже сквозь слои одежды, и мычит, ощущая очевидный бугорок. Ему кажется, что в уязвимом состоянии находится он, а не Хёнджин, отчего скулит в попытке сбросить смущение и вернуть себе ясность ума. Но внезапно рука Хёнджина медленно, но настойчиво скользит по низу его живота, выводит пальцами круги на нём и постепенно спускается ниже, прямиком к промежности. Феликс ахает, хватает его ладонь, останавливая её, и дышит тяжело, всё ещё чувствуя губы на своей шее, которые растягиваются в улыбке. — Не хочу никак тебя оскорбить, но я всё ещё не верю в то, что ты так остро реагируешь на прикосновения, которые тебе отнюдь не чужды, — он слегка прикусывает кожу на его шее и отстраняется, отчего Феликс неловко пошатывается на месте от потери равновесия. Видимо, Фелисити действительно пользовалась успехом у мужчин. Как и Феликс. К сожалению. Однако у него никогда не было прелюдий, которые бы настолько сильно распаляли его и заставляли действительно желать мужчину, а не терпеть. — Ты совсем другой, — слишком тихо и надломленно. Но совершенно искренне. Пусть руки Хёнджина и покрыты кровью его товарищей и других жертв, они были поистине нежны и аккуратны, когда дело касалось удовольствия кого-либо. — Я слышал это слишком часто, милая, — за спиной слышится шорох ткани и тихая поступь; Феликс стоит, не двигаясь: боится сделать даже шажок, потому что понимает, что он не выдержит и упадёт, — но из твоих уст это звучит куда приятнее. — Да? — его голос чуть дрожит, чем выдаёт его волнение. Негромкая усмешка, тихие шаги в его сторону, ладони на талии, сжимающие её и разворачивающие Феликса на сто восемьдесят градусов. Поворот, казалось, длился целую вечность: Феликс успел запечатлеть каждую деталь комнаты в этот момент, приготовиться к худшему, испугаться, гуще покраснеть и тяжело вздохнуть. В реальности он ещё более красив; его черты хотелось рассматривать долго и тщательно, не упуская ни одной детали. Лисий прищур, тёмный блеск в глазах, скрывающий за собой нечто большее, чем просто желание, та самая очаровательная родинка под глазом, которую Феликс, к своему удивлению, очень хотел поцеловать, губы, пухлые и манящие, напряжённые и чуть выгнутые в подобии усмешки. Феликс был поражён, смущён и пойман; его застали врасплох. Он рассматривал его с открытым ртом, отчего Хёнджин усмехается: — Будто ни разу не видела меня без маски. Феликс не отвечает и лишь продолжает разглядывать Хёнджина без стыда, даря тому бесконечное удовольствие от происходящего. Феликсу хотелось дать себе пощёчину, влететь головой в стену, провалиться сквозь пол — сделать что угодно, чтобы перестать чувствовать то, что стремительно росло в нём; то, что заставляло его сердце биться с бешеной скоростью, а разум — терять связь с реальностью и доверяться человеку напротив. Страшному, жестокому, сильному. С целой армией охраны за его спиной и развитыми навыками боя. Искусителю, змею, дьяволу. Он точно не тот, с кем стоит терять голову. — И снова ушла в собственные мысли, оставив меня одного. Как грубо. Феликс возвращается на землю, судорожно извиняется, действительно чувствуя себя виноватым. — И-извини, я… — Что же мне нужно сделать, чтобы ты перестала ускользать от меня? Чтобы единственным, что волновало твою прекрасную головушку, был я? Первый ясный зрительный контакт за вечер, и Феликс превращается во что-то бескостное, податливое и боится глаза отвести: взгляд Хёнджина острый, тяжёлый, пригвоздяющий к месту и заставляющий слушать его, подобно змее, слушающейся своего заклинателя. Они смотрят друг другу в глаза, пока рука Хёнджина медленно скользит по корсету, умело расправляясь со шнуровкой. Корсет падает на пол, демонстрируя плоский живот с заметными полосками пресса, и Хёнджин с упоением ведёт руками по бокам. Теперь на нём только бюстгальтер, панталоны, чулки и маска, которая едва скрывала его истинное лицо. Феликс судорожно выдыхает, чувствует, как выделения увлажняют его уже и так мокрое бельё, и пьяно, будто заколдованный, хлопает ресницами, утопая во взгляде напротив. Руки Хёнджина минуют тазовые косточки и ложатся на его ягодицы; тепло рук приятно греет его нежную кожу даже сквозь слой ткани, вызывает колючую дрожь и добавляет масла в огонь внутри него. Он прижимает его к себе, таз к тазу, срывая с сочных губ Феликса изумлённое аханье. Феликс чувствует его возбуждение и из-за этого заводится ещё больше, чувствуя, как естественная смазка уже просачивается сквозь бельё. Феликс неловко кладёт ладони на его плечи, теперь покрытые только белоснежной рубашкой с расстёгнутыми верхними пуговицами. В глазах Хёнджина загорается очевидное довольство. — Видимо, тобою попросту нужно заняться, — и, моментально сократив расстояние между их лицами, мягко и нежно целует его. Он медленно двигает губами, избегая излишней настойчивости, позволяет Феликсу справиться с потрясением. Их губы размыкаются, они тяжело вздыхают, и Хёнджин оставляет звонкие чмоки на его верхней губе, нижней, на каждом уголке губ, на скулах, за ушами. Феликсу остаётся лишь принимать это всё, прикрыв веки, тяжело дыша и изредка хныча, чувствуя, как возбуждение начинает медленно зарождаться в его теле, постепенно нагревая его и делая чувствительнее. Ладони Хёнджина скользят ниже, к задней стороне бёдер, и, чуть подсев, он поднимает его, вынуждая обхватить его ногами и крепко схватиться за его плечи. Хёнджин несёт их к кровати и с осторожностью кладёт на неё Феликса, напоследок целуя его в кончик носа. — Очаровательный. Феликс даже не обращает внимания: скорее всего, внезапный комплимент его носу. Он приоткрывает глаза, наблюдая за тем, как Хёнджин медленно и с отменным изяществом избавляется от обуви и панталон, оставаясь в одном нижнем белье и рубашке, изумительно струящейся по его торсу. Он возвращается на кровать, наползает на Феликса, нависая над ним, и вновь прижимается к его губам, теперь уже более настойчиво и нетерпеливо. Феликс оборачивает руки вокруг его шеи и стонет в поцелуй. Он чувствует, как ладони Хёнджина блуждают по его телу, цепляются за шёлк нижнего белья, огибают лямки, водят по его обтянутым чулками икрам и бёдрам. Феликс тает и млеет, растекается по постели, как кубик льда, и ощущает себя сладко-сладко. Ладонь Хёнджина скользит к его промежности — от неожиданности Феликс стонет, раскрывая губы, чем тот пользуется и запускает язык в его рот. Хёнджин быстро находит клитор, медленно кружит по нему сквозь тонкую ткань белья и с нескрываемым голодом вылизывает его рот. Феликс горит; он чувствует, как его поглощает необузданное пламя, сжигая всё внутри него и выворачивая наизнанку. Его бёдра извиваются от каждого осторожного движения по комочку нервов. Он сжимает руки вокруг шеи, стараясь углубить поцелуй ещё больше — он поистине вкусный, изысканный, чуть ли не сахарный, — и стонет сдавленно. Хёнджин с громким чмоком отрывается, растягивая между их губами ниточку слюны. Феликс смотрит на него из-под ресниц и чувствует себя, как во сне. Хёнджин выглядит слишком грязно с припухшими от поцелуев губами, едва поблескивающими в полумраке комнаты. Его волосы, некогда идеально уложенные, уже слегка растрёпаны. Он выглядит как грех, как то, что сломает его, превратит в месиво, в безобразное нечто. А Феликс по собственной воле позволит этому случиться. Хёнджин мягко посмеивается, чуть вытягиваясь на опорной руке, и переводит свой взгляд на пальцы, ласкающие клитор. Он облизывается, замечая, как влага пропитала бельё, и стреляет взглядом в сторону Феликса, заставляя того выгнуться в спине и захныкать. — Ты хочешь, чтобы я вылизал тебя? Феликс хнычет громче и мотает головой из стороны в сторону, не выдерживая давления: ему никогда не предлагали такого, однако одна лишь мысль о том, как лицо Хёнджина уткнётся в его промежность, сводила его с ума и лишала последних крупиц рассудка. — Нет? Издевательская усмешка прорывается сквозь шум в ушах, и Феликс хнычет громче и отчаяннее; он хватается за одеяло под ним и интенсивно, словно умоляюще, подмахивает бёдрами. — Мне нужны слова, ангел. Очередное жалобное хныканье переходит в стон, и Феликс лепечет, как мантру «д-да, пожалуйстапожалуйстапожалуйста», захлёбываясь в собственных звуках. Хёнджин ухмыляется и не теряет времени: открепляет подтяжки, тянет за пояс панталон, снимает их и отбрасывает в сторону. Он хватает его ноги под коленками и прижимает их к плечам, сгибая напополам, отчего тот теперь кажется невыносимо крохотным. Хёнджин низко мычит и закусывает губу, наблюдая картину перед собой. Он явно доволен увиденным: зачарованно поглаживает заднюю часть бёдер Феликса, скользит по его угловатым, но в то же время по-особенному плавным изгибам. Его глаза останавливаются на его неописуемо красивом лице: он ведёт взглядом по его сведённым домиком бровям, по плотно сжатым векам, обрамлённым длинными ресницами, по маске, чуть накренившейся из-за не прекращающихся движений головой, по его белым-белым щекам, на которых, если очень внимательно присмотреться, проступали целые россыпи веснушек. По его аккуратному носу, приоткрытым пухлым губам, покрасневших от недавних поцелуев, по шее, на которой выступал кадык. Хёнджин усмехается и качает головой, а затем переводит взгляд на соблазнительно блестящие естественной смазкой складки и набухший клитор. Он кладёт ладони на заднюю часть его бёдер и сжимает на пробу, ощущая под пальцами нежную кожу и крепкие мышцы. Феликс ярко ощущает это и стонет, выдыхая очередное «пожалуйста». Не медля более, Хёнджин приближается к промежности и с чувством проводит вдоль неё языком, вырывая из Феликса задушенный стон. Второе движение языка более настойчивое — он пробивается глубже, к самым чувствительным местам, к пульсирующему входу, жаждущему внимания. Феликс судорожно глотает воздух; где-то на задворках сознания он поражается тому, насколько яркие и приятные чувства вызывали ласки языком. Он выгибается, отчаянно хватается за простыни, сжимая их с такой силой, что костяшки белеют. Его тело словно находится в эпицентре пожара, а в голове — лишь мысли о том, насколько хорошо ему делает Хёнджин. — Можешь схватить меня за волосы, ангел, — сипит он, на мгновение оторвавшись от промежности. Феликс моментально слушается и зарывается ладонями в смоляных волосах, мягких и густых. Хёнджин усмехается, прежде чем наконец обернуть губы вокруг затвердевшего комочка нервов и крепче сжать в своих ладонях начинающие дрожать бёдра. Он медленно посасывает его, неторопливо кружит по нему языком, всасывает его в свой рот, пока Феликс неустанно стонет, пытаясь свести бёдра вместе. Пальцы на его ногах подгибаются с каждым движением языка по клитору, пальцы сжимаются в чужих волосах, оттягивают их, царапают кожу на голове Хёнджина. Тот мычит, не прекращая ласк, и вибрация воздействует на него напрямую, обрушиваясь прямиком на чувствительную горошину, отчего глаза Феликса закатываются и в них появляются первые слезинки от нахлынувших на него чувств. Хёнджин причмокивает, с упоением продолжая мучить уже изнывающего Феликса. Он с не скрываемым удовольствием водит по клитору языком, мнёт в своих ладонях напряжённые бёдра; его подбородок испачкан в смазке, которая, не переставая, продолжала вытекать из трепещущей дырочки, умоляющей заполнить её. Он с грязным, ужасно грязным звуком отрывается от истерзанного комочка нервов, и, не дав Феликсу возможности опомниться и выдохнуть, льнёт ко входу во влагалище, тут же медленно проникая в него языком. Феликс мог поклясться, что вместе со слезами из его глаз посыпались искры чистейшего возбуждения, готового вот-вот разорвать его тело на тысячи кусочков. Он вытягивает ноги в жалкой попытке унять дрожь в них, с большей силой тянет волосы на голове Хёнджина, отчего тот рычит, начиная толкаться языком в его соблазнительно мокрую дырочку. Феликс дышит шумно и быстро, вертит головой из стороны в сторону, сходя с ума от того сладкого чувства, что стремительно образовывалось в низу его живота и охватывало всё его тело. Движения языка становятся более уверенными и глубокими; Хёнджин убирает одну из ладоней с бедра и, поднеся её к входу, добавляет к языку палец, с лёгкостью проскальзывая им внутрь. Хёнджин ускоряет толчки, мычит, когда чувствует, как освободившаяся нога Феликса ложится поверх его плеча и надавливает, подначивая уткнуться ещё ближе. Его язык выскальзывает, и он вновь присасывается к покрасневшей горошине, вводя в него ещё один палец и начиная энергично двигать ими. Скольжение пальцев внутри Феликса бесподобное, изумительно раскрывающее его и затрагивающее все чувствительные точки. Движения языка на его клиторе быстрые и не щадящие, заставляют его дрожать, вздрагивать, стонать громко и непрерывно, не сдерживаясь. Потому что он утонул в удовольствии, позволил наслаждению взять верх над его телом и разумом. Потому что ему действительно хорошо и это первый раз, когда о нём хорошо заботятся. Ему страшно хочется поцеловать Хёнджина, облизать его испачканные в смазке губы, укусить их, почувствовать на своей шее, груди, животе — везде. Но в то же время, он не хочет, чтобы Хёнджин останавливался: у него кружится голова, уши закладывает от того, насколько сильное напряжение выстраивается в его животе и угрожает взорвать его хрупкое тело. По коже ползут мурашки, она зудит, горит, краснеет от поднявшейся температуры. Феликс чувствует, как по затылку бегут искры; он открывает глаза и видит перед собой лишь размытые черты резного потолка и полупрозрачной ткани балдахина; он старается вслушаться в звуки, окружающие его, но до него доносятся лишь приглушённое хлюпанье; он фокусируется на движениях пальцев в нём, сжимается вокруг них и, в конце концов, взрывается. Всё его тело содрогается, неистово дрожит; руки слабеют и беспомощно проходятся по абсолютно испорченной причёске Хёнджина. С его губ слетает протяжный, упоительно сладкий и низкий стон, оборвавшийся где-то на середине и заменившийся тихим скулежом. Хёнджин с особой осторожностью покидает Феликса с хлюпающим звуком и, выпустив изо рта клитор со звонким чмоком, принимается вылизывать его обильно покрытые смазкой складки. Феликс чувствует невыносимую слабость во всём теле, желает опустить ноги и наконец расслабиться в мягкой и тёплой постели, пропахнувшей чистым возбуждением. Хёнджин в последний раз проводит языком по складкам и убирает ладони с его бёдер, и Феликс тут же заваливается набок, подтянув к груди колени и прикрыв веки. Он всё ещё время от времени подрагивает, ощущает послевкусие оргазма на своём языке и пребывает в шоке, потому что то, что он считал оргазмом до этого, никак не сравнится с тем, что подарил ему Хёнджин. Феликсу стоило бы вернуться на землю и прояснить свой разум, потому что он уже сотню раз сдал себя, но Хёнджин, кажется, либо глуп, либо ведёт свою собственную игру и подыгрывает спектаклю Феликса. Впрочем, даже если это последнее, что происходит с Феликсом перед смертью, он не против. За всю жизнь он не чувствовал всего того спектра чувств и эмоций, которые он ощутил за один вечер. За вечер в логове врага. Феликс чувствует, как с кровати пропадает вес, а затем слышит глухие шаги и тихое копошение за своей спиной. Он чуть приоткрывает глаза, устремляя размыленный взор на ночное небо за окном, и проводит костяшками ослабевшей ладони по щекам — они сплошь покрыты слезами, начинающими высыхать и неприятно стягивать кожу. Его рука обессиленно падает на простыни, и он прикрывает глаза, окончательно теряя бдительность. Матрас за его спиной прогибается, и он чувствует ладонь на своей голове. Она нежно поглаживает её, изредка путаясь в волосах, а затем и вовсе скользит к вконец растрепавшемуся пучку и вытаскивает из него жемчужные шпильки. — Признаться честно, сначала я действительно подумал, что передо мной всеми любимая Фелисити Висконти. Феликс с трудом открывает вмиг потяжелевшие веки и наслаждается тем, как пальцы Хёнджина освобождают его волосы от оков проволоки и жемчуга. Он едва разбирает сказанные Хёнджином слова, продолжая плыть по волнам послесвечения. Он, сам того не заметив, доверился ему и открылся; он проиграл его нежным рукам и сладкому голосу, напевающему приятности ему на ушко; он пал перед ним и склонил голову, готовый сделать всё, что тот только скажет. — Но ты упустил одну деталь: она меня ненавидит и ни за что бы не приняла приглашение на маскарад. Вытащив последнюю шпильку, Хёнджин кладёт аксессуары на прикроватную тумбу и, развернув сбитого с толку Феликса на спину, вновь нависает над ним. Хёнджин улыбается поистине нежно и по-доброму, рассматривает потерянное лицо Феликса и срывает с него пропитавшуюся слезами маску. Он любуется им пару мгновений, а затем медленно приближается к его губам и оставляет на них самый сладкий поцелуй, который только доводилось принимать Феликсу. Его веки трепещут, когда он чувствует свой собственный вкус на его губах, внутри снова порхают бабочки, а низ живота снова головокружительно скручивает, пока в голове верещит назойливая сирена, которую он упрямо игнорирует. Глупый. Глупый. Глупый. Он понял, что это ты, беги же! Хёнджин подхватывает руками бёдра Феликса, поднимает их и оборачивает вокруг своего торса. В этот же момент он целует его в шею, слегка прикусывает кожу на ней и тут же зализывает её, наслаждаясь мягким вздохом, слетевшим с чужих губ. Феликс едва успевает почувствовать, как головка члена трётся у его входа: Хёнджин пристраивается и толкается внутрь, за один толчок полностью его заполняя. Феликс выгибается в спине и оборачивает руки вокруг шеи Хёнджина в поиске поддержки; в его глазах вновь собираются слёзы, они цепляются за его длинные ресницы и угрожают сорваться с них на липкие щёки. Он чувствует себя по-настоящему заполненным, и ощущения от этого поистине крышесносные. Феликс хмурится, пока он привыкает к размеру внутри себя — ноги крепче сжимаются вокруг чужого тела, а пальцы на руках нетерпеливо царапают чужие плечи. Хёнджин внимательно смотрит на него, наблюдает за каждым изменением в его лице, видит, как тот пытается сдержать так и рвущиеся из глаз слёзы. Когда тело Феликса расслабляется, Хёнджин отводит бёдра назад, оставляя внутри одну лишь головку, и, не отрывая взгляда от его лица, медленно толкается обратно. Хёнджина сводило с ума то, как его губы раскрывались в немом стоне, брови по-настоящему мило хмурились, а дрожащая пелена поблёскивала даже через прикрытые веками глаза. — Ты прекрасен. Миссия провалена. Феликс широко раскрывает глаза и встречается взглядом с Хёнджином, тёплым и нежным. Его глаза застелены пеленой слёз, жгучих и горячих, они переполняются ими, отчего капли наконец скатываются по его щекам, на которых более явно проглядываются веснушки: и так нестойкая пудра не выдержала предыдущего потока слёз. Хёнджин приближается к его лицу, старается сцеловать каждую капельку, слизать каждую дорожку, ею оставленную; мягко касается губами его век, висков и лба, успокаивая и погружая в безграничную нежность. Феликс не понимает, что он действительно чувствует. Он сбит с толку и смущён, он не понимает поведения своего врага, не понимает, почему тот так нежен с ним, не понимает, почему так легко поддаётся ему. Но ему хорошо. Действительно хорошо. Он чувствует себя в безопасности, тепле, он окружён заботой и ощущает доселе неизвестную лёгкость. Хёнджин начинает двигаться, с ходу устанавливая не быстрый темп; такой, который бы позволил действительно насладиться происходящим. Он прокручивает бёдрами при каждом толчке, двигаясь пластично и чувственно, отчего Феликс прекрасно ощущает, как член растягивает его, давит на трепещущие в предвкушении стенки влагалища, и из-за этого перед глазами взрываются первые фейерверки. Он чувствует губы Хёнджина везде, где только можно: на шее, плечах, ключицах, челюсти, скулах, веках; тихие вздохи Хёнджина окутывают его, заматывают в кокон и подначивают его самого хныкать и стонать. Феликс пытается прижать его к себе ближе и двигать бёдрами навстречу толчкам, пока в его ушах не переставая звенит. В покоях Хёнджина слышны лишь грязные звуки, исходящие из них, и ритмичное хлюпанье, сводящее обоих с ума. Феликс невероятно мокрый: новые потоки смазки всё появлялись и появлялись, облегчали скольжение и блестели на задней стороне его бёдер и ягодицах. Внутри Феликса — самый настоящий пожар, потушить который не сможет никто кроме Хёнджина. Его толчки правильные, доставляют ему умопомрачительное, поистине сладостное удовольствие, от которого конечности немеют и пальцы подгибаются. Его поцелуи мягкие, но ярко ощущающиеся на коже — он покрыт ими с ног до головы, словно окутан в тёплое одеяло. Низ живота сладко сводит; там горячо и приятно настолько, что ещё немного и Феликс взорвётся, разрываясь на части, крошась на мелкие кусочки. И всё из-за него. Из-за врага, у которого он хотел узнать информацию. Из-за врага, которого хотел соблазнить и свести с ума, чтобы вывести ненадолго из игры и выиграть себе время. А что в итоге? Соблазнили его и свели с ума тоже его. Хёнджин постепенно ускоряется, с каждым толчком встречаясь с пахом Феликса. Его движения теряют нежность, становятся грубее и жёстче, вырывая из уст Феликса всё более громкие и отчаянные звуки и вынуждая его беспомощно хвататься ослабевшими пальцами за рубашку на его спине. Хёнджин приковывает свой взгляд к его лицу, когда он устанавливает быстрый темп, беспощадно вбиваясь в Феликса и облюбливая его до звёзд перед глазами. Рубашка облепила его грудь, отчего его грудные мышцы и мышцы пресса видны сквозь полупрозрачную ткань. Его лицо блестит потом, его глаза — возбуждением и похотью, которые лишь неустанно растут с каждым толчком в податливо раскрытое под ним тело. Феликс закидывает голову назад, его нижняя челюсть провисает, не способная удерживаться на своём законом месте. Всё его тело обмякает, и он отрывается от реальности, находится только здесь и сейчас, так хорошо принимая Хёнджина. Тот кусает его шею, заводит его руки над головой, сцепляет их за запястья и продолжает неумолимо двигаться, отчего ему остаётся лишь извиваться и двигаться навстречу. Феликс дрожит, до боли кусает губы, изнывает от жара, поедающего его изнутри. Он теряется в чистом наслаждении, которое не чувствовал, наверное, никогда. Он тонет в переизбытке чувств, ошеломляющих и потрясающих всё его естество, погружается в настоящую негу, которая отрезает его от всего мира. С уголка его губ стекает тонкая струйка слюны, потому что всё это — слишком для него. Напряжение в животе увеличивается, стенки его влагалища начинают предупреждающе сжиматься вокруг члена; хлюпающие звуки вызывают мурашки на его коже и действуют на него подобно наркотику. Он нежится в наслаждении и стремительно приближается к краю; ему так хочется провести по клитору, чтобы довести себя до пика, но его руки наверху, над головой, крепко пригвоздены к месту большой ладонью Хёнджина. Однако Хёнджин всё видит и чувствует, потому как сам уже близко: его толчки становятся рваными и неритмичными, он дышит часто и шумно и смотрит точно в глаза Феликса, ещё больше разжигая и без того сумасшедший огонь внутри него. Удовольствие скребёт внутренности — ещё немного и оно взорвётся. Одна из рук Хёнджина тянется к его клитору и касается его, кружит по нему в такт толчкам. Они неритмичные, жёсткие, отчего Феликс кричит хрипло и надломленно, плачет от того, насколько его тело стягивает в напряжении. Он чувствует, как каждая клеточка его кожи искрится; ему кажется, что от него начинает исходить дым, предупреждающий о том, что он вот-вот загорится. И он загорается. Очередной толчок наконец перебрасывает Феликса через край, и ему кажется, что он в самом деле распадается на атомы. Он трясётся яростно, закатывает глаза, раскрывая губы и стоная протяжно, пока Хёнджин замедляется и слабо толкается, продолжая водить по клитору — продлевает его оргазм. В ушах Феликса оглушающе шумит, перед глазами размывается потолок, а послеоргазменная эйфория распространяется по всему его телу, покалывая на кончиках пальцев. Феликс подрагивает, тяжело дышит, стараясь восстановить дыхание, чувствует, как слезы стекают по его щекам, закатываясь в уши, и издаёт слабый стон, когда Хёнджин медленно выходит. Тот доводит себя до оргазма собственноручно: снимает презерватив и быстро водит по члену рукой, устремив взгляд на заплаканное, но безмятежное лицо Феликса. Хёнджин закусывает губу и кончает, прорычав что-то нечленораздельное, заливая живот Феликса каплями спермы. Закончив, Хёнджин прижимается лбом к его плечу и позволяет себе отдышаться. Внезапно он смеётся, тихо и легко, будто бы не верит в происходящее. Он поднимает голову, убирает руку с его запястий и перемещает её на его щёку. Его пальцы с осторожностью поглаживают её некоторое время, затем двигаются к его подбородку, подцепляют его и поднимают, заставляя смотреть в свои глаза. — Кажется, что-то пошло не по плану. Да, Феликс? Феликс прекрасно понимает, что он попал; что он в ловушке, совершенно уязвимый, что он как на ладони; что его план не сработал, что его с лёгкостью разоблачили, а он до последнего надеялся, что хорошо играл свою роль. Он всё ещё тяжело дышит, но теперь уже из-за того, что удовольствие испаряется из него, а на смену ему приходит страх и паника, которые сопровождаются постепенно заполняющими глаза слезами. Его грудь словно сдавливает тисками, воздух становится гуще и едва проходит через ноздри. — Ты знаешь, кто я, — шепчет хрипло и почти неслышно. Он чувствует себя поверженным и разбитым; его челюсти и язык едва двигаются, когда он говорит: слабость мгновенно берёт власть над его телом. Слёзы дрожат в его глазах, пока он смотрит на Хёнджина, нависающего над ним и улыбающегося одними уголками губ. — Верно. — Ты теперь убьёшь меня? — так же тихо и надломленно. Несмотря на то, что Феликс готов к этому, он всё равно боится. Хёнджин усмехается и нежно-нежно ведёт большим пальцем по его нижней губе. Феликс вздыхает, пытается проглотить очередную волну слёз, наполняющих его глаза, но они упрямо заливают его щёки. Он всё ещё невыносимо слаб: ему стоит огромных усилий даже просто пошевелить пальцами — но он чувствует, как его тело предпринимает попытки напрячься и приготовиться ответить на внезапный выпад врага. Что Хёнджин собирается с ним сделать? Он отпускает его подбородок и проводит костяшками по его щекам, вытирая слёзы. — Ни за что, Феликс. Взгляд Феликса проясняется: теперь он по-настоящему удивлён. Он вопросительно смотрит на Хёнджина и ждёт, когда тот объяснится. В его голове с каждой секундой появляется всё больше дурных мыслей о том, что с ним может произойти дальше. — Ч-что? Хёнджин таинственно улыбается, смотрит на него секунду-другую и сокращает между ними расстояние. У Феликса спирает дыхание, когда он чувствует, как их носы соприкасаются — это ощущается более интимно, чем всё то, что было до этого, — а затем чуть ли не задыхается, когда Хёнджин затягивает его в поцелуй. Он сминает его губы, посасывает их, облизывает и покусывает; он поистине голоден, потому что не может никак насытиться им, покрасневшим и разгорячённым, так красиво лежащим на белоснежных простынях. Он нехотя разрывает поцелуй и прижимается к его лбу собственным, тяжело дыша и впиваясь в него взглядом. Феликсу хочется спрятать собственные глаза, сделаться маленьким или спрятаться под одеялом, но губы Хёнджина, покрытые слюной и распухшие от страстного поцелуя, приковывают его внимание к себе и опаляют его тело ещё одной, но теперь более слабой волной жара. — Леон и правда не задумывался, почему маскарад, который проводится в доме его врага, был так внезапно организован сразу после нападок названных врагов на его свору? К таким пышным мероприятиям обычно готовятся месяцами, — Хёнджин шепчет мягко, и это действовало на Феликса успокаивающе, невзирая на то, о чём тот говорил. Его ладонь легла на щёку Феликса и мягко её поглаживала — пока он говорил, он наблюдал за тем, как его пальцы скользили по появившимся из-под пудры веснушкам. Глаза Феликса округляются. — Н-но зачем? Это ведь опасно, — Феликс пытается найти ответ в глазах Хёнджина, но тот всё ещё самозабвенно любуется веснушчатой кожей на его щеках. — Мы ведь могли прийти все вместе, — Хёнджин переводит взгляд на глаза Феликса и насмешливо смотрит, — н-напасть, устроить ш-штурм… Феликс резко замолкает, когда взгляд Хёнджина становится тяжёлым и тёмным, а на его губах появляется издевательская усмешка. — Ты и сам прекрасно знаешь, что вы бы этого не сделали. Леон бы ни за что не подверг опасности свою задницу. Он знает, что его шайке не выйти отсюда живой, — он наклоняет голову набок, рассматривая сбитое с толку лицо Феликса. — А тебя, бедного мальчика, которого жизнь треплет с самого рождения, он смело отправляет на съедение врагам. Вдоль позвоночника Феликса проносится ледяной холодок, от которого волосы встают дыбом. Его взгляд стал ещё темнее — он пугает его, заставляет смирно лежать и слушать всё, что ему говорят. — Малыша, от которого отказалась мать из-за его особенности. Парня, над которым постоянно издеваются мужчины, потому что твой босс позволяет это. — Но он п-помог мне встать на ноги… — Это единственное, за что я ему благодарен, — он резко перебивает, заставляя замолчать. — В остальном он мерзкий, конченный тип, который не стоит и твоего мизинца. Он открыто использует тебя, твою наивность и доброту, и ты позволяешь продолжать это делать, потому что, в отличие от него, у тебя есть совесть и чувство долга. Однако я не могу больше терпеть этого. Шок появляется на лице Феликса: его губы широко раскрываются, глаза округляются, из-за чего остатки слёз без труда из них вытекают и полосуют его щёки. Он смотрит на него, не отрываясь, пока в его голове медленно складываются кусочки пазлов. Хёнджин одаривает его слабой улыбкой и садится сбоку от Феликса, вытянув перед собой ноги. Он берёт его за руки, тянет его безвольное тело на себя и усаживает на колени, крепко обнимая его. Феликс, поражённый, сидит на его бёдрах, чувствует мягкость его рубашки кожей; она покалывает там, где его крепко держат руки, пока его собственные застыли, паря над спиной Хёнджина. Ему тепло — и не только снаружи: внутри разливается приятное чувство, которое ласково огибает каждый закоулок его тела, согревая и, на удивление, успокаивая. Его руки осторожно опускаются на чужую спину, неуверенно обнимая в ответ. Он прижимается к нему ближе, кладёт щёку на его плечо и утыкается носом в его шею, судорожно дыша. Почему человек, которого ему приходилось считать врагом, считает его хорошим и достойным лучшего? Почему он так нежен и участлив, несмотря на то, что Феликс собирался использовать его как ключ к секретам их клана? Спустя недолгое время слёзы вновь начинают течь без остановки. Он позволяет себе выпустить всё, что так долго копилось в нём: боль, унижение, обиду, ненависть. Потому что сейчас он находится в нежных объятиях своего врага — а врага ли? — и понимает, что заслуживает большего. Что он не заслуживает издевательств и глумлений, что он не заслуживает того, чтобы быть пешкой в руках человека, который пользуется его сильными сторонами ради своей выгоды. Он плачет, плачет взахлёб, подобно ребёнку, цепляется пальцами за рубашку, утыкается в неё заплаканными глазами, вытираясь, проводит мокрым носом по шее Хёнджина, а тот безропотно позволяет ему. Он гладит его по спине, слегка покачивает, улыбается одними уголками губ и тихо шепчет что-то на ухо — тяжело разобрать, что именно, но просто звук его шёпота действует, как самое лучшее лекарство. Когда Феликс почти перестаёт всхлипывать и расслабляется, Хёнджин целует его в макушку и терпеливо ждёт, когда тот сам покажется из своего укрытия. — Раскрою небольшой секрет: всё было подстроено для того, чтобы помочь тебе. Нападки на шайку Леона, доведение всего до крайней точки, бал-маскарад, — Хёнджин нашёптывает ему на ухо, и Феликс отрывается от тёплой шеи, поднимая на него заплаканные глаза. Их руки всё ещё крепко обёрнуты вокруг друг друга, они всё ещё слишком близко. Феликс часто моргает, избавляясь от остатков слёз. — Я изначально знал, что ты выдавал себя за Фелисити. — Но ты ведь… Сам сказал, что… — Так и есть. У тебя хорошо получилось быть похожей на неё. Ты прекрасно справился. — Н-но ты знал, что это я… — У нас есть то, чего нет у других, Феликс, — Хёнджин смахивает прилипшие к лицу Феликса волосы. — Именно поэтому мы всегда на шаг впереди. — Значит, я ужасно справился, раз не смог остаться незамеченным, — он опускает глаза, выглядя искренне расстроенным. — Против нас тяжело вести игру, — Хёнджин мягко улыбается, ободряюще поглаживая его по щеке, — но ты в самом деле обладаешь удивительными навыками. Нам нужны такие люди. Феликс тут же поднимает глаза, встречаясь взглядом с Хёнджином, и ощущает, как у него сосёт под ложечкой. Хёнджин переманивает его в их клан? Он утверждает, что Феликс действительно хорош? — Я…? — он шепчет, не веря. Зрачки в его глазах наверняка дрожат, пока целый поток эмоций начинает обрушиваться на него: начиная смятением, заканчивая волнением. Хёнджин продолжает улыбаться и с нескрываемым обожанием смотреть на него. — Ты, — Хёнджин осторожно заправляет светлую прядь за ухо. — Я давно наблюдал за тобой: ещё с того самого дня, когда наши пути впервые пересеклись. Твоя техника, холодный ум, лёгкость и бесстрашие поразили меня. А также то, что ты водился с такими мерзкими типами, как Леон. И тогда, спустя несколько месяцев поиска информации о тебе, я понял, что обязан вытащить тебя из этой шайки. — А чем ваш клан отличается от этой шайки? — Феликс говорит очень тихо, по-видимому, боясь. Его глаза всё ещё на мокром месте, но взгляд внезапно стал тяжёлым, вызывающим. — О, ангел, это тебе ещё предстоит узнать. Но спешу заверить — отличаемся мы много чем. Как минимум тем, что не отправляем наших людей разбираться с проблемами всего клана по одному. А как максимум, — его ладонь скользит по щеке вниз к подбородку и подцепляет его, — мы не скрываемся в подвалах, подобно крысам, а живём нормальной жизнью. Именно об этом Феликс всегда и мечтал — вновь взглянуть на мир вокруг глазами обычного человека, не обременённого страхом того, что его в любой момент могут схватить гвардейцы или пристрелить враги из других группировок. Он всегда хотел находиться среди людей, которые помогут ему и поддержат его, а не оставят с проблемами наедине. Слова Хёнджина подкупали и очень, очень сильно. Хёнджин замечает его колебания, наклоняет голову набок и, прищурившись, добавляет: — Если не хочешь, то я тебя преспокойно отпущу домой продолжать выполнять приказы человека, который видит в тебе только оружие, и тухнуть на вонючем матрасе, вслушиваясь в то, как вокруг вашего подвала снуют бандиты и угрожают вам перерезать глотки, — Хёнджин опасно улыбается: в его улыбке скрывается что-то пугающее; оно давит на Феликса и заставляет его чувствовать себя мышью, пойманной в лапах кота. — Выбор за тобой, Феликс. Ладони Феликса, всё это время лежащие на спине Хёнджина, скользят по его туловищу, огибают бока и останавливаются на груди. Он смотрит на собственные руки, слегка царапающие ткань, и тонет в мыслях. Что Феликс потеряет, если уйдёт от Леона? Ничего. Что Феликс потеряет, если откажется от предложения Хёнджина? Большие возможности. Ему предлагают то, о чём он мечтает всю жизнь, и он смеет сомневаться? Нонсенс. Спустя некоторое время его взгляд встречается с ожидающим взглядом Хёнджина, и он, испустив судорожный вздох, проговаривает: — Я согласен. На губах Хёнджина вновь появляется мягкая улыбка, которая заметно расслабляет Феликса. — Я рад, — он приближается к лицу Феликса так, что они почти касаются носами, и шепчет: — Обещаю — ты не пожалеешь об этом.

***

— Где тебя, чёрт дери, носило, проклятый мальчишка?! — Леон ужасно зол: его лицо и шея красные, глаза выпучены в ярости, а в его руках палка, которую он угрожающе сжимал в руке. — Я ведь присылал Вам письма, господин. Голова Феликса опущена, руки виновато теребят край старой выцветшей сорочки, выпущенной из брюк. Он жмурится и вытягивает перед собой руки, защищаясь, когда Леон замахивается. Но мужчина промахивается — намеренно или нет — Феликс не понял. Он слышит его шумное дыхание и слабое рычание, свойственное ему, когда он в ярости. — Тебя не было блядских три месяца, щенок. — И-извините, господин, м-мне пришлось задержаться, — он падает на колени, всё так же не поднимая голову — показывает, что повинуется и готов принять любое решение своего босса. — Зато я узнал всё, что Вы хотели, господин. — Лучше выкладывай всё сейчас же, иначе я за себя не ручаюсь, — он швыряет палку в сторону и упирает руки в бока, нависая над Феликсом. — К-конечно, господин, — он продолжает сидеть на полу, подогнув под себя колени и опустив голову. — Клан Бан очень силён, их люди есть повсюду, у них везде глаза и уши. Именно поэтому я принял их предложение стать частью клана, чтобы безопасно вытягивать информацию. Леон на мгновение хмурится, явно не оценивая того факта, что Феликса пытались переманить. Но почти сразу же морщинки на его лице разглаживаются. — Я всегда знал, что ты умный и преданный мальчик, Феликс, — Леон усмехается и плюхается в кресло, потирая ладони в предвкушении. — И что ты узнал, пока был у них? — Они служат императрице. При них всегда есть деньги, поддержка учёных и инженеров, доверие обычных гражданских. Они — сливки общества, для людей вокруг их руки не запачканы кровью. У них есть такое, что способно стереть всё с лица земли. Подобное Вам даже не снилось, господин. Но я узнал, как их можно победить. — Да? — Леон возбуждённо подпрыгивает в кресле и льнёт вперёд, желая наконец услышать то, что он так долго ждал. — И как же? — Разрешите подойти к Вам ближе, господин. Я хочу перестраховаться и быть уверенным в том, что никто кроме Вас этого не услышит. — Конечно-конечно, мальчик мой, давай же! Феликс медленно поднимается с пола, всё так же не поднимая голову, и подходит к Леону, в волнении потирающему пальцы и дёргающему ногой. Он неторопливо наклоняется к уху мужчины, пока тот, не прекращая, лепечет «ну давай же, говори уже». Феликс смачивает губы кончиком языка и, расплывшись в улыбке, шепчет: — Способ необычайно прост, господин, — его губы оказываются ещё ближе к уху, чтобы следующие слова прозвучали подобно грому, низко и раскатисто. — Не совать нос в их дела, а ещё лучше — зарыться им на глубину двух метров. — Что? Выстрел. Пуля проходит через затылок насквозь и застревает в обложке одной из толстых старых книг, стоящих на книжной полке напротив кресла. Тело безвольно падает на пол с глухим стуком — под ним стремительно появляется темно-красная лужица. Феликс разгибается, вздыхая с облегчением и прикрывая веки. — Умница, ангел. Он открывает глаза на голос и видит перед собой Хёнджина, кладущего револьвер в кобуру. Он тепло улыбается Феликсу, из-за чего тот покрывается лёгким румянцем и в смущении опускает глаза. Феликс не сдерживает порыва и подходит к Хёнджину, сходу крепко обвивая его руками. Тот охотно обнимает его в ответ и целует его в макушку, начиная медленно покачивать их из стороны в сторону. — Твой кошмар официально закончился, любовь моя. Феликс пищит, зарываясь лицом в изгиб его шеи, легонько шлёпает его по спине и чувствует, как больше крови приливает к его щекам. Хёнджин смеётся, мягко и поистине счастливо, и оставляет очередной поцелуй на светлой макушке. Между ними действительно есть то самое чувство, от которого в животе порхают бабочки. С того самого рокового дня, когда Феликс, к счастью, провалил миссию, они ловили себя на том, что чувствовали нечто, что заставляло сердце трепетать, а душу — ликовать. Потому они приняли решение выстроить из этого чувства нечто бо́льшее — нечто крепкое и серьёзное. Феликс всё никак не может привыкнуть к тому, что они оба открыто проявляют свою любовь и привязанность друг к другу. О таком Феликс не смел даже мечтать. Он нехотя выходит из уютного убежища и, найдя глаза Хёнджина, смотрит в них с любовью, преданностью и благодарностью. — Спасибо большое, Хёнджин. — Всё только для тебя и ради тебя, Феликс.