14
9 июня 2026 г., 19:22
«Arrête d'être comme ça».
Тревога. Её Чимин ощущает в полной мере. Он лежит на боку и понимает, что не может двигаться. Возможно, он ещё спит и ему кажется, что уже проснулся. Но ощущение того, что он всё же проснулся, будто слишком реально. Это опять происходит, как и в тот раз. Чимин не может шевелить телом, он пытается передвинуться, перевернуться на спину, пошевелить хотя бы рукой, но ничего не чувствует. Пробует закричать, но не ощущает, чтобы рот был открытым. И ему снова страшно, он испытывает напряжение внутри, не знает, сколько это длится, но Чимин молится, чтобы побыстрее прошло. Вскоре ему удаётся кое-как открыть глаза и он впивается взглядом в стоящую фигуру, но та пропадает почти сразу. Возможно, через секунды три. Она стояла прямо напротив него — возле телевизора, и словно смотрела на него. Что-то кривое, высокое, непонятное. Чимин частью мозга понимает, что это ненастоящее, что этого не существует, что он это видит из-за проблем со здоровьем. А второй понимает, что ему всё равно страшно. Потому что не ожидал снова такое лицезреть. Пытается сделать глубокий вдох. К счастью, после этого его начинает отпускать, поэтому Чимин приподнимается на локте и сбито дышит. Смотрит перед собой. Моргает пару раз. Это был сонный паралич? Чимин думал, что он чаще бывает, когда человек спит на спине. Это уже второй раз за неделю. Может, чуть больше. Это из-за усталости? Стресса? Говоря о стрессе, Чимин начинает постепенно вспоминать, что он пережил. Вчера? Сегодня? Который вообще час? Он смотрит в сторону окна, но то закрыто тёмными тяжёлыми шторами. Свет не пробивается. Сейчас уже утро? Чимин обдумывает все эти вопросы, но останавливается конкретно на одном. И тот заставляет его мысленно замереть. Вернуться в начало, воспроизвести произошедшее заново, всё хорошо вспомнить, обдумать, а затем снова попытаться ответить на этот вопрос. Только не выходит. Чимин не знает ответ. Или скорее не уверен в нём. И это вынуждает его ощутить укол лёгкой паники и напряжения. Потому что… — Ты мычал. — хриплым голосом звучит сбоку, из-за чего Чимин чуть дёргается. Поднимает взгляд и видит Чонгука, который в одних лишь штанах подходит к торшеру и включает его. Чимин кривит уголки губ, моргает несколько раз. Передние пряди щекочут ему кожу вокруг глаз, поэтому он их убирает назад. Промаргивается. Чонгук всё это время стоит рядом с торшером, сложив руки на груди, и смотрит хмуро на него. Осматривает. — Что с тобой? — Возможно, был сонный паралич. В ответ звучит тяжёлый вздох. Чимину это не нравится сразу же. В ту же микросекунду. Мгновенно. Он только начинает ощущать в груди раздражение, как слышит следующий вопрос: — И что ты видел? — его Чимин услышать не ожидал, поэтому поджимает губы и потупляет взгляд. Принимает сидячее положение, согнув ноги в коленях. Он спал на диване прямо так, в своей одежде, даже не накрылся, плед так и свисает на пол. Теперь желтоватый свет освещает часть комнаты. — Какую-то тёмную высокую фигуру. Она просто стояла у телевизора, а через три секунды исчезла. Я не мог двигаться. Чонгук что-то мычит в ответ, а после обходит журнальный столик — Чимин всё ещё понятия имеет, как это называть, — и садится прямо на него, чуть расставив ноги и упираясь локтями в колени. Смотрит. На Чимина. Чимин тоже смотрит хмуро на него. Замечает, как взгляд Чонгука медленно скользит по его лицу, рассматривает. — Ты это лечишь? — звучит неожиданный вопрос от него и Чимин сводит брови к переносице ещё сильнее. — Во-первых, почему ты вообще у меня это спрашиваешь. Во-вторых, с каких пор тебя начало интересовать моё здоровье. — С тех, как ты дважды отрубился при мне и утверждал, что кого-то видишь. Отвечай. Чимин поджимает губы, поддерживая с Чонгуком зрительный контакт. — Не нужно со мной говорить в приказном тоне. — Как хочу, так и буду разговаривать, отвечай. — спокойным тоном произносит тот, не меняясь в лице. Чимин набирает в лёгкие побольше воздуха. Хочется послать его. Честно. Но Чимин понимает, что ему всё ещё не по себе от увиденного, да и это квартира Чонгука, так что единственный, кто сейчас может сходить здесь нахуй, — сам Чимин. У него ещё немного подрагивают пальцы, он складывает руки опускает их между животом и ногами. — Я хожу к специалисту. «…вчера, к слову, был у него». — Мне нужно ещё посетить невролога. Чонгук спокойно слушает, слегка кивая, спрашивает тем же тоном: — К какому специалисту? Чимин дышит. Не то чтобы это был секрет. Но он не горел желанием говорить об этом, он даже Юнги не сказал, просто потому что не хочет. Юнги. Нужно будет с ним поговорить. Но это будет позже. — Это так важно? — делает попытку Чимин, но получает в ответ короткое: — Да. Что ж. — Психиатр-психотерапевт. — следует ещё один кивок. Для чего Чонгуку нужна эта информация? Зачем? Но об этом он думает меньше, потому что есть один вопрос, который его волнует. Слишком. — Что с тем парнем? С тем, кого я ударил камнем в голову. — звучит прямо и напряжённо. Чонгук сначала не меняется в лице, а после чуть хмурится. — С чего вдруг спрашиваешь? Его слова начинают только больше нервировать Чимина, который ощущает в груди раздражение. Ему нужно знать ответ. Ему нужно узнать. — Может быть, потому, что я думаю, что убил его? — чуть прищурившись, отвечает, в голосе проскальзывают нотки раздражения, но Чонгук произносит следующие слова спокойно, словно его ситуация не напрягает: — И? Чимин смотрит на него. — Что? — Ты его не убил. — звучит ровно, так, будто Чонгук в этом сто процентов уверен, поэтому даже не думает как-то переживать и волноваться на этот счёт. — Он не двигался. — говорит в ответ, вспоминая, что не видел, чтобы тот парень подавал признаки жизни. Хотя они почти сразу после этого исчезли с того места. Но каким образом Чимин должен оставаться спокойным, зная, что, возможно, мог прикончить человека? Чонгук прищуривается, чуть склоняет голову по-птичьи: — Ты боишься? Помнится, кто-то говорил, что ему плевать на нормы морали… — Мне и плевать, но там могут остаться мои отпечатки, следы, что угодно, что выведет полицию в случае чего на меня. — перебивает его, пытаясь донести свою мысль. — Доходит? Чонгука некая грубость не задевает. Он трёт большим пальцем свои костяшки, молчит пару секунд, пока смотрит на него. — Ты не мог его убить. Удар был не такой сильный, ты его просто на время отрубил. Чимину легче не становится. Откуда Чонгук может говорить так уверенно? — С чего ты взял, что это правда так? — Тогда какого хуя ты вообще у меня это спрашиваешь? — звучит грубее в ответ и Чимин поджимает губы, потому что Чонгук прав. Тот не может знать точный ответ. Как и Чимин. Тот парень может быть как жив, так и мёртв. Чимин сказал ему об этом только из желания с кем-то этим поделиться, потому что его это напрягает. А в курсе ситуации только лишь Чонгук. И Чимин это всё понимает, но всё равно решает сказать ему: — Если меня посадят, я сдам тебя как соучастника, ты не будешь гулять на свободе. Чонгук усмехается, только усмешка глаза не трогает. Выражение лица по большей части ровное. — Чтобы не скучать по мне? Он решает не говорить, что скорее его упекут в тюрьму, чем Чимина. Тому вообще не обязательно об этом знать. Видит, как Чимин слабо закатывает глаза, а затем переводит взгляд в сторону окна. — Который час? — Примерно пять. — замечательно, он поспал часа три или четыре. Но сонным сейчас себя не чувствует, возможно, почувствует днём, и тогда будет валиться с ног. Ему сегодня ещё на работу идти. Чёрт. — У меня разряжен телефон. Я могу воспользоваться твоей зарядкой? — спрашивает негромко, вроде как и просит, а вроде и звучит с ровной и задумчивой интонацией. Чонгук вздыхает. Снова. Согласно мычит. — Ты проснулся, потому что я мычал? — чуть хмурится, обращая на него внимание. Тот опять неоднозначно мычит, окидывая его взглядом. То ли да, то ли нет — не особо понятно. Каков собеседник. Чётко отвечает на вопросы. Всегда. — Я не спал. — а, вот оно как. Чимин ведёт по нему взглядом, свет лампы светит позади парня, но лицо всё равно можно рассмотреть. И Чимин замечает, что тот не выглядит сонным. Скорее просто уставшим. Чем он тогда занимался? — Почему? — решает всё же спросить. Только Чонгуку тут можно требовать ответы? — Не хочу. Многословно. Чимин даже не успевает сказать что-то в ответ, как парень поднимается с места, а затем подходит к высокому столику под окном. Берёт оттуда пачку сигарет и красную зажигалку, а затем убирает шторы с окна и открывает его нараспашку. Теперь Чимин видит, что за тем светло. И через несколько секунд внутрь пробирается утренний холодный воздух. Его Чимин хорошо ощущает. Чонгук закуривает, выпуская сигаретный дым наружу. Тело того слегка покрывается мурашками. — Спать ещё будешь? — задаёт вопрос, не поворачиваясь к Чимину. Он ведёт взглядом по чужой фигуре, а затем отвечает: — Нет, я больше не хочу. — Когда тебе на работу? — следующий вопрос звучит с такой же ровной интонацией. — К десяти. Чонгук кивает, делает затяжку. — Съебёшься отсюда раньше. Чимин и не собирается спорить. Ему всё равно нужно заехать домой и привести себя в порядок, побыть хоть немного в привычном для него месте, чтобы прийти в себя. Ему это нужно, чтобы снова начать чувствовать себя собой. Он стал замечать, что, когда находится среди людей, — знакомых или незнакомых — когда контактирует с ними или просто наблюдает за ними, понимает, что словно теряет свою личность. Поглощает другие личности, забывает о себе, — не то чтобы он становится ими. Слушает, даже если не специально, чужие разговоры, рассказы, что-то личное, просто наблюдает за ними и представляет, кем они могут быть, как жить, какие проблемы иметь. И словно пропускает это всё через себя, словно на несколько секунду он проживает момент из их жизни, поэтому потом ощущает себя выжатым. Уставшим. Ему нужно забиться куда-то дома в угол, включить какой-то знакомый ему или любимый фильм, чтобы находиться в его привычной обстановке. Чтобы снова ощутить себя собой. Это выматывает. Он даже не планирует ничего на сегодня, что мог бы сделать, кроме работы, — к чёрту. Все его планы постоянно рушатся. И это только на простом бытовом уровне. А что насчёт глобальных планов? Куда-то переехать, где-то построить дом, найти работу в другом городе или другой стране, куда-нибудь поступить, куда-нибудь съездить. Эти все желания — они постоянно могут рождаться в голове, ты начинаешь планировать своё далёкое или не очень далёкое будущее, представляешь, как оно будет выглядеть, с кем ты будешь, где ты будешь, когда ты будешь. А потом что-то идёт не так. Чимин это терпеть не может. Он всегда был дальновидным, всегда имел несколько запасных планов, всегда имел представление, чего хотел и что ему нужно. А потом понял, что всё так или иначе пойдёт по пизде, даже если не по его вине. Потому что существуют обстоятельства. А их редко возможно контролировать. Поэтому Чимина стали выводить вопросы о его будущем, он не знает, что будет дальше, как ему дальше жить. Даже если и есть какой-никакой просвет, он не хочет о нём говорить. Потому что с ним всё равно может случиться что угодно. Куча людей строят кучу планов и большая часть из них обязательно не сбудется. И потом они сидят расстроенными, разочарованными. И хотят, чтобы таким занимался и Чимин, потому что он не один раз слышал в свою сторону претензии по этому поводу. По поводу такого его отношения к жизни. Он как-то не горит желанием проживать все эти ощущения, поэтому выбирает стоять в сторонке. Что будет, то и будет. Со временем он осознал, что это более разумный подход к жизни. Потому что жизнь непредсказуема. Есть очень-очень маленькое количество вещей, которые вы способны контролировать, за которые вы правда можете нести ответственность. И есть дохуя остальных вещей, которые либо никому неподвластны, либо их контролировать не можете конкретно вы, а кто-то другой может. Так сложилось, так получилось. Такова жизнь. Поэтому Чимин всё для себя давно решил. В комнате — тишина. Свет выключен, поэтому стоит некий полумрак из-за слабого освещения из окна. Чимин только сейчас замечает, что там пасмурно, солнечные лучи еле-еле пробираются сквозь серые скопления облаков. И моросит дождь. Из-за этого холодного воздуха по Чимину бегут мурашки. Он натыкается взглядом на несколько книг, лежащих на столике, и решает подать голос, всё же спросив: — Что ты читаешь? Чонгук молчит какое-то время. Чимин начинает думать, что ему не ответят, либо съязвят, но, на удивление, тот отвечает негромко: — Встань и посмотри. — Даже можно потрогать? — стебёт в ответ, напоминая о чужих запретах. — Попробуй. Чимин поднимается со своего места и делает пару шагов в сторону Чонгука, ведёт взглядом по книгам и берёт одну, чуть хмурится. Серьёзно? — Ты читаешь философию? — звучит с лёгким удивлением, Чимин правда не ожидал. Он в целом не ожидал чего-то конкретного, для него всё было бы удивлением. Чонгук кидает на него взгляд, он стоит в нескольких сантиметрах. — Со зрением у тебя вроде всё в порядке. — Ты только это читаешь? — другая книга — «Критика чистого разума». Чимин решает открыть её и пролистнуть пару страниц, заметок никаких нет, книга чистая. — А ты? — не даёт прямой ответ, но Чимин решает оставить его, раз не хочет отвечать. Поэтому отвечает сам, ведя указательным пальцем по краю книги: — Я много чего читал. — И? — требует продолжения, делая глубокую затяжку. Хмуро смотрит на Чимина, который, плавая в своих мыслях, неосознанно крутит в руках предмет. — У меня нет любимых книг. Я читал классику, каждая из них хороша, каждую мне было интересно читать. Читал что-то по типу «Осиная фабрика», некую жесть своего рода. Запомнилось больше остального «Триумфальная арка», «Грозовой перевал» и «Гордость и предубеждение». Философию тоже читал. В основном она мне и нравится. — Нравится думать о смысле жизни? — ровно звучит со стороны Чонгука. Чимин кладёт книгу на место и складывает руки на груди, устанавливая с парнем зрительный контакт. Чимин отвечает не сразу. Он смотрит. Пытается понять. А именно — человека перед собой. Чонгук закрытый? Может, в какой-то степени. Но не в том смысле, что он стеснительный или замкнутый в таком плане. Тот вполне может без проблем разговаривать, грубить, язвить, заводить разговор первым, в целом, он общается нормально. Просто сейчас ему будто некомфортно от определённых тем, которые они обсуждают с Чимином. Может быть? Поэтому его голос звучит якобы без интереса, без особой окраски, он отвечает скупо, хотя вроде и задаёт какие-то вопросы в ответ. Держит дистанцию? Чонгук не хочет ему открываться? Но при этом всё равно проявляет интерес, всё равно интересуется Чимином, всё равно даёт ответы на его вопросы. Не уверен, чего именно он хочет? Может быть. — Не конкретно о смысле жизни, но, в целом, да. Тебе некомфортно со мной? — задаёт спокойно вопрос, желая услышать хоть что-то в ответ. Ему действительно хочется знать причину такого поведения. Вряд ли Чонгук назовёт точную. Хотя тот бывает достаточно прямолинеен в высказываниях. Чонгук выпускает дым, чуть приоткрыв рот, с лёгким вопросом в глазах смотрит на него. — С чего вдруг? — Ты будто сомневаешься в том, как хочешь общаться со мной. Чёрные пряди спадают на лоб, те сейчас ровные, хотя бывают закрученными, если влажные. Чимин пару раз видел их такими. Чонгук держит татуированными пальцами сигарету — указательным и большим, курит. Думает? Возле окна прохлада более ощутима. Чимин её чувствует даже через водолазку и брюки, он так и стоит со сложенными на груди руками, упираясь боком в край высокого столика. А меньше, чем в метре от него, стоит Чонгук. Он ощущает запах сигарет — у тех будто спиртной аромат, что-то вроде виски или коньяка. Какой-то коньячный запах. Пахнет, в целом, приятно. Они смотрят друг на друга. Один — задумчиво, второй — спокойно. Хотя удивительно, что спокойно. Чимина, на самом деле, много чего волнует, куча вопросов имеется в голове и на каждый ему нужно дать себе же ответ. Но сейчас он не задумывается об этом, просто стоит и ждёт. В этой маленькой утренней квартире, где пахнет сандалом и коньячными сигаретами. И где присутствует Чонгук. Возможно ли такое, что они не должны были больше пересекаться после того случая неделю назад? Если Чонгук переехал несколько дней назад, то в их с Хосоком квартире его больше не было бы, Чимин бы там его больше не видел, не знал, где он мог быть. То, что Чимин написал ему спустя всё это время, — почти случайность. И вот они снова стоят друг напротив друга. Почему? Почему? Хочет ли Чимин его больше не видеть? Он затрудняется дать ответ. Хочет ли Чимина больше не видеть Чонгук? Нет, не хочет. — Может быть. — коротко отвечает тот и Чимин немного хмурится. — Почему? — хочет получить более точный ответ, но слышит: — Тебя это не касается. Je ne rèpondrai pas à cette question. Чимин набирает в лёгкие воздух. — Что ты сказал? — Чтобы ты отстал. — Чимин прищуривается, думает, что начнёт учить французский, чтобы понимать, о чём парень время от времени с ним говорит. Потому что тот не скажет — чисто из-за вредности. Чимин замечает, как парень, делая затяжку, разворачивается полностью к нему передом, до этого тот стоял полубоком, и делает небольшой расслабленный шаг к нему. — Je ne rèpondrai pas à cette question. — повторяет он чуть тише, не разрывая с ним зрительного контакта, но через секунды две, делая ещё один маленький шаг, опускает взгляд чуть ниже — на губы, а после на линию челюсти, скачет на брови, ведёт им по лицу. — Je ne vais rien vous expliquer. Tu me rends fou. J'ai envie de t'étrangler. — произносит тем же негромким голосом, почти шёпотом, делая последний шаг, становится почти вплотную. Чимин понятия не имеет, о чём тот говорит, но слушает так, будто его гипнотизируют. И ощущает некое напряжение в районе живота. Пока Чонгук рассматривает его лицо, иногда спускаясь к шее, Чимин не сводит взгляда с его глаз. Немного напряжённого взгляда. — Arrête d'être comme ça. — выдыхает вместе с сигаретным дымом Чимину в лицо, смотря слегка раздражённым взглядом. Чимин ощущает совсем лёгкое напряжение в теле. Чонгук и выглядит раздражённым, но в то же время он и спокоен. Его не трогают. Парень так и стоит совсем близко, между их лицами сантиметров двадцать примерно. Чимину приходится чуть приподнять подбородок, потому что Чонгук на несколько сантиметров выше него. Тот просто стоит и будто давит собой, хотя не прикасается физически. Но Чимин всё равно чувствует исходящее от него давление, влияние. Он продолжает смотреть в чужие глаза. Дышит ровно. — Я понятия не имею, о чём ты сейчас наговорил. — произносит совсем негромко и почти без эмоций на лице. — К твоему же счастью. — Откуда ты знаешь этот язык? — решает спросить то, что его интересует. Они всё ещё держат зрительный контакт и Чимин не чувствует от этого дискомфорта. Зачастую он в целом с любыми людьми не против его держать. Бывают моменты, когда он спокойно может посмотреть в глаза случайному прохожему. Или, идя по тротуару, столкнуться взглядом с сидящим в машине парнем, который сначала уводит свой взгляд, а затем, понимая, что на него всё ещё смотрят, вновь взглянуть на Чимина. Или самому словить взгляд прохожего, который гуляет со своей девушкой, рассказывающей ему о чём-то, и смотреть в чужие глаза, пока парню станет неудобно смотреть на него назад, а потому отвернётся. Или в любых других ситуациях. Чимин просто так делает. Просто смотрит. Совсем немного, но ему интересно узнать, как на это отреагируют, какие эмоции это вызовет у других. И эти моменты ощущаются по-особенному странно. Чимин бы даже сказал — почти интимно. А затем связь разрывается и он больше не смотрит на того человека и больше никогда его не увидит. It is amazing. И сейчас Чимину тоже не составляет проблем смотреть Чонгуку в глаза. А в тех не понятно, что есть. Сложно прочесть. Чонгук упоминал, что умеет легко читать людей, но насколько легко прочесть его самого? Ведёт ли он себя всегда так, каким есть на самом деле? Чонгук облизывает коротко губы, выдыхает дым в сторону окна, чуть повернув голову, при этом продолжает смотреть на Чимина. — Просто выучил. Понравился. Чимин зачем-то спрашивает: — Это правда? — не знает, какой ответ желает получить на этот вопрос. Чонгук может как и сказать правду, так и солгать. Две крайности. И какой из них верить? — Правда. — Как часто ты говоришь правду? Тот чуть прищуривается, выкидывая сигарету в окно. — Ты в курсе, что я могу даже сейчас тебе соврать? — о да, Чимин в курсе. Ещё как. — Конечно. — Toujours.***
Шумная музыка — вот, что он слушает уже примерно минут сорок, как тут находится. В больших колонках играет почти на всю health — stonefist. Съехал по мягкому дивану, рукава ветровки закатаны, поэтому у него видны бледные руки с хорошо заметными голубоватыми венами. Юнги упирается ногой на край низкого журнального столика, на том расставлены бутылки с алкоголем — в основном виски, и две жестяных баночек консервированных персиков. Юнги делает несколько крупных глотков пива из баночки, пьёт крепкое, специально такое выбрал. Ему плевать. Это вторая баночка и он уже чувствует себя вяло, мозг затуманен, а взгляд заторможен. Его дёргает за плечо резко рядом сидящая девушка, смеясь, что-то громко рассказывая, но Юнги не обращает никакого внимания. Он поглощён своими мыслями, его мозг сейчас — что-то медленное, заторможенное, почти деградированное. Вокруг него различная активность, всем весело, все пьяные, радостные, счастливые, танцуют, целуются. Ему не весело. Он сидит и не двигается так уже минут десять последние. Сейчас он не вписывается в эту обстановку, но ему, опять же, плевать. Просто пьёт. Пытается заглушить мысли разума. Они его гложут, волнуют, тревожат. Юнги вертел уже эту тревожность, она его заебала, осточертела ему. Он её не может выносить. Из-за неё рушится его жизнь. Он будто и делает что-то, чтобы заглушить её, переиграть, уничтожить, убрать, но ему становится постоянно хуже от мысли, что он делает недостаточно. Что ничего не меняется. Потому что изменений он не замечает. А Хосок убеждает его, что те есть. И кому ему верить? Себе, своим мыслям, своим убеждениям, наблюдениям, своему личному восприятию или Хосоку? Кому? — Дру-уг. — громко тянет откуда-то сбоку появившийся Намджун, который заметил Юнги. Подходит к нему, а тот делает глубокий вдох. Намджун хлопает по плечу сидящего парня, намекая ему свалить, что тот и делает нехотя, а затем усаживается на его место рядом с Юнги, который никак не реагирует. Словно не в этом мире. Слово ему в целом на всё насрать. Намджун считывает это поведение, поэтому открывает свой рот: — Друг, ты не весел. Ты загружен, почему так? — и протягивает ему сигариллу, что сам до этого курил. Юнги мотает коротко головой — не хочет, в принципе ничего не хочет. Классно было бы раствориться, напиться и умереть, попасть пьяным под машину. Ему уже плевать. Юнги ведёт взглядом по тлеющей сигарилле, по голым рукам парня, потому что тот минутами раннее обрезал рукава своей чёрной футболки и теперь видны и его руки, и немного плечи. На голове у того собраны пряди чёлки в маленький хвостик, а остальные — нет. Юнги даже на это никак не реагирует. Делает глоток уже тёплого пива. — У меня всё нормально. — коротко отвечает тот, смотря без эмоций на толпу людей. Позади дивана, на котором они сидят, витражные окна в пол, за которыми сад на заднем дворе участка и ночь. Впереди — широкая арка, служащая кое-каким распределением комнаты, в которой они находятся, и соседней, более просторной. Там два крупных кожаных кресла, большой ковёр, большой чёрный кожаный диван, на котором сидит человек шесть и плюс один у кого-то на коленях. А левее, сзади того дивана, идёт длинная барная стойка и зона кухни за ней, которая забитая закусками и алкоголем. Это частный дом одного знакомого Юнги. И Юнги сюда пришёл минут сорок назад сразу после работы, чтобы забыться. Поэтому сейчас сидит в этом хаосе под почти белым мягким светом, который плохо освещает некоторые участки комнат, и слушает непонимания Намджуна по поводу его состояния. А состояние у него хуёвое — он не хочет ничего. — По тебе не скажешь. Хочешь чего-то ещё выпить? Давай я тебе сейчас коктейль замучу, м? Хочешь фруктов? Ананас? Сок? Ананасовый сок? — Сдохнуть. — Это понятно, а ананасовый сок? Блять. — Мне и пиво заходит как родное. Мне нормально. — ему вообще не хочется думать, мыслить, быть. Намджун, нахмурив брови, пытается внимательно осмотреть парня, но это плохо выходит, потому что тот уже покурил минимум три раза и выпил тоже — дохуя. Он оставляет свой стакан с каким-то коктейлем, в котором плавает маленькая целая клубника, на журнальном столе. А затем падает спиной на спинку дивана, громко вздыхая. — Дела с Хосоком не задались? Блять. Блять. Юнги его сейчас убьёт. Он мрачнеет на глазах от одного упоминания этого человека. — Ага. — кидает почти безразлично, стуча указательным пальцем по жестяной баночке. Намджун тянет понимающее «о». — Всё понятно, в отношениях всегда тяжело. — с глубоким пониманием произносит тот, тоже наблюдая за танцующими и пьяными людьми. Один парень из толпы, по виду ничего не соображающий, пошатываясь, направляется в их сторону, желая где-то сесть, но Намджун сразу выставляет ногу и слегка пинает его, так что тот молча разворачивается и, пошатываясь, так же идёт обратно. — Ага. — Главное — решать эти проблемы. И всё. Если будет всё хорошо, значит, будет всё заебись. — глубокомысленно изрекает Намджун, кивая самому себе. — Аг… — Смените трек, бля! Возьмите мой телефон! — перебивает его внезапно парень, громко выкрикивая кому-то из своих знакомых, а затем чуть прокашливается, хлопает его по предплечью. — Прости, ты говори-говори. Юнги, кося на него взгляд секунду, кидает без эмоций: — Ага. — Вот и я о том же. — через несколько секунд песня обрывается и начинает звучать другая. Юнги тяжело вздыхает. Ему не весело. Нисколько. Он себя правда хуёво ощущает. — Зачилься, брат, Земля крутится, мы крутимся, всё в порядке. — У тебя голова кружится. — Так ещё веселее. — усмехается тот, берёт обратно свой стакан и делает несколько глотков, чуть морщась. — М-м, точно не хочешь что-то выпить? В доме звучит mindless self indulgence — never wanted to dance. — Не, спасибо. Юнги думает отсюда свалить. Куда-то в отдельную комнату или во двор, где его никто не будет трогать. Ему нормально находиться здесь и пить, вроде бы и быть среди людей, отвлекаться на них, но самому ни в чём не участвовать. Кто-то проливает случайно из своего красного стаканчика напиток девушке на грудь, из-за чего та начинает сразу вытираться руками, ругаясь. Немного пачкается и светлое кресло, на котором она сидит. Юнги не даёт этому никакой реакции ни внешне, ни мысленно — ему похуй. — This too shall pass, отвечаю. — говорит на кривом английском, так как ему в целом пока что сложно нормально разговаривать из-за выпитого спиртного. Намджун снова хлопает пару раз Юнги по плечу, из-за чего тот тяжело вздыхает. — Roll with the pun…punches. — Ага. Спасибо. — Если что — обращайся, подбодрю, как смогу. — с улыбкой произносит тот, смотря на его хмурое лицо. Спасибо, ты уже. Поэтому Юнги отсюда уходит. Он приподнимается с трудом, чуть пошатывается, принимая более-менее ровное положение. Намджун придерживает его и с удивлением на лице спрашивает: — Оу, ты уже куда? — Топиться. — ровно отвечает, смотря на тёмные маленькие окошка. Намджун заламывает брови. — Это от моей речи? — От жизни. Валит отсюда. Надо найти какое-то более спокойное место, там посидеть, напиться и, желательно, отрубиться. С концами. Обходит большое кресло сзади, проходит мимо кухни, останавливается, возвращается и берёт себе бутылку коньяка вроде, которую никто ещё не трогал, и тарелку с консервированными ананасами, кем-то заботливо нарезанными. Его толкают в плечи, но он удерживает это всё, следом доставая свой телефон из кармана тёмной ветровки, включает. Время — 22:00, и ноль сообщений. Особенно от Хосока. Вряд ли тот ему напишет теперь первым. Юнги проебался. Проебался со своей тревожностью и всё испортил. Он очень тревожный человек в отношениях. С Чимином он не такой — вообще не такой. Да, он волнуется за друга, когда у того проблемы, когда с ним что-то не так, переживает и всё такое. Но с романтическим партнёром — совсем иначе. Тут он начинает себя накручивать, думать о том, что могло бы произойти, что можно произойти, и в ста десяти случаях из ста ничего плохого не случается, как он себе думал. Когда они познакомились с Хосоком и начали сближаться, Юнги начал избегать его. Он не знает, как это происходит. Вот он нормально общается с человеком, ему интересно, весело, он может сам проявлять во многом инициативу, но, когда замечает, что это взаимно, что человек может к нему что-то чувствовать, ощущает сразу прилив некого желания отгородиться. Отторжение. Неприятные ощущения, будто всё внутри обнуляется и ему не хочется взаимодействовать с ним, ему некомфортно, он испытывает странные ощущения. Хочется уйти, закрыться, перестать контактировать и не продолжать это всё, чтобы оно не привело к чему-то большему. Возможно, это происходит потому, что Юнги не привык получать любовь в ответ. Скорее всего, причина в этом. Либо есть ещё что-то. В любом случае: детские травмы — не оправдание. Он всё ещё человек и всё ещё может делать выбор. Выбирать, какую реакцию давать, как к чему относиться, что говорить, что делать. Вопрос в том, выбирает ли он, отталкиваясь от своего комфорта или от комфорта важного для него человека. Юнги признает, что чаще всего делает выбор в свою пользу. Выбирает не чувствовать эти максимально неприятные и даже мерзкие ощущения. Ему просто нужно перестать контактировать на время с этим человеком, отойти морально, а затем он сможет вернуться обратно. Ровно до того момента, пока снова не начнёт это ощущать в рандомный момент. Единственное, что он знает, — он бы выбрал жить без этих проблем. Никогда такого не ощущать и иметь возможность строить нормальные отношения без мерзких ощущений в них. Он сразу, в самом начале об этом рассказал Хосоку и тот выбрал остаться с ним, уверяя, что всё будет в порядке, постепенно. Что его это не напрягает, что он понимает. И сейчас всё портит тревожность Юнги. Которую ему трудно заглушить. Он находит пустую комнату — вероятно, гостевая. Включает лампу на столе, закрывает дверь и усаживается на кровать, открывая бутылку конька. Тарелку ставит на плед, телефон достаёт и кидает рядом. В комнате минимум мебели. Кровать стоит изголовьем у стены, справа и слева пустые места, напротив, у противоположной стены, крупный комод и висящий над ним телевизор, справа — стол. Слева — большое окно. Юнги сидит почти в полутьме, до него с того конца комнаты свет не очень хорошо достаёт от настольной лампы. Ему плевать. Себя он то же не хочет видеть. Пьёт прямо из горла, пару крупных глотков, чуть морщится. Закусывает кусочком ананаса, подхватив тот пальцами. Он застрелится. Обещает. Потому что мысли не оставляют его в покое, поэтому он и косится каждые секунды три в сторону телефона. На котором ноль новых уведомлений. Пьёт ещё. Хосок пообещал, что всегда будет рядом и не бросит его. А Юнги знает, что использовать фразы «всегда» и «никогда» в отношениях — токсично. Это ещё называют ловушкой для ума, потому что человек загоняет в ловушку себя и своего партнёра, используя абсолютные, крайне чёрно-белые утверждения. В один момент Юнги увлечён, способен проявлять любовь, внимание, привязанность, заботу, а потом друг его переключает и он становится холодным отдалённым, молчаливым, не хочет испытывать всех тех тёплых чувств, не хочет никакого взаимодействия, потому что ему мерзко от мысли, что между ними может быть любовь. От мысли, что любовь может проявлять лишь Юнги и это будет безответно, — ему нормально. От мысли, что любить могут Юнги, а ему в целом будет всё равно — ему нормально. Но от взаимности его корёжит. И теперь Юнги не видит Хосока уже неделю. Его голова в один из дней забилась тревожными мыслями, он доставал своими вопросами Хосока, который сдержанно отвечал на них, но Юнги показалось, что тот заебался это делать, что было бы ожидаемо, но тот отрицал это. Поэтому Юнги, накрутив себя, начал ссору, а затем понял, что не хочет Хосока видеть, и ушёл. С того момента они друг другу не писали и не звонили. И, честно говоря, Юнги не знает, что делать дальше и чего он хочет. Быть в отношениях с этим человеком или никогда больше не трепать ему нервы своим поведением. Что подразумевает расставание. Пьёт. Делает ещё несколько глотков. На языке не очень приятно горчит, чувствуется терпкая сладость. Ананас следом разъедает ротовую полость, щиплет. А затем открывается дверь, Юнги переводит на ту взгляд и видит зашедшего Хосока, который выглядит плохо. Собранно, сдержанно, немного холодно, устало. Закрывает за собой дверь и смотрит на Юнги. Тот напрягается только через пару секунд, осознавая, кого видит перед собой. А потом начинает ощущать тревожность, потому что, возможно, они сейчас будут говорить. И потому, что, возможно, всё закончится плачевно. Вот такая атмосфера начала витать в этой комнате. Хосок молча отходит немного от двери, останавливается у стены и сползает по ней, садится на полу, сгибая колени. Юнги делает глубокий вдох. На парне большая кожаная куртка, немного потёртая местами, чёрная майка-алкоголичка и лёгкие болоневые широкие штаны. Молчит. От него ничего не звучит, зато Юнги отлично ощущает напряжение в воздухе. И неприятные колющие ощущения в груди. Сжимает бутылку коньяка, смотря на парня. — Как ты меня нашёл? Тебе Намджун сказал? Но на вопрос Хосок не отвечает, вместо этого он задаёт свой ровным голосом: — И что будем делать? Всё. Всё. После этих слов у Юнги звучит звонкая тишина в голове. Там моментально появилась пустота. Никаких мыслей, идей, слов, предложений. Пусто. И тревожно. Потому что голос парня сейчас звучит так, будто тот уже расстался с любимым человеком минимум раза три и теперь сидит убитый жизнью. И это всё из-за Юнги. Молчание тянется ещё секунд десять. И с каждой секундой Юнги понимает, что у него всё ещё в голове ничего нет. — Мы будем это как-то решать или нет? Как-то справляться, есть идеи? Разговаривать будем? Хосок тяжело вздыхает. Отворачивает голову и теперь смотрит прямо. — Прошла целая неделя, ты не пишешь, всё ещё нужно побыть одному? Или ты уже принял какое-то решение? Юнги чувствует себя максимально хуёво. В ситуации проебался именно он, а первым пришёл начинать разговор — Хосок. И как ему теперь спокойно себя вести? Как иметь совесть что-то отвечать? Что-то говорить. Он морально себя чувствует дерьмом. — Ты просто скажи, предупреди, если так. Чтобы я зря не продолжал искать решения проблемы, волноваться за тебя. — звучит всё тем же ровным голосом. Негромко. Но Юнги, к сожалению, слышит каждое слово. Дышит. — Я не ожидал, что ты первый заговоришь. — подаёт он наконец-то голос. Это единственное, что находится в его голове для ответа. — И что теперь? Тебе больше нечего сказать? — Мне стыдно, что я так поступаю и так себя веду. Да, я полное дерьмо, и ты этого не заслуживаешь. Поэтому я сейчас не уверен, какое окончательное решение следует принять. — звучит вроде как спокойно, но сдержанно. У Юнги в глотке давит напряжение. Неприятно. Хосок медленно кивает несколько раз, понятливо мычит, всё ещё смотрит перед собой. — Может быть, хочешь изменить своё поведение, отношение? Вдох. Сжимает горлышко бутылки, чуть выпрямляясь в спине. — Я пытаюсь. И мне кажется, что никаких изменений нет, я уже говорил, что… — Конечно ты уже говорил. — перебивает его Хосок и переводит в его сторону взгляд. Юнги поджимает губы. В воздухе напряжение летает слишком сильное, он его прекрасно ощущает. Они поссорятся. Они. Поссорятся. Опять. — Я не уверен, что я тот, кто тебе нужен. Тот, кого ты заслуживаешь. — признаётся и в этом предложении уже слышатся нотки напряжения, которое смешивается с раздражением. — Ого как. Что ещё скажешь? Облизывает быстро губы, смотря на парня, устанавливают зрительный контакт. — Я в целом не уверен, что стоит продолжать эти отношения, потому что я не вижу никакого результата того, что я делаю, и что что-то меняется. — М-м. — звучит сухо, без эмоций. — А у меня ты спросил? — Спросил о чём? Я не верю, что тебя всё устраивает. Как ты можешь хотеть быть в отношениях с таким, как я? — сразу же произносит Юнги, чуть наклоняясь вперёд и повышая голос. Блять. Это из-за алкоголя. Он ощущает это раздражение противное от себя, на самом деле. А потом уже от самой ситуации. И вот так оно выливается наружу. Дышит. Хосок усмехается негромко, упирается затылком в стену. — А какой ты, Юнги? — То есть тебе нормально, когда я дрочу тебе мозги из-за того, что ты не сделал то, что обещал, например, что начинаю допрашивать тебя насчёт твоих чувств ко мне, не врёшь ли ты мне, как ты вообще ко мне относишься? — повышает он голос, желая достучаться до парня, тот сдержанно поджимает губы. Сидит, не шевелится. — Ты не думаешь, что в таком случае я бы тебя бросил? Если бы меня это не устраивало. — В этом и проблема! Я не понимаю, почему ты, блять, до сих пор этого не сделал! — всё, Юнги орёт, он орёт громче музыки, что слышна сюда из других комнат. Из-за крика парня заводится и сам Хосок, который и так сдерживался, чтобы не прибить Юнги, как только зашёл сюда. — Потому что, блять, не хочу! Ты об этом не подумал? — Ты врёшь. И я не могу понять причину, по которой ты продолжаешь общаться со мной. Что тебе тогда нужно? — разводит руки, в одной из которых крепко держит бутылку с алкоголем. — Я тебе её уже назвал. Потому что я хочу, чтобы ты был моим партнёром. — последнее предложение произносит твёрдо и доходчиво, чтобы в чужую голову это вбилось, осталось, отпечаталось, запомнилось. — Но ты ебёшься в мозг и не понимаешь этого! Ты не хочешь в это верить и принимать. — И я ничего не могу с этим сделать. — дышит немного сбито, поджимает губы, смотря на парня, который разочарованно усмехается. — Да что ты. Так обратись за помощью, если не вывозишь сам. Юнги резко дёргает руками, из-за чего спиртное из бутылки разливается немного на плед. Плевать. — У меня нет денег! Нет денег, блять, Хосок, понятно? — кричит ещё громче, из-за чего становятся видны вены на шее. У него больно сжимается горло из-за спазмов, но он продолжает орать, потому что раздражение сейчас слишком сильное, ему нужно попытаться объяснить человеку, в чём проблема. Он раздражает сам себя, но это раздражение в итоге направляется на Хосока. Очень зрело. — Мне их не хватает на сраного врача! — Так попроси у меня! — обрывает его речь Хосок, который и сам начинает злиться. — Я тебе помогу, это нужно тебе, если ты сам не можешь с этим справиться и найти решение. Юнги усмехается, качая головой. Облизывает кончиком языка губу, тяжело дышит. — Чтобы ты тратился на мои проблемы? — Блять. — ругается тот, прикрывая глаза. Проводит ладонями по лицу несколько раз. — Закрой свой рот, просто завали ебало. — говорит глухо, ровным тоном. — Я тебе сейчас врежу. — И ты ещё хочешь быть со мной? — ощущает влагу на глазах, понимает, что скоро его голос начнёт дрожать. Хосок поднимает на него взгляд. — Я сказал: закрой рот! — Не закрывай мне рот! И следом летит бутылка коньяка, которая впечатывается в стену над головой Хосока. Чуть выше неё на сантиметров двадцать. Это было близко. Юнги целился. Звучит глухой звук удара, а после стеклянный предмет падает на пол, из него начинает литься напиток, пачкая тёмный ламинат. Хосок прожигает ту взглядом, а затем поднимает его на Юнги, который тяжело дышит и выглядит агрессивно. Хосок смотрит и в голове скачет от одной мысли к другой. Ему хочется приложить голову Юнги об стену. Он сюда пришёл с целью нормально поговорить и всё выяснить, но, видимо, нихуя у них не получится. Он был готов решать проблему, искать решения, говорить. Сейчас ему уже ничего не хочется. Ему неприятно об этом думать, но, возможно, Юнги прав — он такого не заслуживает. И ему это больно понимать, потому что он любит Юнги, питает к нему тёплые чувства, ему хочется заботиться о нём, интересоваться его жизнью, защищать, помогать. И Хосок знает, что тоже может получать это всё взамен. Просто иногда Юнги переклинивает и тот начинает ощущать себя странно и вести отстранённо. Хосок может это понять. И даже его тревожность, когда тот докучает ему всякими вопросами, на которые он отвечал тысячу раз одними и теми же словами. Но Юнги будто этого мало, ему постоянно нужно в чём-то убеждаться. И Хосок говорил, что его такое не беспокоит. Зато беспокоит Юнги. За двоих сразу. Именно поэтому, зная, каким тот может быть, он и не хотел расставаться. Потому что любую проблему можно решить. Если Хосок выбрал человека, то он с ним будет до тех пор, пока сам не умрёт. Он видел и понимал, что Юнги не нравится собственное поведение, что ему хочется его изменить, и поэтому продолжал оставаться рядом. Сейчас он тоже пришёл, чтобы поговорить и предложить продолжать быть вместе. Но что-то идёт не так. Не так, как хотел Хосок. К сожалению. Юнги слишком тревожный. Слишком. Ему сложно принять, что его могут любить. Ни за что. Просто потому, что тот есть. Просто он нравится Хосоку, он его устраивает, с ним ему хорошо. И, если Юнги так это и не осознает, не поймёт, не примет, не смирится, — то всё будет печально. И для самого парня, и для Хосока. Который не горит желанием его терять. Поднимается на ноги, всё это время они молчали, прожигали друг друга взглядом. В комнате повисла тишина, слышна только играющая музыка, которая тут звучит глухо. Покусывает губу, смотрит на парня. Тот сбито дышит, зло смотрит в ответ. — Извиниться не хочешь? — первым подаёт голос Хосок, на что Юнги кидает: — За что? — За это. — пинает носком кроссовка валяющуюся бутылку, из-за чего та откатывается ближе к кровати. Юнги прослеживает за ней взглядом. Молчит. Долгих десять секунд. За это время дверь кто-то неожиданно открывает, успевает еле-еле показаться чья-то голова, прежде чем Хосок почти сразу её сильно захлопывает. Ждёт. — Прости. — слово далось очень тяжело. С трудом. Ему будто собирались после этого отрезать язык, так он себя ощущал. Хосок кивает, что-то мычит в ответ. — Замеч… — не дают ему договорить, потому что дверь снова кто-то открывает и начинает пьяным голосом что-то произносить, Юнги ругается, встаёт с кровати, хватает Хосока за запястье и выходит с ним из комнаты, толкая специально двух пьяных людей, которые недовольно что-то им кидают позади. Хосок, поджав губы, прожигает взглядом затылок Юнги. — Куда мы идём? Ему, разумеется, не отвечают, Хосок снова поджимает губы и идёт следом за парнем, который грубо проталкивается между людьми на кухне, они проходят мимо девушек, сидящих на длинной барной стойке, и движутся в сторону выхода на задний двор. Хосок ловит взгляд Намджуна, который не сразу понимает, кого точно видит, а затем чужое выражение лица меняется на удивлённое и он провожает их взглядом. Чёрт. Хосок дышит. В голове слишком много разных мыслей. Убить Мин Юнги на заднем дворе чужого дома. Утопить тут в бассейне. Попытаться адекватно поговорить. Наорать друг на друга. Послать всё к чёрту. Разойтись. Врезать Мин Юнги по лицу. Тот открывает стеклянную дверь, которую за собой закрывает уже Хосок. На заднем дворе горят два фонаря, плохо освещая участок. Юнги тянет его дальше, в более дальний угол, где им точно никто не будет мешать кричать друг на друга. Если честно, Юнги вроде и хочется высказаться, а вроде и не знает, что именно сказать, и это действует на нервы. Он как-то грубовато оставляет руку Хосока, пройдя чуть дальше, а затем разворачивается и впивается взглядом в парня. Тот молча стоит, чуть сутулившись, куртка криво сидит на нём, он сбито дышит. По лицу не очень понятно, что на нём выражено. — Меня заебала моя тревожность. — подаёт голос Юнги, которого Хосок сразу перебивает, кинув: — Рад за тебя. — Не перебивай меня. — недовольно произносит он, на что парень вскидывает брови, наигранно похлопав ему. — Вау, а тебе есть, что сказать. — Я тебе сейчас заеду по лицу. — ровно говорит Юнги, начиная заново раздражаться. Он может понять раздражение Хосока, его обиду, его чувства. Но он всё равно реагирует на такое и раздражается ещё сильнее. Вдох. Дышит. Хочется послать всё к чёрту и свалить. Но надо говорить. Блять. — Давай. Попробуй. — Хосок не успокаивает, только подливает масла в огонь. Хотя тот почти никогда так не делает во время ссор. Оно и понятно — сейчас он слишком зол. — Чего стоишь? Хоть что-то сделай. Юнги трёт ладонями лицо, морщится, качая головой. — Завали ебало. Завали. Ебало. Я хочу нормально поговорить. — звучит глухо, но твёрдо. Хосок поджимает губы, окидывая его взглядом. Делает глубокий вдох. — Ну давай, говори. «Нормально». Юнги устанавливает с ним зрительный контакт. Складывает руки на груди, сжимая ладони. Молчит пару секунд. — Меня дрочит эта ситуация. И в целом всё, связанное с этим. Я не знаю, смогу ли вообще быть нормальным и жить без таких проблем. — замолкает на время, пытаясь сформулировать мысль. Хосок молчит, слушает напряжённо. — Но пока что мне сложно это даётся, и я не уверен, что хочу, чтобы ты тратил на меня своё время. — М-м. — звучит сухо в ответ. Холодно. Ночной воздух холодный. Небо скрыто облаками, за стёклами в пол в доме горит свет, там танцуют люди, ходят туда-сюда. Оттуда слышно приглушённо песни. Здесь витает напряжение. Прохлада. Полумрак. Мысли даются тяжело, он слишком много выпил, сейчас вообще не то состояние, когда Юнги способен адекватно думать и формулировать мысли. Он чуть кривит уголки губ. — Не звучи так, будто тебе похуй. — кидает он, на что Хосок разводит руками, те безвольно падают обратно, парень открывает рот, чтобы что-то сказать, но так ничего и не говорит, поджав губы. Смотрит. Они смотрят друг на друга. — Ты в курсе, что я ненавижу не решать проблему между нами до того, как наступит время спать? Потому что я не усну и буду об этом думать всю ночь. Я ненавижу это состояние. — негромко, но напряжённо и сдержанно всё же произносит Хосок, чуть наклоняя голову вниз, не разрывая зрительный контакт. — Ты хочешь сейчас всё решить? Мы либо расходимся с концом, либо продолжаем быть вместе. Вот два решения. Прекрасно. — Почему тебе трудно поверить, что я тебя могу любить? — задаёт вопрос Хосок, на что Юнги пожимает плечами: — Я ебу? Может, детские травмы, может, ещё какая-то хуйня. Факт в том, что это есть, и я не знаю, как от этого избавиться. Я хочу в это верить, но вторая часть меня отказывается. И подкидывает причины, по которым это невозможно. — чуть спокойнее пытается объяснить Юнги, поджимая губы. — И кому мне нахуй верить? Я не могу ей завалить ебало, потому что это я сам. Я не могу обратиться к психологу, потому что мне не хватает на него блядских денег. Я не ебу, что с этим делать, и получится ли это исправить в будущем. — До этого же ты как-то справлялся. Я могу внести часть денег, ты мне не будешь должен, я ничего не попрошу взамен… — Ты понимаешь вообще, что предлагаешь? — перебивает его Юнги, начинает мысленно орать на себя за то, каким он есть. Хосок с непониманием смотрит на него. — Как я должен себя чувствовать при этом? А если мне даже психолог не поможет? Тогда твои деньги уйдут на ветер, и как мне, блять, себя ощущать в таком случае? Ещё более уёбищно? — Никак. Это моё решение. Нужно хотя бы попытаться. Юнги смотрит на него. Ему очень-очень сложно переступить через себя. По ощущениям он себе словно органы выворачивает собственными руками, достаёт их изнутри, сжимает себе глотку, наступает на горло, давит. Вот, как он себя сейчас ощущает. Хуёво. Ему максимально некомфортно, мерзко, противно от этого. Он не хочет это испытывать. Но в голове бьётся мысль о том, что, возможно, если Юнги переступит через себя, у него что-то получится и после он начнёт к этому относиться иначе. Без мерзких чувств от мысли, что его могут любить. Проявлять заботу из-за этого по отношению к нему. Уделять внимание. Юнги из-за этого не хочется видеть Хосока. Не хочется абсолютно контактировать с ним. Хочется забыть о нём хотя бы на пару дней, не видеться, не взаимодействовать, чтобы успокоиться и вернуться в прежнее состояние. Как ему продолжать сейчас находиться с ним рядом, давать обещание, что он изменится, начнёт по-другому воспринимать их отношения, если ему противно просто от того, что Хосок стоит рядом? — Я не хочу, чтобы всё было впустую. — А сейчас как? Лучше? — спрашивает Хосок, прячет руки в карманы кожаной куртки. Склоняет голову к плечу. — Я тут, стою перед тобой и предлагаю быть вместе, предлагаю свою помощь. Я готов и дальше состоять с тобой в отношениях. А ты? Сам ты хочешь изменений? Ты готов? В ответ звучит молчание. Многословно. — Потому что мне начинает казаться, что я уже говорю впустую и пытаюсь что-то сделать, чтобы спасти отношения. Неужели этого хочу лишь я? Молчит. Юнги мечется внутри от одного к другому, не зная, как определиться. Как для них будет лучше? Возможно ли сейчас выбрать что-то одно из двух крайностей? Готов ли Юнги переступить через себя, направляясь в неизвестность, или лучше прекратить морочить голову и Хосоку, и себе? Хосок давит своим молчанием, ждёт, пока ему что-то ответят, надеется на один конкретный ответ. Но с каждой секундой понимает, что, видимо, не дождётся его. И от этого в груди появляются неприятные ощущения. Тяжело вздыхает. — Всё? Юнги хмурится, напрягаясь. — В смысле? Моргает. — На этом всё? Диалог окончен? Больше нечего сказать? «Нет». Вот, что хочется ответить Юнги. Но так хочет только одна его часть, а вторая противоположного мнения об этом. Поэтому в ответ звучит негромкое и ровное: — Да. Понятно. Ясно. Хосок молча кивает. В груди неприятно что-то скручивается, но он окидывает взглядом парня и разворачивается, направляясь обратно в дом, чтобы уйти отсюда. Дышит. В висках бьёт тревожность. Есть желание, очень сильное желание, ринуться следом, догнать Хосока и сказать, что он согласен на всё, лишь бы быть вместе. Но ноги словно приросли к одному месту. Он провожает спину Хосока, который отходит с каждой секундой всё дальше и дальше. Ему т о ш н о. Остаётся стоять в одиночестве на заднем дворе, желая сдохнуть из-за своей тупости. Да, Мин Юнги, ты полное дерьмо.***
«Dragon club». Стучит татуированными пальцами по барной стойке. На той разлито пару капель текилы, трещины, потёртости — старая. Чонгук, сжимая в руке стакан, делает пару глотков рома, облизывая губы. Бармен за барной стойкой обслуживает двух девушек, делая им коктейль без особых эмоций на лице. Кидает в напиток оливки. Чонгук наблюдает за чужими действиями какое-то время. Позади тридцатилетнего бармена куча разных бутылок различного алкоголя, стоящих на длинных полках. Над барной стойкой висит несколько ламп, Чонгук, сидя на высоком круглом стуле, упирается локтем на деревянную поверхность, чуть оборачиваясь к толпе, чтобы пробежать по ней взглядом. Пытается кого-то найти среди кучи людей в этом красном свете. Громкие песни давят на виски, но Чонгук не особо обращает на это внимание — он давно привык к такой обстановке. Делает ещё глоток алкоголя, просит бармена повторить. И тот тянется под стойку, чтобы достать бутылку рома. Девушки, сидящие справа от него, кидают на него заинтересованные взгляды. Чонгук специально медленно скользит по ним глазами, внимательно рассматривая, задерживается на бёдрах, из-за чего одна девушка начинает ёрзать на стуле, пьяно посмеиваясь. Чонгуку не весело. Он хмыкает и переводит взгляд обратно на танцующих людей. Он здесь по делу. Глубоко вдыхает. Закатывает глаза, а после вытаскивает из задних карманов чуть широких чёрных спортивных штанов пачку сигарет «Chapman» с ароматом коньяка. Небрежно откидывает её на стойку, достав себе одну сигарету, проводит ею между губами пару раз, прежде чем закурить. Бармен подсовывает ему пепельницу, на что он никак не реагирует, выпуская сигаретный дым. Громкие басы песен проходят волнами в теле. Будто проникают внутрь, дотрагиваются до самых костей. Чонгук разминает шею, чуть кривит уголки губ. Делает затяжку. Берёт свой стакан и встаёт со стула, ловя грустный пьяный взгляд сидящей девушки, разворачивается и направляется в угол помещения, где есть два кожаных коричневых дивана с низким столиком, за которым сидит небольшая компания. Скользит по ним взглядом без интереса. Делает затяжку, проталкивается между пьяными людьми. Душно. Очень. Дышать трудно. Усаживается на краю дивана, где сидел минутами раннее, пытается вникнуть в суть разговора, который ведут несколько сидящих тут парней. Один из них наклоняется к столу, снюхивая дорожку, закидывает голову, промаргивается, а затем откидывается на спинку дивана, притягивая к себе полуголую девушку, сильно шлёпая ту по заднице. К Чонгуку тоже подходит одна в чёрной кофточке, которая открывает плечи, руки, спину, с глубоким разрезом. Трогает его за оголённые участки рук, потому что на нём чёрная водолазка без рукавов. Чонгук следит за её действиями, чужая ладонь скользит на его шею, а затем к груди, девушка приближается, собираясь сесть ему на колени. Он ведёт ладонью по её обнажённой ноге, та в очень короткой юбке, останавливается ладонью примерно на тазовой кости и затем отталкивает её, отворачивая голову в противоположную от девушки сторону. Делает глубокий терпеливый вдох. Девушка жмёт плечом, улыбаясь, и оставляет его, после чего её зазывает другой сидящий здесь парень, к которому она с удовольствием идёт. — Чонгук сегодня не в настроении, малыш, посиди пока со мной. — разговаривает тот с ней, улыбаясь. Девушка усаживается на чужие колени, рука парня сразу ложится на её талию, а вторая — на бедро. Чонгук в это время замечает на себе чужой взгляд, устанавливает зрительный контакт с другим парнем, который прищуривается и спрашивает, повысив голос: — Обычно ты не отказываешься. — Мне сейчас не до этого. — коротко отвечает тот, смотря в ответ, не меняясь в лице. Парень качает головой и поднимает руки, будто сдаётся. — Как скажешь, родной. Тогда хотя бы напейся, а то пока что ты тут самый трезвый. К сожалению. Ему пока что напиваться нежелательно. На всякий случай. Поэтому он растягивает свою порцию рома, неспеша делая глотки время от времени. На низком столике перед ними несколько тарелок с закусками, пару дорожек кокаина, бутылки алкоголя, полупустые стаканы и кальян. Помещение освещает красный интимный свет. Песня переключается с одной на другую. Чонгук достаёт телефон, чтобы посмотреть время, — 22:35. Поджимает слабо губы, делает затяжку. Он может тут посидеть ещё минут десять. Побыть в этом хаосе, абсурде, среди пьяных людей. Он случайно столкнулся со своими знакомыми, которые тут зависали, когда Чонгук пришёл. Поэтому те с удовольствием позвали его за свой стол. Наркотики, алкоголь, шлюхи — всё, что хочешь. Только Чонгуку не хочется. С недавних пор. Он нервно стучит неосознанно ногой по деревянному полу, ожидая, когда покинет это место. Не то чтобы ему тут некомфортно — ему плевать. Просто всё равно существует более приятная обстановка, чем эта. Здесь слишком душно. Слишком много потерянных людей, которым плевать, что будет завтра. В целом на своё будущее. Они Чонгуку не интересны, они все одинаковые. С одинаковым поведением, с одинаковыми желаниями, с одинаковыми потребностями. Чонгук слишком долго крутится в таком мире и ему постепенно становится тошно от него. Только он пока что не выбрался отсюда окончательно. Пока что он не уверен, что сможет это сделать. Для него все здесь присутствующие — животные. И он пока что ощущает себя таким же. Работа — спать, работа — спать, работа — спать. Вот, как сейчас проходит его жизнь. В этом месте большая часть людей завтра проснётся далеко не у себя дома, они заливают свои проблемы алкоголем, занюхивают белыми полосами, стараются забыться, уйти от реальности, расслабиться. Трахаться, пить, танцевать, трахаться, пить, курить, танцевать. Вот, как проходит жизнь большей части людей здесь. Каждый от чего-то зависим, каждому сложно бросить то или иное, встать на другую сторону, начать жить другим образом. Для Чонгука не существует разделения на психологическую зависимость и физическую — зависимость она и есть зависимость в любом виде. Он видел таких людей. Он лично с ними знаком. Некоторых из них уже нет в живых, некоторые начинают гнить в тюрьме. Выходят, продолжают крутиться в своём круге ада, затем возвращаются, и так каждый раз по кругу, не собираются что-то менять. Горит ли желанием мать-наркоманка что-то менять в своей жизни, когда в очередной раз трахается со своим племянником ради дозы, пока её малолетние дети голодают и живут в абсолютно отвратительных условиях? Вряд ли. Горит ли желанием подросток, который подсел на наркотики и алкоголь в раннем возрасте, что-то менять в своей жизни и улучшать её, пока ещё молодой? Вряд ли. Чонгук знаком с такими лично, он их знает в лицо и может сказать, что людей там нет. В каждом из них нет человека. И быть таким же он не горит желанием. Зачастую его принимают за человека, которому на всё плевать, который ведёт разгульный и пагубный образ жизни, которому плевать на здравый рассудок. Это заблуждение. Чонгук может отличить, что для него хорошо, а что плохо. Может разбираться, что есть более нормально, а что есть отвратительно. Он может чувствовать, понимать, делать выводы. Чонгук — человек. Насколько может себя им считать. И он вполне спокойно принимает, что для кого-то он может быть плохим человеком. — Бля, меня тошнит, ребят, мне очень хуёво… — еле произносит сбоку парень, который недавно слизал со стола порошок. Он давит ладонями на глаза, мычит, трясёт головой. Сидящий рядом парень — Джин — кладёт ладонь на его плечо, пытаясь заглянуть в лицо. — Эй, давай в уборную тебя отведём. Сколько ты принял? — Дохуя. — мычит в ответ тот. Чонгук смотрит на его ужасно бледное лицо, на его дрожащие ладони, тот морщится. — Блять. Я щас сдохну, помогите. — произносит тот с некой паникой. Джин его поднимает, выводит из-за стола, держит за руку, пока парень пошатывается, врезаясь в танцующих людей. — О-о, на воздух его надо. — говорит кто-то из оставшихся парней. Чонгук провожает молча тех двоих взглядом. Парень, которому похуёвило, раннее клялся больше не употреблять, стоял на коленях и умолял бога помочь ему, чтобы он к чёрту не сдох сегодня. И, когда тому полегчало, совсем скоро тот первым вызвался нюхать. Его никто отговаривать не стал. Моргает. Нет интереса. У Чонгука нет интереса наблюдать за этим, нет интереса что-то пытаться объяснить таким людям, пытаться отговорить их, вразумить, оказать помощь. Он понял, что никогда не сможет помочь человеку, который не хочет, чтобы ему помогали. Он давно знал об этом, но осознал только недавно. И стал применять на практике, ощущая чувство облегчения от этого. Продолжать быть с человеком, который не хочет решать свои проблемы, который не хочет меняться, который постоянно нихуя не понимает, не учится на своих ошибках — хуже для себя. Никто не обязан с такими оставаться. Это отнимает огромное количество сил, энергии, времени. И всё — в пустоту. Не понимает даже со второго раза — окей. Не хочет видеть своих ошибок — окей. Не хочет думать своей головой — окей. Не хочет учиться на ошибках — окей. Не хочет сам к чему-то приходить — окей. Не хочет менять свою жизнь — окей. Плевать на свою жизнь — окей. Нахуй. Чонгук с такими людьми перестаёт связываться моментально, когда понимает, что за человек перед ним. Ему противно. Ему неинтересно. Оставаться с такими людьми или нет — выбор каждого. Нельзя осуждать того, кто решает бросить своего друга, когда тот длительное время находится в хуёвом состоянии и не желает что-то с этим делать. Откидывает голову на кожаную спинку дивана. Смотрит в потолок, выдыхает сигаретный дым. Ему сложно воспринимать людей всерьёз. Он слишком рано понял, какими отвратительными они могут быть. Каждый из них. И таких слишком много. У него сразу отпало желание с кем-либо контактировать, сближаться, перед кем-то прогибаться — перед кем? Перед начальником, который оказывается сексистом и насильником в семье? Не много ли ему чести? Каждый второй в мире — уёбок. С той или иной стороны. У него пропало желание хоть во что-то ставить людей. Даже если они хорошие — ему просто плевать. Большинство людей слабые, мерзкие, соглашающиеся на меньшее, наглые, бессовестные, не знающие границ. Чонгук не хочет быть частью такого общества, но он уже его часть. С самого рождения. Когда ты однажды уже разочаровался в людях, удостоверился, какими они могут быть, — сложно снова к ним нормально относиться. — …малыш, поедем ко мне?.. — слышит обрывки фраз, но не вслушивается в них. Курит. Вдруг улавливает, как девушка встаёт с колен парня и куда-то уходит, вроде в сторону выхода. Делает затяжку. Слышит слова парней: — Найдётся чё-то для неё? Нужно, чтобы её вставило. — Пустим её по кругу. — говорит второй, роясь в карманах джинсов, чёрная рубашка, расстёгнутая почти полностью, мнётся. Чонгук без эмоций наблюдает за этим, моргая. Они ещё что-то говорят, но он не вникает, погружается в свои мысли на несколько секунд. Затем достаёт телефон и смотрит время — 22:45. Поднимается, окидывая взглядом знакомых, которые, достав пакетик с какими-то таблетками, бурно что-то обсуждают. Уходит от них, шагая к уборной. По пути грубо расталкивает руками людей, прокладывая себе дорогу. Скользит взглядом по людям в красном свете, пытается нормально дышать, потому что воздух тяжёлый. Жарко. Душно. Проходит через дверной проём без двери, оказываясь в узком коридоре, и шагает вправо, пока не подходит к двери. Открыв, видит в хлам пьяного молодого парня, возможно, младше него, который придерживается рукой за стену, сильно пошатываясь, желая выйти отсюда. На шее у того куча засосов, следов укусов, красная яркая майка у горла чуть порвана. Чонгук берёт его за руку и выталкивает из уборной немного грубым движением, из-за чего парниша чуть не валится на пол, сумев кое-как удержать равновесие. Пробегается взглядом по помещению, по открытым старым дверцам кабинок, на которых что-то выцарапано. Чей-то номер телефона, какие-то маты и куча всего остального. В уборной он один. Делает вдох, но понимает, что здесь стоит вонь, которую он игнорирует, подходя к умывальникам. С крана тех еле-еле течёт прохладная вода и Чонгук ополаскивает открытые участки рук, а затем стряхивает капли воды на влажный плитчатый пол. Ждёт. И вскоре дверь в уборную открывается. Чонгук сталкивается взглядом с зашедшим парнем, которому на вид года двадцать три. У него светлые пшеничные волосы, простая чёрная футболка, серая свободная кофта, рукава которой закатаны из-за духоты. На шее — серебряная цепочка, тёмно-синие джинсы, которые ему чуть велики, и несколько серебряных колец на пальцах. И запах. Этот запах… он сигаретный еле уловимый. Кажется, это аромат «Lucky Strike». Почему-то он ему кажется знакомым, но он не помнит, чтобы в жизни видел этого человека, который тоже кажется ему знакомым. Такое ощущение, словно видел его очень-очень давно во сне. Сам парень смотрит на него в ответ без эмоций, скользит спокойным взглядом по нему, а после возвращается к глазам. — Иезекииль? — произносит тот негромко и немного неуверенно, Чонгук сразу выплывает из мыслей, коротко кивнув. Парень оглядывается слегка, а затем подходит к нему и протягивает скрученные купюры, Чонгук в ответ отдаёт ему пакетик травки, пересчитав быстро деньги. Всё происходит за доли секунды, никто из них больше не говорит. Когда Чонгук поднимает взгляд, видит уже спину уходящего парня, который молча закрывает за собой скрипучую дверь уборной. Смотрит. Это было странно. Но он решает не акцентировать на этом, выкинув из головы свои ощущения. Теперь может выпить чуть больше алкоголя, а затем направиться домой. Чонгук думает об этом, суёт деньги в карман штанов, а затем без заинтересованности кидает взгляд на дверь, которую открывает зашедший парень, которого Чонгук вроде как тоже узнаёт. И уже тут может с уверенностью сказать, что видел его в жизни и припоминает, кто это. К сожалению. Поджимает губы, делает глубокий вдох, с лёгким напряжением пока что наблюдая за парнем. Тот ниже Чонгука, в большой чёрной футболке с уличным принтом и в очень широких для него чёрных джинсах, которые местами порваны. В руке держит свою красную кофту, которая волочится по полу. Устанавливает с Чонгуком зрительный контакт. — Чувак, умоляю, продай мне ещё, вот, у меня есть деньги. Есть, чем заплатить. — тот начинает в спешке рыться в карманах джинсов, вытаскивая кое-как несколько купюр, некоторые из них падают на пол и парень принимается их собирать. Чонгук делает глубокий вдох. Кидает взгляд на прикрытую сзади дверь. — Нет товара. — коротко и грубо отвечает он, желая свалить отсюда, но парень на несколько секунд застывает, смотря на него. У того дрожат руки слегка. Чонгук начинает ощущать исходящий от парня запах одеколона, сильный и резкий, неприятный. Смотрит на чужие тёмные и очень короткие волосы. Парень делает шаг к нему. — Как нет? Ну хоть что-то, прошу. — произносит хрипло из-за сбитого дыхания. Протягивает ему деньги. — Ты уже кому-то собираешься продать? Прошу, дай мне, у меня тоже есть деньги, вот, возьми. Хотя бы немного… По наблюдениям, у того потихоньку начинается истерика. Чонгук даже не собирается что-то ему объяснять, он просто делает шаг, чтобы обойти парня, но тот выставляет руку и толкает Чонгука в грудь, из-за чего он врезается лопатками в дверцу кабинки. Мгновенно начинает ощущать раздражение из-за чужого поведения. Хотя и понимает, что этот тип просто не в себе и ему жизненно необходима порция наркоты. Бледная кожа, бегающий взгляд, дрожащие руки, сильный аромат одеколона, мятая одежда. — У меня нет с собой больше товара. — выговаривает чётко, чтобы до того дошло, но парень как будто не хочет в это верить. Вероятно, ему крайне сложно осознать, что то, чего он так сильно сейчас желает, нихуя не сможет получить. Возможно, у него начнётся истерика. Интересно, сколько до неё осталось. Чонгук смотрит сверху вниз на парня, который продолжает держать руками его за плечи, хоть и не давит. Кусает губу, по виду — о чём-то активно думает. Чонгук стреляет взглядом в зашедшего мужчину, который косится на них, а затем молча проходит к умывальникам. Если этот тип сейчас начнёт много чего пиздеть при людях — он его тут же и закопает. И тех, кто это всё услышал. — Друг, ты ведь хороший парень, давай договоримся, м? — с неким волнением спрашивает тот, смотря Чонгуку в глаза. — Хочешь… ну хочешь, я что-то сделаю для тебя? Что хочешь? Давай я тебе отсосу? До Чонгука смысл чужих слов доходит не сразу. Поэтому эту заминку парень воспринимает, как знак согласия. Так что в чужих глазах на секунду проскальзывает что-то похожее на радость, а затем парень опускает голову вниз, опускается спешно сам на колени, ударяясь ими об холодную плитку. Мужчина, выходя, снова окидывает их пьяным взглядом, чуть хмурится, а затем ловит предупреждающий взгляд Чонгука и закрывает за собой дверь. Сука. Парень уже начинает пытаться стянуть с него штаны, Чонгук хватает его быстро за руки, больно сжимает и грубо тянет наверх, чтобы этот конченный встал. Какого людям, которые ради наркотиков продают всё, что имеют, — компьютеры, гитары, одежду, другие ценные предметы, кучу различных вещей; которые продают себя? Хуёво. После этого они роются на мусорках в поисках одежды и еды, потому что у них ничего не остаётся. Накачивают другого человека, а после грабят его, забирая деньги и всё ценное, что у того есть. Какого тем, кто высасывает деньги у родителей на героин, занимает у них тысячи, начинает хуже учиться в учебном заведении, бросает его из-за этого; тем, кто ворует у своих друзей, у тех же дилеров, чтобы что-то сдать в ломбард и купить себе порцию наркотика? Хуёво. Какого тем, кто работает в больнице медсестрой, будучи наркоманкой, находить для себя что-то подходящее там? Хуёво. Какого тем, кто крадёт деньги у своего соседа по комнате, который собирал их для благотворительности для больных раком, чтобы купить героин? Хуёво. Какого тем, кто на вечеринке засовывает булавки внутрь всех соломинок, которые использовались, чтобы достать весь порошок внутри, а затем ходить и выискивать тот ещё и на полу, собирая? Хуёво. Какого быть тем, кто зависим от фентанила, который случайно разливается на ковёр, а затем собирается тряпкой и употребляется в виде грязной воды, чтобы ничего не пропало? Хуёво. Какого быть наркоманом? Хуёво. Какого иметь зависимости? Хуёво. Чонгук с отвращением в глазах удерживает парня за запястья, пока тот начинает дрожать. У него начинают течь слёзы. — Прошу, прошу… всего чуть-чуть? Тебе что, жалко, что ли?! — срывается он на крик, но на Чонгука это никак не действует. Пытается вырваться, но Чонгук держит крепко, думая, как оставить его и свалить отсюда, чтобы парень не продолжал морочить ему голову. — Я могу заплатить больше! Просто дай мне немного блядской травы! Секунда. Удар. Парень отшатывается, почти падает, успевая схватиться позади себя за край умывальника. Прикладывает ладонь к скуле, которая начинает краснеть. Купюры разлетелись по полу. Чонгук проводит языком по щеке, смотря на этого типа. — Я сказал: у меня ничего нет. Отъебись от меня, я тебе ничего не дам. В этот момент в уборную заходит небольшая компания людей, с улыбками окидывая их взглядом. Чонгук отворачивается и проталкивается между ними, чтобы выйти отсюда. Дышит. Выкидывает из головы произошедшею ситуацию. Таких было дохуя, на самом деле. Чонгук уже привык видеть таких людей, готовых продать что угодно, лишь бы он, в свою очередь, продал им то, что они так хотят. И научился посылать их нахуй. Это не его проблемы, они его никак не волнуют, поэтому никаких угрызений совести Чонгук не чувствует. Как и за то, что в принципе торгует подобным. Человек сам выбирает, брать или нет. Чонгук просто этим пользуется. Он в этом крутится уже несколько лет. Поэтому вполне спокойно понимает и принимает, что для кого-то может быть мразью. Он и не считает себя примером для подражания — ни в коем случае. Однако это не мешает ему иметь те или иные мнения насчёт общества, в котором он сам и находится. Направляется в сторону барной стойки, сливаясь с толпой. Усаживается на высокий стул, заказывая стакан рома у бармена. Достаёт пачку сигарет, после закуривает, пачкает и так душный воздух здесь сигаретным дымом. Песня громко звучит на фоне. Думает о чём-то, находится в своих мыслях, сталкивается взглядами с женщиной, которой на вид лет тридцать, она подходит к барной стойке, упирается на неё локтями. На ней чёрное короткое платье с разрезом на бедре. Чонгук ведёт взглядом по чужому телу, продолжая курить. Женщина, закончив говорить с барменом, обращает уже полностью своё внимание на него. Улыбается. У неё подведены глаза и коричневая помада на чуть припухлых губах. Чонгук выдыхает дым прямо в её сторону — между ними сантиметров тридцать. — Сколько тебе? — со спокойной улыбкой спрашивает она, чуть прищуриваясь. Чонгук прищуривается тоже. С ответом не спешит. — Двадцать один. — Молодой. — с той же улыбкой произносит женщина, проходится медленным заинтересованным взглядом по нему. По лицу, шее, переходит к груди. «Молодой». Он уже знает одного, кого тянет на «помладше». Красный свет скользит по чужой женской груди, у той платье с глубоким декольте. И почему-то мысль о нём вызывает в нём странные ощущения. Скользит по чужому чёрному маникюру. Чонгук откладывает мысли о Чимине на потом, решая, вернуться к ним позже. По чужим открытым ногам. — Соён. — представляется коротко женщина, склонив голову к плечу. Чонгук усмехается, делает затяжку. Он сидит прямо, чуть повернув голову к ней. — Чонгук. — М, «Чонгук». Мне нравится. У тебя есть кто-то? — Нет. Прищуривается, смотря на женщину, ожидая, что ещё та скажет. Она несколько секунд смотрит на него в ответ, улыбается. А затем обращает внимание на то, что он пьёт, и говорит бармену долить Чонгуку, отмечая, что сама заплатит за этого человека. Чонгук не говорит ни слова против. Хочет — пожалуйста. Бармен без проблем выполняет чужую просьбу, Чонгук тем временем слышит в свой адрес вопрос: — Танцуешь? Улыбается. Чонгук улыбается. Делает последнюю затяжку, оставляет сигарету в пепельнице, встаёт со своего места, берёт за руку женщину, пропускает её вперёд, руку переставляет на её талию. Ведёт в толпу танцующих людей. От женщины пахнет белыми цветами — Чонгук не уверен, какой именно это парфюм. Но аромат звучит дорого. Он задевает чужие тела, останавливается, наблюдая, как Соён начинает танцевать. Поднимает руки, качает бёдрами, кидая в его сторону взгляды. Чонгук делает вдох — дышать нечем. Приближается к ней, она начинает тереться об него, танцевать откровенно, находясь впритык к нему. Чонгук скользит рукой по её плечу, по груди, опускаясь к животу, стоя позади Соён. Оставляет несколько укусов на чужой шее, после чего ловит взгляд женщины, которая довольно улыбается. Чонгук уже говорил — он не самый лучший пример для подражания. Поэтому, когда женщина спустя минут десять говорит ему, что у неё тут машина, он идёт следом за ней. А затем трахает её в чёрном автомобиле, слушая чужие стоны. За окнами — ночь, пространство сужается. Он ведёт ладонью по чужой прямой спине, шлёпает громко чужую задницу, оставляя красный след ладони, из-за чего Соён прогибается в пояснице чуть лучше. Спинки передних сидений наклонены вперёд, чтобы сзади было больше свободного места. У женщины крупная машина и тут и так достаточно пространства. Кожаные обивки сидений, на которых Соён сейчас стоит в коленно-локтевой. Обнажённая. У Чонгука обнажена лишь верхняя часть тела, на которой уже успели оставить царапины от ногтей. Белые цветы — этот чужой аромат забивается в лёгкие, он им дышит всё время, что находится здесь, дыхание совсем немного сбитое. Берёт волосы женщины, которые до этого были собраны в крабик, рукой, накручивает, и тянет на себя, из-за чего та приподнимает голову, прогибаясь в спине настолько, насколько может. Протяжно стонет, поворачивает чуть голову к нему, смотря мутным взглядом, и сама делает движения бёдрами, толкаясь навстречу. Звучит очередной шлепок, из-за чего женщина мычит. Дышит. У самой женщины уже давно сбитое дыхание. Чонгук ведёт свободной рукой по бедру, опускается ниже, переходя на низ живота. Немного надавливает, слышит громкий и высокий стон, ускоряется в темпе. Шлепки от соприкосновения тел стали звучать чаще. Коричневая помада почти смазалась, губы стали опухшими и красными. Волосы растрёпаны, пряди лежат кое-как. Приподнимает ногу Соён, крепко сжимая ляжку, не меняя темп. Запрокидывает голову, прикрыв веки. Тяжело выдыхает. Женщина начинает стонать громче. Протяжно, он слышит её очень сбитое и шумное дыхание, поэтому делает последние толчки, сильно замедляясь, грубо входя в чужое тело. Опускает Соён, выпрямляясь в спине, натягивает штаны и ищет взглядом откинутую куда-то водолазку без рукавов. Поджимает губы, дышит тяжело. Соён кое-как принимает сидячее положение, дрожащими руками достаёт с переднего сиденьясвоё платье и даёт Чонгуку его одежду, тот молча принимает и накидывает на себя. Достаёт из кармана пачку сигарет, решая закурить. Приоткрывает дверь, оставшись сидеть в салоне. Прохладный ветер залетает внутрь, становится дышать легче. Выпускает дым, разомкнув губы. Женщине удаётся натянуть с трудом на себя узкое платье, после чего она со вздохом откидывается на спинку сиденья. Волосы запутаны, взгляд заторможенный, она до сих пор восстанавливает дыхание. Поправляет пару прядей, а затем поворачивает устало голову в сторону Чонгука, который молча курит, смотря на улицу. Соён скользит какое-то время по нему взглядом, а потом подаёт хриплый голос: — А ты мне нравишься, Чонгук. «Ещё бы» — проскальзывает в уме. — Рад. — бросает в ответ, не поворачивая к ней голову. Женщина прищуривается и с интересом улыбается. — А ты не особо разговорчивый. Предпочитаешь действовать? Люблю таких. — прикусывает губу, а затем предлагает: — Не хочешь обменяться номерами? Я часто бываю в этом баре, а ты? — По настроению. — Я бы встретилась с тобой ещё пару разочков. — признаётся она, закидывает ногу на ногу, наблюдая за тем, как парень курит, чуть отвернув голову в сторону приоткрытой двери. — Может, поедем ко мне? — Откажусь. — негромко произносит он, а после женщина тянется вперёд и выхватывает у него сигарету, медленно подносит к своим губам под чужой недовольный взгляд, делая затяжку. Сигарету не отдаёт — продолжает курить. — Не нужно было так делать. — ровно говорит, растягивая языком щеку. Возможно, Соён воспринимает этот жест по-своему, а не как знак раздражения, поэтому ухмыляется, смотря ему в глаза, нагло продолжая курить его сигарету. Блять. В салоне витает всё ещё слабый аромат её парфюма, снаружи какая-то компания людей громко смеётся, слышится звук разбившейся бутылки и приглушённая музыка, которая исходит из бара. Женщина поднимает руку и ведёт пальцами по его плечу, выпуская дым в его сторону. Чонгук ловит её руку, которая начинает спускаться ниже, а затем убирает негрубо. — Так мы больше не увидимся? — спрашивает спокойно она, делая затяжку. Полулежит расслабленно, смотря на Чонгука из-под век. — К твоему сожалению. Та прищуривается. — А ты острый на язык. — и следом добавляет совсем негромко ожидаемое: — Мне нравится. Чонгук знает это. Он в курсе, что хорош собой. Поэтому сомнений в том, что женщина хочет его ещё и ещё, и ещё, и ещё, у него нет. Только этого не хочет он. Ему хватило. — Учишься где? — вдруг спрашивает она спокойным голосом, уже без улыбки, но с лёгкой заинтересованностью. Чонгук устанавливает с ней зрительный контакт. Коротко качает отрицательно головой. — Работаешь? — Я не скажу. — и приподнимает уголок губ, смотря на неё с некой снисходительностью. Та кивает, понимая, и улыбается тоже. — Жаль. Я бы поболтала с тобой. Разговаривать после секса — очень романтично. Он замечает, как Соён докуривает его сигарету, и делает глубокий вдох. — Мне уже пора. Та внезапно предлагает: — Тебя куда-то подвезти? Чонгук сначала хочет отказаться, но быстро передумывает. Пока предлагают — он пользуется. Поэтому решает согласиться, это ему не помешает. — Да. — коротко отвечает и женщина довольно улыбается, начиная слегка посмеиваться. — Хорошо, прямолинейный. Говори, куда тебя подкинуть. И Чонгук называет сразу адрес, выходя из машины, чтобы пересесть на переднее место. Женщина тоже вскоре поднимается и занимает место водителя. В салоне играет негромко какая-то песня, слышен женский голос, Чонгук не вслушивается. Молча наблюдает за дорогой, игнорируя взгляды, которые кидает в него женщина время от времени. Дышит.***
«Toujours» — всегда. Чимин запомнил это слово и теперь нашёл его перевод. Это слово значит «всегда». Теперь ответ Чонгука ему понятен. — «И что нового ты мне расскажешь? — слышит женский голос в телефоне, моргает. — Что у тебя там происходит в жизни?» Ну. Чимин смотрит на экран ноутбука. Тот стоит на краю кровати, а сам Чимин лежит к нему боком, при этом разговаривая с женщиной, которая позвонила ему пару минут назад. Время — почти полночь, он примерно час назад вернулся с работы и принял душ, поэтому от него всё ещё пахнет миндальным гелем, а кончики волос до сих пор влажные. На экране ноутбука открыта страница со словарём и переводом французских слов. Чимин нашёл оттуда пару слов и фраз, пытаясь их запомнить, но мозг для этого, видимо, слишком уставший, поэтому Чимин просто водит взглядом по экрану и устало моргает. Почти не вникает в разговор. — Ничего особенного. У меня обычная жизнь обычного среднестатистического жителя Кореи. — ровным голосом отвечает он, а после переворачивается на спину. Смотрит в потолок. Дышит. У него приоткрыто окно, поэтому он ощущает ночной воздух. Пора бы его уже закрыть. На столе, возле него, осталось пару тарелок с его ужином. Там нарезанный твёрдый сыр крупными квадратиками, несколько штук оливок, маленькая пиала с остатками риса и кусочки солёной рыбы в масле. У его желудка сегодня был праздник. — «Ага, все так говорят. Грустный ты какой-то». — допытывается та, цокая языком. — Потому что устал. Я работаю. Женщина вздыхает, на фоне у неё там слышится какой-то шум. Будто она вышла на балкон и мимо проезжают автомобили. — «Ты хоть отдыхаешь? — спрашивает она следом, на что Чимин мысленно усмехается. — Ел сегодня?» Да. Отдыхаю, мам. В фантазиях. — После работы отдыхаю. И у меня есть выходные, всё в порядке. Просто сегодня мало поспал. — решает признаться, чтобы кое-как успокоить женщину. — «Ах, мало поспал. Чем занимался?» От воспоминаний чувствует неприятное послевкусие. Да так, много чем, на самом деле. Но тебе это не очень обязательно знать. — Сериал смотрел. — выдаёт первое, что пришло в голову, на что женщина тянет вполне понятливое «о», будто всё сразу ей стало ясно. — «Понимаю. Но ты всё равно не порть себе режим, не засыпай поздно…» — говорит она и Чимин решает не подмечать, что от того, что ты ложишься поздно, ничего плохого не будет, главное — придерживаться примерно одного времени, когда ложишься спать. Моргает. Женщина всё ещё продолжает что-то рассказывать, говоря о новостях, что происходили у неё на днях. Она ему верит, верит его словам и остаётся более-менее спокойной. А Чимин думает о том, насколько легко заставить человека поверить во что-то. Дело в его предрасположенности к такому, к тому, во что он начинает верить, или же дело по большей части в мастерстве того, кто уверяет? Того, кто ведёт. Чимин постоянно удивлялся, как много существует или существовало последователей тех или иных людей. Которые в основном творили сплошное зло, но всех их объединяла одна тема — религия. Такое ощущение, что чем бы ты ни занимался, всегда найдутся люди, которые согласятся идти за тобой. Кому понравится то, что ты делаешь, кому это так же будет близко. Кто будет тебе верить. Есть огромное количество сект — в 60х годах появилась аморальная растлённая псевдоевангельская оккультная порноцентричная апокалиптическая секта. Они называли себя детьми бога. Её основатель считал себя проповедником, а сама секта стала известной благодаря сексуальному насилию, эксплуатации над детьми, контролю над сознанием. Последователи отказывались от своего имущества, разрывали связи с семьёй, полностью подчинялись основателю. Его учение, к слову, полностью оправдывало любые сексуальные отношения, включая инцест и педофилию. Женщин оттуда отправляли заниматься проституцией, используя это как способ привлечения новых фанатиков и сбора денег. «Секс — способ служения богу». Поэтому женщинами часто пользовались другие члены секты в личных интересах. Если верить статистике, то с 1974 по 1987 год члены этого культа вступили в сексуальную связь в общей сложности с 223 989 людьми. Детям там запрещали ходить в школу, изолировали от мира, подвергали насилию: наказывали, били, запирали в тёмных комнатах, лишали пищи. Практика насилия, разумеется, была оправдана религиозными учениями, поэтому педофилия в такой десфункциональной среде становилась нормой. Дети становились частью ритуалов, которые включали сексуальные акты, преподнесённые как божественная воля. Это считалось «духовными обязанностями». Почему это оправдывалось? Всё очень просто: учение о свободной любви подразумевало бескорыстную жертвенную любовь и действия сексуального характера, направленные без злого умысла. Если происходит педофилия, но у взрослого при этом нет злого умысла и есть любовь, то всё в порядке. К слову, несмотря на «свободу», мужская гомосексуальность была запрещена, как и женская. Однако женщинам разрешалась бисексуальность, если в половом акте участвовал хотя бы один мужик. Женщины во время онанирования должны были представлять Иисуса, а мужчины — женщину, потому что так это считалось бы гомосексуальностью. У основателя секты была дочь. И семья. Но он постоянно держался от всех подальше, даже от своих последователей. Он был параноиком. Однако настаивал на том, что его дочери придётся стать частью секты, он хотел её короновать. И ей нужно было с ним переспать, но она каждый раз отказывалась, когда отец настойчиво к ней лез. Он утверждал, что ей придётся вступить в половую связь со своими сёстрами и братьями, иначе это будет высшая степень эгоизма и серьёзный недостаток духовности, если она откажется. Его дочь написала об этом всём дневник, не желая когда-либо вступать в его секту. И Чимин его прочёл. Однажды. Когда не мог уснуть, наткнулся на эту историю и стал читать. Он часто таким занимается. Веры в человечество в нём давно нет, поэтому такое не разочаровывает. Просто интересно, просто убеждается в каких-то своих мнениях насчёт людей. И эти все люди верили этому человеку, несмотря на то, что до этого вели совершенно другой образ жизни. Они его слушали, проникались, меняли свою позицию, своё мнение, свои убеждения, свой образ жизни, своё восприятие. Это чудовищно удивительно. Чимин вспоминает об этом, прокручивает в голову, размышляет. Слушает голос женщины, она всё ещё что-то рассказывает. — «…нашли кота, теперь он живёт с нами. Вроде как бездомный…» — улавливает он, понимая, что, судя по всему, у них в квартире завёлся ещё один житель. Чудно. Мычит понятливо в ответ, делая вид, что слушает. А затем понимает, что хочет побыть в тишине. Не хочет разговаривать, контактировать с кем-то, желает побыть какое-то время наедине с собой. Поэтому перебивает внезапно чужой голос, устало произнося: — Мам, я уже собираюсь лечь спать. — это сразу останавливает женщину, которая начинает соглашаться. — «Ой, конечно-конечно, ложись. Что-то я заговорилась, как всегда. Хорошо, что остановил меня, уже глубокая ночь на дворе, я совсем замучила тебя, наверное. — она снова цокает языком, Чимин молча слушает, медленно моргая. — Ну всё-всё, давай тогда до встречи, отдыхай. Пока…» Чимин согласно мычит в ответ и отключается. Наступает тишина. В ушах через несколько секунд начинает свистеть и он чуть кривится, переворачиваясь на бок. В голове нет пока что мыслей. Пусто. Пус то та. Моргает. Как часто у вас появляется желание бросить всё и умотать куда-то в другой город или же в другую страну? Накопить денег, оборвать связи и свалить, пропасть, найти себе новое место. Чимин ответит сразу: всегда. Его всегда тянет куда-то, неизвестно куда. Как часто у вас возникает такое желание, но вас что-то останавливает, ограничивает? Например, ваши близкие друзья. Или семья, родители. Или же ваша собственная семья — дети, муж, жена. Ваша вторая половинка. Вы понимаете, что ваша жизнь вам приелась, хочется чего-то другого, что вы устали так жить, что у вас есть возможность чуть подзаработать денег и без предупреждения уехать. Но не делаете этого, потому что что-то обязывает вас оставаться на месте. И что в итоге выбираете? Остаться, понимать, что никогда не исполните своих желаний, продолжите с грустью о них вспоминать, продолжите их хотеть и ничего не делать, чтобы осуществить желаемое; или стать мамой, которая внезапно бросила своих малолетних детей и мужа? Можно ли её считать плохой? Эгоистично ли это будет с её стороны? А эгоистично ли будет со стороны её семьи требовать продолжать быть с ними? Сама женщина остаётся потому, что понимает, что всё-таки тут ей лучше и не факт, что ей будет хорошо, когда она выполнит свои желания, или остаётся потому, что понимает, что с моральной точки зрения это неправильно — бросить семью, маленьких детей. Можно ли её осуждать? Если да, то почему да? Если нет — почему нет? Чимин не уверен, к какому варианту он склоняется больше. Возможно, ко второму. Поэтому он не горит желанием заводить семью. Не считая, что на это у него нет ресурсов, причина заключается и в том, что это к чему-то обязывает. Ограничивает. А он не хочет, чтобы так было. Сколько детей слышат от своих родителей примерную фразу «да если бы не дети, я бы уже уехала куда-нибудь». Или «я бы уже сделала что-нибудь». Но человек не может, потому что дети мешают, обременяют, ему приходится нести за них ответственность. Насколько приятно самим детям такое слышать? Осуждают ли они родителей за это? Мол, почему их тогда вообще рожали, или они понимают. Кого в этой ситуации жаль? Детей или родителей? Обоих? Сколько из них всё же оставляли свою прежнюю жизнь и уматывали на другой конец света жить дальше? Должны ли их терзать муки совести, что они выбрали именно это? Или лучше, чтобы их терзали навязчивые мысли о том, что они проёбывают свою жизнь, выбирая не себя? Можно ли понять их выбор? Чимин бы хотел уехать, на самом деле, отсюда. Оборвать со всеми связь и начать жить среди тех, кого не знает. Возможно, это поспособствует улучшению его ментального состояния, а возможно, и нет. Может, ему станет хуже. С одной стороны, ему плевать, он думает, что ничего его не изменит, ничего его трогает, не цепляет, он всё равно будет видеть мир серым в любом его уголке. А с другой — желание ведь имеется. Совсем слабое, почти неуловимое, но Чимин его замечает и знает о его существовании. Вопрос в том, как тот к нему отнесётся и что выберет по отношению к нему. А это очень хороший вопрос. Чимин достаёт телефон, потому что ощущает слабую вибрацию, включает, увидев одно сообщение от Чонгука. Сначала думает, что ему показалось, но потом понимает, что нет. Он принимает сидячее положение. Хмурится. Заходит в их диалог и видит фотографию, которую тот прислал. Моргает. На фотографии — он сам. Видно верхнюю обнажённую часть его тела, а именно — спину, Чимин стоит в воде, вокруг темно, свет идёт лишь от вспышки камеры. Так Чонгук его тогда всё же сфотографировал? Зачем? И зачем прислал фотографию сейчас? Следом приходит ещё одно сообщение: «на память» Чимин пару секунд смотрит на это, сведя брови к переносице, а затем пишет: «тебе?» И получает: «тебе» Следом: «почему не спишь?» Чимин смотрит на это сообщение и что-то внутри вызывает в нём подозрения. С чего вдруг тот вспомнил о Чимине? Чего хочет? Он решает ответить коротким: «не хочу», а после добавить «а ты?», сообщения получают статус прочитанного. Ждёт. Чего-то. Чонгук молчит примерно секунд пятнадцать, а затем Чимин видит, как тот что-то печатает. Долго. В итоге получает: «можешь приехать» Так. Стоп. Чимин хмурится сильнее, печатает в ответ: «это был вопрос?», на что ему приходит: «а ты видишь тут вопросительный знак?» «сейчас?» «нет, завтра» Всё становится более не ясно. Это шутка? Чонгук серьёзно ему предложил приехать почти в полночь к себе? Зачем? Он думает, что Чимин согласится? «рожай быстрее» — видит новое сообщение и понимает, что от него действительно ждут ответа. А Чимин согласится?
Примечания:
je ne rèpondrai pas à cette question — я не буду отвечать на этот вопрос
je ne vais rien vous expliquer — я ничего тебе объяснять не собираюсь
tu me rends fou — ты меня доводишь
j'ai envie de t'étrangler — я хочу скрутить тебе шею
аrrête d'être comme ça — перестань быть таким
можно посмотреть, как выглядели некоторые места из прошлой главы: https://pin.it/2wsjVuY25
