А вы, товарищ старший прапорщик, не промах

— Джабраилов, а можно быстрее? — недовольно мычит Шастун. — Армия не отучила тебя от черепашести? Ну серьёзно. Ты как ленивец из «Зверополиса». — Не еби мозги, а?! И вообще, ты как с ефрейтором разговариваешь? — возмущённо вскрикивает солдат, резко оборачиваясь на Антона и прожигая его гневным взглядом. — Я для себя тут стараюсь что ли? — Я так-то тоже ефрейтор почти, — фыркает Антон и лениво облокачивается на шкаф, наблюдая за каптëром, который уже пять минут ищет всё его богатство. — Чё, просрал мои кольца, да? Или сплавил? Или продал? — На кой хер мне твои кольца? — Игорь забирается на самую верхнюю полку и сдавленно шипит от окутавшего его пальцы толстого слоя пыли. Жутко неприятно. Но кроме драных и ссаных тряпок в части нихерашеньки нет, а трогать их кажется опасным для здоровья. — А тебе они, кстати, зачем? — Не твоё дело, — язвит Шастун, а следом нежно улыбается, но не ефрейтору вместе с пылью и дряхлыми стеллажами с кучей вещей, а тому, что произойдёт с ним в перспективе. Его любимый товарищ старший прапорщик ещё неделю назад попросил как-нибудь показать все свои «колечки» и «прочие штучки», которые украшали «прекрасные пальчики» Антона до службы. Бархатный мешочек, в который Шастун убрал свои украшения ещё в первый день пребывания здесь, был оставлен каптëру на сохранение. И наконец, спустя долгих семь с половиной минут, Джабраилов находит кольца в самом дальнем углу каптëрки, ещё и сам мешочек придавлен коробкой с берцами. Тихо проклиная сослуживца за его безответственность, Антон решает, что отныне все его украшения будут храниться исключительно у прапорщика. Арсений Сергеевич точно не станет издеваться над тем, что ему дорого. — Спасибо, — скалится Шастун, напоследок мысленно посылая Джабраилова на все четыре стороны, и выходит из помещения в коридор. Прапорщик уже ждёт его в своём кабинете якобы для помощи с документами. Этой легендой можно кормить окружающих вплоть до дембеля, никто не станет проверять. Закрыл кабинет изнутри, сообщил дежурному по части, что Шастун у тебя в роли раба с бумагой в зубах, и всё — дело в шляпе. — Тук-тук, — Антон ныряет в небольшой кабинет и сразу запирает дверь. Окно уже зашторено, это входит у прапорщика в привычку. — Привет-привет, — устало говорит Арсений и тускло улыбается. Он рад видеть своего рядового, но наряд высосал из него все силы. Спать хочется безумно, но проверку приказов на выдачу званий откладывать нельзя. — Мне ещё немного поработать надо. — Хорошо, — Шастун кивает и идёт прямо к рабочему столу, кладя рядом с папкой документов тот самый мешочек с кольцами. — Я тут принёс... — Колечки? — оживляется Арсений. — Ага. — Пять минут, и будешь мне всё показывать. Прапорщик вновь упирается своей лазурью в бездушные листы, а Шастун пользуется моментом и неприкрыто любуется, про себя подмечая все детали на красивом лице, успевшем стать родным за восемь месяцев. На лбу у Арсения Сергеевича есть неглубокие морщины, волоски на бровях смотрят в разные стороны, и их хочется уложить специальной щёточкой, но Антона такая абстракция не раздражает совершенно. Это же его любимый прапорщик. Он идеален в своей периодической неидеальности, а его синяки под глазами и напряжённая спина не вызывают в рядовом ничего, кроме искреннего сочувствия и желания поддержать. Поэтому он отталкивается бедром от стола и встаёт позади прапорщика, обхватив пальцами его сильные плечи. Лёгкий массаж точно не помешает. — Помять меня решил? — хмыкает Попов, стараясь расслабить мышцы, чтобы Антону было проще продавливать его спрятанную под слоем формы кожу. — Ну, не помять, а... — Шастун делает несколько круговых движений большими пальцами, — пожамкать. Какое-то другое слово хочется подобрать, в общем. — Пожамкать, — ухмыляется Арсений. — Ещё скажи, что полапать. — А вот и скажу! Они оба тихо смеются, а затем в уютной тишине продолжают заниматься своим делом. Прапорщик от полных внимания и чуткости движений на своём теле ещё яснее — возможно, яснее, чем в любые другие моменты — осознаёт, как ему не хватало простой ласки и заботы. Чтобы массаж сделали, поцеловали в щетинистую щёку, спросили, как прошёл день, пожелали спокойной ночи... Антон окружает его чем-то давно забытым, и в Арсении вновь распускаются пышным бутоном чувственность и влюблённость. Он хотел бы дарить своему рядовому букеты каждый день, готовить завтраки, обнимать перед сном и делать комплименты в любой момент. Не забывал бы и про его любимые кольца, браслеты и цепочки. — У тебя же кудри были до армии? — неожиданно спрашивает Арсений, с силой потерев свои скулы, чтобы взбодриться. — Да. Обидно было сбривать, я там чуть не заплакал, серьёзно, — Антон грустно вздыхает. Плечи прапорщика начинают подрагивать, да и звуки такие, как будто...— Что смешного?! — Прости, — прапорщик поднимает голову, чтобы видеть лицо рядового. — Я себя вспомнил. Тоже еле-еле с прической расстался. — Переживали, что будете плохо выглядеть? — Антон вмиг забывает про свои возмущения и улыбается ярко и заразительно, всматриваясь в спокойное и открытое выражение лица Арсения. — Есть такое, — прапорщик тоже улыбается и ласкает взглядом мягкие черты лица рядового, лучики в уголках глаз и очаровательную родинку на кончике носа. Если лысый Шастун способен затмить своей красотой всё окружение прапорщика, то с кудрями он, наверное, разорвал бы все шаблоны Арсения о его типажах и предпочтениях. Да уже и нет их. Антон в его сердце заслонил всё прошлое, настоящее и, скорее всего, будущее. — Иди ко мне, — прапорщик тянет руку вверх, и рядовой наклоняется, следом чувствуя на своей шее тёплое прикосновение шершавых пальцев. Они целуются без языков, укусов и излишней страсти. У Антона щекотка под рёбрами и горячий камин в груди, а Арсений счастлив не дать его огоньку погаснуть, ведь он греет, не оставляя болезненных ожогов, не позволяет зачахнуть в собственной суровости и манит своим искрящимся танцем. Прапорщик чувствует себя по-настоящему живым рядом со своим самым лучшим рядовым, и он нехотя и с сожалением прерывает поцелуй, ведь не может игнорировать, что мальчишка стоит в неудобной позе. — Спинка заболит у тебя, выпрямляйся. Через ещё одну минуту массажа Арсений решает, что одних лишь рук рядового для полного счастья ему недостаточно, да и сам Шастун жмётся ближе, скорее гладит, нежели проминает мышцы, и чуть ли не урчит себе под нос, словно кот. — Сядешь ко мне на колени? — предлагает прапорщик, и Антон сразу же исчезает из-за спины, хватает мешочек со стола и усаживается с довольным лицом боком к Арсению. — Тебе это нравится, да? — прапорщик хитро прищуривается, обнимая рядового одной рукой за талию, а второй за бедро и ягодицы. — Очень, — Шастун блаженно прикрывает веки и ластится к Арсению, целуя его в висок и обнимая за шею и плечи. — Но я могу начать заводиться. — Стоп, машина, — смеётся прапорщик и оставляет короткий поцелуй на пухлых губах. — Сначала дела, а то нам обоим крышка. Ты же вроде как вместе со мной это делаешь. Но про колечки начинай рассказывать. Энтузиазм, с которым Антон досконально показывает каждое своё украшение, вызывает в прапорщике неподдельное восхищение. Есть разные виды любви, и Шастун во всей красе показывает любовь к чему-то, возможно, незначительному, тому, что в масштабах вселенной кажется кому-то пустой безделушкой, которую без всяких сомнений можно заменить или выкинуть. — Это я купил, когда мне пятерку за сложный экзамен поставили. Тут красный камушек, потому что я был в красной толстовке. Символ удачи для меня, всё такое, — с обожанием рассказывает Антон о довольно широком кольце и надевает его на большой палец. — Ну как? — рядовой растопыривает пальцы и вытягивает ладонь перед собой, любуясь блеском камня. — Очень красиво, — честно говорит Арсений. — Мне ещё с двумя черепушками нравится, — он показывает на одиноко лежащее кольцо, до которого вот-вот должна дойти очередь. Антон берёт его в руки и продолжает обзор, заодно расстегивая на себе китель, чтобы немного проветриться. Он так увлечён рассказом, что поначалу не замечает, как проворные пальцы прапорщика, только что освободившегося от документов, забираются ему под тельняшку и оглаживают низ живота, обдавая жаром чувствительную к прикосновениям Арсения кожу. Чем дальше он рассказывает, тем нежнее и шире его гладят, забираясь к бокам и поднимаясь к рёбрам. Прапорщик не без удовольствия наблюдает за тем, как с каждой минутой щёчки Антона всё гуще краснеют и как он облизывает губы, подаётся вперёд, ближе к ласкам, но рассказ свой не заканчивает, старательно держа лицо. — А как вам это? — спрашивает Шастун с опасным блеском в глазах. В нём потихоньку зарождается узел возбуждения, и он почти впивается в губы напротив, но ему нужно закончить начатое. — Роскошно, — шепчет прапорщик, не пропустив мимо ушей ни одного слова рядового. Он действительно его слушает. — Ты очень нарядный мальчик. Антон очаровательно хихикает и берёт следующее кольцо, чуть крепче хватаясь за Арсения, чтобы не свалиться. Он уже на грани сна и реальности благодаря раззадоривающим прикосновениям, и Арсений не собирается останавливаться, ведя ладонь ещё выше, к вишенкам. Это ласковое, немного смущающее прозвище он недавно дал соскам рядового и теперь называет их только так. Осталось всего два кольца, а у Антона твердеет член с такой скоростью, что слова с трудом выстраиваются в логичное предложение. Заведён и сам прапорщик, и его возбуждение Шастун чувствует своим бедром, иногда специально проезжаясь по нему из стороны в сторону, чтобы с дьявольским восторгом подметить поплывший взгляд, расширенные зрачки и поджавшиеся на мгновение губы. — И последнее... — начинает Антон задумчиво, и его вишенку легко сжимают и чуть оттягивают, заставляя член сладко дернуться и затвердеть ещё крепче. — Я его купил... — пальцы добираются до второй вишенки и проделывают то же самое, а сам прапорщик наклоняется так, чтобы мокро и горячо поцеловать в оголившееся из-за сбившейся тельняшки солнечное сплетение. Шастун про себя воет и скулит, но слышно лишь его тяжёлое дыхание и сосредоточенно произносимые слова почти что по слогам. — Ещё в школе купил... — Арсений снова целует его в грудь, большим пальцем надавливая на сосок и делая круговые движения. — После соревнований, когда... — Антон не выдерживает и тихо стонет, потому что прапорщик прикусывает сосок и всасывает его в рот. — Вы меня слушаете? — Да, — Арсений с мокрым звуком отстраняется от вздымающейся груди и поднимает на рядового мутный взгляд. — После соревнований купил. Каких? — По баскету, — теперь Шастун стонет громче. Прапорщик накрывает его член ладонью и гладит снизу вверх, не забывая и про вставшие розовые вишенки, которые он лижет самым кончиком языка. — Я тогда трёхочковый забил. — Молодец, — шепчет Арсений. — Моя умница. — Спасибо, я горжусь этим, — скулит Антон, откладывает кольцо и через три секунды возни оказывается лицом к лицу с прапорщиком, который сразу же глубоко его целует. Они ещё не целовались настолько быстро и громко, не стесняясь слюней, зубов и немного сумбурных движений языком. Арсений обхватывает ладонями аккуратные ягодицы, притягивает ближе к себе, к телу, к бешено бьющемуся сердцу. Они не виделись целую ночь и почти весь день, он соскучился до боли и сейчас ни за что не выпустит из рук свою нежность, которая льнет к нему, стонет, аккуратно цепляется за военную форму и сладко трется пахом, имитируя то, как он бы извивался от размеренных фрикций. Когда Арсений порывается встать со стула, чтобы вместе с рядовым упасть на кровать, раздаётся мгновенно отрезвляющий стук в дверь. — Арс, тебя к телефону на КПП, — зовёт — кто бы сомневался в его таланте — Сергей Борисович, как всегда вовремя, как всегда нисколечко не мешая. Поцелуй не прерывается ни на секунду. Плевать на телефон, плевать на КПП и плевать на Матвиенко. — Арс, ау, блять, — злится тот, и Арсению приходится оторваться от манящих губ. — Ну чего там? — громко спрашивает он, прикрывая глаза от лёгких укусов, которые оставляет ему на шее до предела возбуждённый рядовой. — Менты в поле застряли! Нужен Урал! Но больше я нихуя не понял, а они там вроде серьёзно попали. Короче, иди сам с ними разговаривай. Только у тебя сейчас есть права на грузовик. Антон, остановившись в миллиметре от нового укуса, резко отстраняется, и у него в глазах вместо возбуждения читается зарождающееся желание от души поржать. — Чё за хрень? — спрашивает он тихо, и его губы начинают подрагивать, но Антон старается дышать глубже, чтобы не засмеяться. Это похоже на очень плохую комедию. — Как они могли в поле застрять? Лето на дворе, — недоумевает Арсений. — Не ебу, — бурчит Матвиенко. — Жду на КПП! Под звук быстро удаляющихся тяжёлых шагов Антон слезает с прапорщика, не забыв перед этим коротко его поцеловать. Такого абсурдного облома с ними ещё не случалось. Член упирается в ширинку, прикоснуться к нему хочется до зуда в пальцах, но «менты» явно не дадут покоя и будут звонить каждую минуту, а Матвиенко в конце концов выломает дверь. — Поедешь со мной, — твердо говорит Арсений, поправляя на себе форму. — Пиздец какой-то. — Это армия, — пожимает плечами Антон. — Это не какой-то, а конкретный пиздец. Урал внутри пахнет машинным маслом, бензином, пóтом и грязью. Ароматы волшебные, но деваться некуда. Арсений открывает окно, чтобы немного спасти ситуацию, но нос всё равно щекочет амбре резких запахов. — Сколько ехать? — спрашивает Шастун немного невнятно, залезая в машину с зажатой между зубов сигаретой, которую следом кладёт себе за ухо. Передумал курить перед поездкой в последний момент, когда зажигалка была почти у табака. Такие жертвы только ради отсутствия дополнительной вони в салоне. — И где у нас тут поле ваще? — В жопе города поле, — Арсений пристегивается ремнём безопасности и аккуратно поправляет иконку над аварийкой. — Ехать минут двадцать будем. У Антона шальная мысль про спонтанный минет в пути рождается и умирает одновременно. Прапорщик, скорее всего, такое не оценит. Небезопасно. Ещё икона смотрит. «Прист-кинк на минималках», — смеётся про себя Шастун, усаживаясь удобнее. — Только не вздумай приставать ко мне, — строго говорит Арсений. Вот же жук догадливый. — Да вы что, Арсень Сергеич? — показушно возмущается Антон. — Что за мысли такие? — А то я первый день тебя знаю, ага, — ухмыляется Арсений. — Спокойно едем. В моем кабинете можно хоть... — он задумывается, на всякий случай пристально посмотрев на дорогу, чтобы убедиться в отсутствии любопытных, — устроить пародию на БДСМ. — Товарищ старший прапорщик, — ноет Шастун. — Мне настоебал БДСМ на рабочке и ВДП. Давайте что-нибудь нежнее. — Как скажешь, котик, — елейно улыбается Арсений, оглаживая бедро рядового и несильно надавливая пальцами. — Руки! — шипит Антон. — А то начну приставать. Прапорщик посылает воздушный поцелуй и наконец заводит Урал, чтобы отправиться на спасение тех самых «ментов». По телефону мужчина, представившийся майором полиции, вопил как резаный, что они уже битый час как кучка идиотов стоят в поле и не могут друг друга вытащить, поэтому им нужна машина тяжелее и мощнее. И удивительно, но в дороге Антон даже не пытается прикоснуться к прапорщику, у которого настолько серьёзный вид, будто они едут мир спасать. — Вы как главный герой боевика. Стейтем прям. А где ружьё? — шутливо спрашивает Шастун, уже догадываясь, какой сейчас будет ответ. — У меня в штанах. Бинго. — Ой бля... На место приезжают ровно через двадцать минут и видят полную вакханалию: далеко в поле стоят три полицейских седана и один Бобик, а люди в форме толпятся вокруг этой автомобильной абстракции и о чём-то оживлённо переговариваются, возможно, даже ругаются от давящих на мозг нервов. — Сейчас и нам стрессняк сделают, — говорит Арсений напряжённо и старательнее всматривается в бескрайние просторы, чтобы понять причину затора. — Колея там что ли? — У меня зрение упало в армейке, я ничего не вижу, — Шастун щурится и указательными пальцами тянет кожу возле глаз к вискам, но кроме силуэтов ему ничего не разобрать. — Но если не колея, то что? Они в чистом поле. — Знаешь, я не удивлюсь, если они одним колесом провалились в другое измерение, и мы все дружно будем портал закрывать, — Арсений говорит это спокойно, так, словно он не будет поражён ни на один процент по шкале эмоциональности. Обычное дело, действительно. — Я уже столько всякого повидал, ты не представляешь. А в армии и вправду всё было. Драки, попойки, воровство, попытка захвата части местными противниками власти, стрельба от сошедшего с ума из-за тоски по дому солдата, угон машины лейтенанта, сердобольная мать, приехавшая обвинять всех, кто попадется ей на глаза, в добавлении брома в еду солдатам... Чего только стóит недавний инцидент с приземлением Арсения в водоём, когда прапорщик чуть не захлебнулся под куполом. И это далеко не весь список приключений, которые вы вряд ли захотите повторить. — А давайте их в этот портал толкнем как раз, — заговорщически предлагает Антон. — Шастун! Отставить! — Ну сразу Шастун... Ладно. Урал трясётся и скачет по кочкам, и рядового потихоньку начинает укачивать, поэтому он старается глубже дышать и чуть ли не наполовину высовывается в окно. Когда Арсений останавливает автомобиль, то Антон уже бледно-зелёный, а вновь ударившая в нос череда запахов только ухудшает эффект. Прапорщик, заметив его состояние, лезет в бардачок и очень долго гремит в нём тонной всякого полезного и бесполезного. — Наконец-то, — Арсений с силой закрывает закреплённую на соплях и честном слове дверцу и протягивает находку рядовому. — Это от тошноты. Под язык положи. — Спасибо, — Антон быстро выдавливает таблетку из блистера и морщится от того, что его рецепторы моментально считывают кисло-горький вкус. Но хорошо, что такие таблетки вообще есть. В самой части в медпункте можно найти только зелёнку, активированный — спасибо, что не берёзовый — уголь, бинты и пластыри. Дальше, солдаты, как хотите. В Урале Антона тошнит постоянно, но ездят они на нём слишком часто: в баню, на очередные похороны достопочтенного ветерана, на соревнования по футболу, куда их часть из раза в раз приглашают. Неужели нельзя придумать транспорт поудобнее? Но на все подобные вопросы ответа по стандарту два — всем похуй или денег нет. Пока рядовой пытается прийти в себя, Арсений уже спускается вниз, на поле, и здоровается с полицейскими, которые смотрят на него с надеждой. — У нас сначала УАЗ застрял, и ребята попросили им помочь. Ну мы приехали. А в итоге сами умудрились в колею попасть. Идите, посмотрите, — грузный майор, общавшийся с Арсением по телефону, ведёт его прямо в эпицентр событий и со всем накопленным недовольством небрежно показывает рукой на узкую и глубокую, вытянутую на два метра в длину, яму с кучей жидкой коричневой грязи. Переднее колесо Бобика и заднее колесо седана почти полностью погружены в вязкую субстанцию. — Вот. Там как будто клешнями кто-то держит. Две другие машины бесполезными оказались. Вся надежда на вас. — Понял. А вы ещё толкать пробовали, как я вижу? — Арсений обводит взглядом всех полицейских и в очередной раз подмечает, что все измазаны в грязи. Будто они купались в колее до их приезда. — Пробовали, но безуспешно. Почему нельзя было сразу позвонить в воинскую часть? Прапорщик в сердцах хочет назвать их всех придурками, но это, как минимум, не этично. А как максимум — статья в уголовном кодексе. Он даже не хочет знать, на кой чёрт Бобик оказался в поле и почему две другие машины, которые вообще-то не застряли, до сих пор находятся здесь. Работать не хотят или такое большое желание поддержать коллег? Пока Арсений пытается разобраться во всех причинно-следственных связях, из Урала вылезает Антон, и ему, судя по виду, намного лучше. Прапорщик хотел бы обняться с ним, пошушукаться, поцеловаться, поласкаться, подарить кусочек своего тепла, которое каждый раз разливается у него в груди, когда они взаимодействуют, но в реальность возвращает вопрос лейтенанта о том, куда цеплять трос. — Антон, — зовёт Арсений, и рядовой подходит к нему быстрым шагом. — Ты в Урал не садись тогда, чтобы не тошнило. Постоишь в сторонке? — спрашивает он мягко и на секунду цепляет пальцем бархатную кожу рядового на запястье. — И с тросами пусть они сами всё сделают. А ты пока маме позвони, друзьям. В части всё равно долго не дадут разговаривать. — Товарищ старший прапорщик, — Антон расцветает в нежной улыбке и наклоняется так, чтобы губы были напротив уха, — вы очень заботливый. В кабинете зацелую, — и улыбается ещё шире, доставая из кармана брюк кнопочный телефон. Пятнадцать минут криков, мата и возни с тросом и обе машины наконец на свободе. Майор даёт Арсению денег, но тот не берёт. Знает, что потом ему могут это припомнить в самый неожиданный момент. Ещё и чувство доброты, не покинувшее строгую личность прапорщика, наводит на путь безвозмездной помощи. — Поезжайте по делам, — Арсений хлопает майора по плечу, но смотрит совсем не на него, а на рядового, который всё это время разговаривал по телефону почти без остановки. — До встречи. Полицейские ретируются быстро, не оставляя после себя ничего, кроме грязных следов колёс и затоптанной травы. Прапорщик бездумно изучает все детали, оперевшись спиной и затылком на дверь Урала, и терпеливо ждёт, пока Антон закончит щебетать и обратит на него внимание. — Прапорщик? Арсений Сергеевич? Да-да, он крутой. Нет, ну... Мам, — неловко оправдывается Антон, — всё ты знаешь! Красивый, да. Умный. Да-да, он тут вообще самый лучший. Я не знаю, что бы без него делал. А прапорщик не знает, что бы делал без своего рядового. Например, не облизывал бы губы, наблюдая, как Антон переносит вес на одну ногу, и его левая ягодица становится чётко выделенной и более округлой. Хочется подойти сзади, положить ладони только на неё или на всю привлекательную задницу и крепко сжать пальцы, выбивая тяжёлый выдох и скулеж от предвкушения. Антон прощается с мамой и оборачивается, сталкиваясь взглядами с Арсением. Он покрасневший и слегка взъерошенный, будто его только что уличили в чём-то если не постыдном, то глубоко личном. — Мама что-то знает? — прапорщик ухмыляется, с очарованием подмечая, как щёки рядового вспыхивают ещё ярче. — Да она ещё в ноябре всё поняла! Она мне говорила, что я слюнями пол пачкал, когда о вас говорил, — тушуется Шастун. — Даже так? — Арсений складывает руки на груди, но пальцами тянет вниз молнию на кителе так, чтобы его сильная шея и чуть выпирающие ключицы были во всей своей природной красе. — Прекрасно. Жаль, что я не был свидетелем этого. Антон за это время успевает подойти совсем близко и, остановившись в двадцати сантиметрах, словно под гипнозом смотрит за тем, как Арсений облизывает кончиком языка свою нижнюю губу и взглядом чуть исподлобья раздевает, заманивая в своё логово. Шастун уже успел изучить это настроение прапорщика, когда в голове у него только всякие пошлости, от которых крышу срывает мгновенно. — Вы... — Антон не успевает договорить, ойкнув от внезапности: Арсений убирает руки от груди и ладонями, подобно своим фантазиям, обхватывает аккуратные ягодицы, прижимая рядового к себе. — Но мы же на улице! — Кто нас видит? — шепчет прапорщик, горячо дыша в шею Антона и оставляя на ней лёгкий поцелуй. — Ежи и змеи из леса напротив? Мы в поле, Антон. Тут даже домов нет, — он оставляет ещё три поцелуя, последний за ушком. — Я тебе говорил не приставать ко мне в Урале, — произносит так томно, что Шастун покрывается мурашками и прикрывает глаза. — Я передумал. Одно дело — целоваться возле Урала. Другое — в него залезть, не потеряв целостность конечностей и разгоревшуюся страсть. Прапорщик, вжимая Антона в себя и наминая его ягодицы крепкой ладонью, пытается открыть дверь второй непослушной рукой, но пальцы соскальзывают, и Арсений раздраженно шипит, прерывая влажный поцелуй. Он горячо дышит рядовому на ушко и шепчет, что надо попасть внутрь, поэтому стоит ненадолго остановиться. — Скажите что-нибудь ещё, — просит Антон, наслаждаясь приятной возбуждённой дрожью и мурашками по всему телу от обволакивающего голоса прапорщика. — Какой ты страстный мальчишка, — мурлычет Арсений, переводя внимание на вставший член Шастуна и нежно оглаживая его через форму. — Ты меня с ума сводишь. Арсений целует в шею, прикусывая бархатную кожу, и отталкивается от двери Урала, чтобы наконец хоть немного изменить их положение. Антон извивается, поскуливает и шумно дышит, на ватных ногах он цепляется подошвой летних берец за жесткую, выжженную солнцем траву, и чуть не падает навзничь, но его вовремя ловят. — Аккуратно, котёнок, — произносит Попов прямо в губы. — А теперь пойдем в машину. Прапорщик расхлебенивает скрипучую дверцу с водительской стороны и быстро залезает на сиденье, подавая руку Антону, у которого щёки похожи на два самых сладких красных яблока, и к ним хочется немедленно прикоснуться, ощущая жар кожи. Арсений любуется мальчиком и тянет его наверх, помогая держать равновесие. Как только они оказываются на одном уровне, прапорщик перехватывает рядового за талию и нетерпеливо вновь впивается в его губы, мучаясь от желания поскорее раздеть парнишку и избавиться от одежды самому. Антон же, как только Арсений отстраняется из-за нехватки воздуха, запрыгивает в два движения в Урал и садится в свою пока что самую любимую позу — бёдрами на коленях прапорщика и к нему лицом. Звучно расступаются молнии на обоих кителях, и с водительской стороны опускается тканевая фиолетовая шторка с золотистой каёмочкой. Вообще-то в Урале такое не предусмотрено, но придуманное Матвиенко ноу-хау, чтобы заполучить приватность в любой удобный момент, сейчас как нельзя кстати. Вместе с Антоном прапорщик тянется к лобовому стеклу и, развязывая веревочку, опускает ещё одну шторку. — Интимненько, — хихикает рядовой, сильнее сжимая ноги, чтобы не упасть с Арсения. — Но надо дотянуться до пассажирки, — хрипло говорит прапорщик. — Будет сделано. И Антон начинает исполнять свой план так, что член Арсения в штанах наливается кровью до боли и стиснутых зубов. Рядовой поворачивается боком, вставая на четвереньки и упираясь коленями прапорщику в ногу. Не шибко приятно, но Арсения это не волнует совершенно, когда Антон начинает тянуться в сторону окна, прогибаясь в пояснице, а форменные брюки идеально обтягивают две сочные половинки, которые манят и зовут. Прапорщик обхватывает их ладонями, сжимая и разводя в стороны, и лезет пальцами под ремень, вытаскивая тельняшку. Антон виляет бёдрами, пытаясь опустить все шторки, сам потирается о ласкающие руки и, опираясь на окно, свободной рукой лезет в бардачок, где лежат влажные салфетки, которые он приметил ещё по пути сюда. Как только салон погружается в тёмно-фиолетовый свет, он возвращается обратно в свою излюбленную позу, коротко целует прапорщика в губы и лезет в карман своих штанов, доставая оттуда взятую заранее вишнёвую смазку. — Только я презервативы не успел прихватить, — тихо говорит Шастун, облизываясь от предвкушения, — поэтому, — он вручает прапорщику пачку влажных салфеток и смазку, — выебите меня пальцами. Пожалуйста. У прапорщика искры в глазах от этого невинного, обманчиво скромного «пожалуйста». Он заводится ещё сильнее, рычит от переизбытка чувств и, отложив ненадолго всё отданное ему на соседнее сиденье, принимается раздевать рядового, чтобы наконец вместо синей, выученной наизусть формы, увидеть молочную кожу, шоколадную крошку родинок и свои излюбленные вишенки. Китель летит в сторону, как и тельняшка. Импульс настолько яркий, что Арсений как оголодавший зверь вылизывает открывшиеся ему ключицы и грудь. Он прикусывает, целует, трется щетинистой щекой, чтобы почувствовать Антона ещё ближе, пусть он уже плотно прижат к нему сильными пальцами, цепляющими бока, ремень и резинку уставных трусов. — Арсений Сергеевич, вы такой... — Шастун недоговаривает, застыв от восхищения происходящим. Он перехватывает взгляд прапорщика, в котором огонь, страсть и сверкающие молнии. Так на Антона не смотрели никогда. Это не тупое желание секса, когда не волнует ничего, кроме скорейшей разрядки и облегчения. Здесь глубина чувств, трепет и неподдельный восторг. — Какой? — прапорщик целует вишенку, прихватывая её губами. — Охуенный. Рядовой готов кончить только от собственных мыслей о прапорщике, но его снова уводят к телу, к физическому, и ни одним своим движением Арсений не даёт встревожиться и задуматься, что Антона просто используют из-за катастрофической нехватки ласки в армии. Прапорщик смотрит так, будто прямо сейчас готов признаться ему в любви совершенно искренне, и бережно расстегивает ремень, пуговицу и ширинку, но останавливается перед тем, как проникнуть дальше, к обнажённой коже. — Надо, наверное, снять штанишки, — Арсений гладит живот и грудь рядового, с наслаждением рассматривая приоткрывшиеся губы, которые Антон облизывает, оставляя на них слюну, румянец, нежно расцветающий на его лице, и очаровательно покрасневшие кончики ушей. — Попробуешь? Антон кивает и приподнимается, начиная стаскивать с себя одежду и открывая вид на розовую головку с капелькой полупрозрачной смазки на ней. Пока рядовой раздевается, Арсений вынимает из пачки салфетку и тщательно вытирает ей руки, не отрывая взгляда от аккуратного члена мальчишки, который ему хочется обхватить плотным кольцом и тягуче провести им снизу вверх. Как только салфетка оказывается там же, где и китель с тельняшкой, прапорщик с точностью повторяет все свои фантазии и, услышав задушенный, благодарный стон от долгожданного прикосновения, оставляет несколько лёгких шлепков на прелестной заднице, которую он хотел бы сейчас видеть во всей красе. — Ещё шлёпните. Пожалуйста. И снова эта невинная просьба разрывает все шаблоны, сдерживающие внутренних демонов. Будто прапорщик не может мять, кусать и впиваться пальцами так, чтобы его рядовой просил ещё и ещё, вытягиваясь в струну и наоборот наклоняясь, пряча нос в сгибе шеи Арсения. Прапорщик почти забыл, что такое пронизывающий насквозь эрос, букет из колом стоящего члена и быстро бьющегося от возбуждения и влюбленности сердца, но Антон не дал ему этого сделать ещё в распределительном пункте. Арсений ласкает головку, большим пальцем потирая уздечку, и второй рукой уже гладит раскаленную из-за десятка оставленных шлепков кожу на ягодицах. Когда он ребром ладони проводит между ними, то Антон тут же подаётся назад. — Нетерпеливый, — ласково улыбается Арсений, скользя подушечками пальцев вверх по спине рядового. Тот улыбается и тянется за поцелуем, который тут же получает, впуская язык, вылизывающий его рот. Прапорщик возвращается к ягодицам, мнёт их, оттягивает левую в сторону и продолжает неспешно ласкать член Антона, ловя губами его тихие стоны. Торопливыми движениями рядовой расстегивает китель прапорщика до конца и быстро раздевает его по пояс, следом прислоняясь своей грудью к крепкой, подкаченной груди Арсения, и потираясь, чтобы стимулировать свои припухшие и чувствительные соски. Антон бодает головой щёку прапорщика и продолжает просяще извиваться, пока руки Арсения заняты уже не разгорячённым телом, а смазкой, пролившейся на сиденье из-за неосторожных движений. Вишня перекрывает все запахи, которые из Урала, кажется, не выветрятся никогда, и рядовой жадно вдыхает её носом, затрепетав от ощущения вязкой жидкости, которой Арсений смазывает его розовый, гладко выбритый ещё утром вход. Прапорщик просто массирует, подготавливает, не забывая трогать Антона и в других местах, вызывающих у него не меньше страсти. Свободная ладонь гладит везде, где может достать, от бёдер до щëчек, а губы зацеловывают ключицы и солнечное сплетение. Когда Арсений наконец вводит первый палец, Антон выдыхает сквозь зубы и вновь подаётся назад. Ему немного неприятно, но желание большего затуманивает его разум напрочь. — Не торопись, — говорит Арсений строго и мягко одновременно, фиксируя его за одно бедро, чтобы не двигался. Он медленно и бережно вводит палец глубже, следя за реакцией парня. Антону же хочется сразу два, может, и три пальца или четыре. И чтобы быстро, со всеми смущающими хлюпающими звуками и тяжёлым дыханием на ухо, но он замедляется сразу, как по приказу. Есть у прапорщика талант даже тихим голосом забивать своими словами гвозди. Когда Арсений подушечкой пальца надавливает на простату, Антон вцепляется в его сильные плечи, но остаётся в зафиксированном положении, хотя теперь его как магнитом тянет назад. Член сочится смазкой, а головка ударяется о живот Арсения, пачкая его загорелую кожу, и тогда рядовой наоборот подбирается ближе вперёд, чтобы член не просто прикасался, а полноценно, равномерными движениями, тёрся сверху вниз. — Второй... — просит Антон, сразу целуя прапорщика в губы, и Арсений добавляет ещё один палец, входя так же медленно и осторожно, чтобы не причинить дискомфорт. У рядового сладко тянет в паху и дрожат ноги, а внизу живота медленно затягивается узел напряжения, отзывающийся в стонах и рваных выдохах. Прапорщик давит на простату, ускоряя темп и разводя пальцы. Он смотрит жарко и жадно, облизывая потемневшим от возбуждения взглядом, и хрипит, когда Антон касается через форму его члена. Разорвать бы брюки в клочья, остаться бы полностью обнажённым и довести себя до оргазма. Но Арсений о своём удовольствии почти не думает, полностью переключаясь на рядового, у которого закатываются глаза и подрагивают светлые ресницы. И ведь пальцы — это даже не горячий член, ритмично двигающийся между шёлковых стенок. От представления реакции Антона, когда прапорщик насадит его по самые яйца, Арсений глухо и низко стонет и кусает рядового за сосок, оттягивая и мокро выпуская его изо рта. — Третий, прошу, — молит Антон не своим голосом, садясь на пальцы до костяшек. — И скорость... Арсений втягивает воздух носом. Как же ему нравится этот сладострастный тон. Он по-хозяйски сжимает бедро Антона, давя пальцами до красных следов, вводит третий палец, и так рядовому нравится заполненность, что он откидывает голову назад и широко открывает свой рот в немом стоне. Прапорщик помнит о просьбе про скорость и двигается резче, жёстче, с давлением. Сам не выдерживает и торопливо расстёгивает ремень онемевшими от хватки на бедре пальцами, кое-как справляется с пуговицами и опускает язычок молнии вниз. Антон смотрит чуть виновато — не помог, хотя обе руки свободны, но Арсений успокаивает его, нежно облизнув и поцеловав его грудь. На уставных семейниках мокрое пятно от смазки, и рядовому хочется вдохнуть этот запах, игриво прикоснуться языком, и он жалеет, что они в Урале, где нельзя нормально подвинуться. Сколько всего он бы хотел сделать с Арсением — разговор на три часа. Все позы, все практики, ролевые игры — без разницы. И он уверен, что прапорщик согласится на всё, даже на полное сумасшествие. Арсений трахает его пальцами с таким усердием, что Антон распахивает прикрытые до этого глаза и не может сдерживать беспорядочно вырывающиеся из него всхлипы и стоны, настолько громкие, что прапорщик чуть замедляется, думая, что ему больно, но рядовой, наклонившись к губам чётко и возбуждённо шепчет: — Быстрее. Прапорщик терзает его губы, пока Антон достаёт его крепкий, большой, собравший в себя всю кровь член и начинает дрочить ему сразу быстро и без особых нежностей — до белого шума в голове приятно. Арсений тоже берёт член мальчишки в плотное кольцо пальцев и пытается повторить ритм, с которым входит в податливый и растянутый анус. Стенки сжимаются, рядовой то приподнимается, то садится, дёргается и мечется из стороны в сторону, и прапорщик не отказывает себе в удовольствии вновь поиграть с излюбленными вишенками, чтобы залюбить, заласкать, лишить всех разумных мыслей. От стимуляции трёх своих самых отзывающихся эрогенных зон одновременно, в протяжном стоне, доведённый до предела Антон изливается Арсению на живот рваными струями спермы. Прапорщику хватает всего нескольких движений на собственном члене, чтобы так же густо и сильно кончить, испачкав форму, рядового и себя самого. — Арсений... — Антон тяжело дышит и чуть ли не падает на прапорщика, носом мазнув по его скуле. — Сергеевич. Это пиздец, Арсений Сергеевич. Арсений с такого лаконичного вывода тихо смеётся и заключает рядового в объятия. Как отмывать себя и Урал — вопрос влажных салфеток. А вот как объяснить обзвонившемуся им Матвиенко, почему они внезапно исчезли в поле, хотя менты уже давно уехали, — вопрос армейской смекалки. — Шаурму ему купим, чтоб не злился, — предлагает Антон, когда они уставшие и потные наконец сквозь уйму потраченных сил одеваются и потихоньку меняют своё положение. — И энергетик. — И сигареты. — И его любимый Сникерс, — фыркает рядовой, открывая дверь и щурясь от яркого солнца. — Любимый? — удивлённо спрашивает Арсений. — Ты откуда знаешь? — Приходилось задабривать, — хмыкает Антон. — Он же меня палил за дрочкой после отбоя. — Тогда купим ему целую коробку. Он-то, сука, догадывается.