А вы, товарищ старший прапорщик, не промах

— Попович, ты сдурел? Всё в порядке у тебя? Или ты вместе со спермой все мозги из себя выплеснул? Антон стоит, плотно прислонившись боком к двери выученного наизусть кабинета, и со старательно закопанной на дно морали совестью подслушивает разговор двух лучших друзей и старших прапорщиков по совместительству. Матвиенко ругается. Не просто журит, стебёт, подозревает и волнуется, а наезжает и скрипит зубами, судя по звукам расхаживая по помещению взад и вперед, стуча по полу толстой подошвой берцев. — Заканчивайте. Прекращайте немедленно. Если спалят, то Антосю, — последнее слово он говорит с такой язвой, что рядовому становится физически холодно, — отправят в дисбат, а тебя в военную прокуратуру. — Серёжа, не заводись, — жёстко осекает его Арсений. — Мы, по-твоему, два идиота? — он рычит и откровенно бесится. Антон представляет себе его раздувающиеся ноздри, складку меж бровей и поджатые губы. Такого прапорщика он боится. Не раз сталкивается с его гневом по отношению к другим, и уже мурашки по коже. — Да! — повышает голос Матвиенко. — Да! Два идиота! Совсем ты что ли ëбнулся? — Пшëл вон, — ругается Арсений. — Серьёзно?! — Я не слушаю! Антон отскакивает от двери и отступает на десять шагов от кабинета, следом делая вид, что он старательно изучает технику безопасности, прикреплённую к пробковой доске на стене. Дверь распахивается, и Матвиенко, тяжело дышащий и разгневанный, быстро проходит мимо рядового, и Антон спиной чувствует, как тот прожигает его взглядом и осуждает в мыслях. На душе становится гадко. Он и так все восемь месяцев ходит по лезвию ножа, а теперь вот-вот и упадёт с него прямиком в жерло бесконечных разборок и перманентного нервяка. А если дисбат, то всё, жизнь похерена. Оттуда возвращаются сломанными и чахлыми. Почти нелюдями. Насчёт Арсения переживаний не меньше. Это Антон отслужит и забудет об армии, а прапорщик здесь вообще-то работает. Он может перевестись в другую часть, но клеймо останется. Чувство вины накатывает высокими, жёстко бьющими своей силой волнами. Вот надо было пуститься в порочный пляс в таком месте? «Лучше бы бромом кормили», — раздосадованно вздыхает Антон и уходит прочь, даже не взглянув в сторону кабинета, где прапорщик сходит с ума, переваривая разговор с Серёжей. Потому что он прав. Это всё может очень плохо кончиться. На себя пофигу, а вот за Антона боязно, но снова заниматься отрицанием чувств Арсений не собирается. Так нечестно и по-мудачески, но если догадался Матвиенко, значит, и другие могут шептаться за спиной. Проверки никому радости не принесут, а терять Антона из-за колючих внешних обстоятельств — трагедия, отзывающаяся болью в сердце. Думать надо было раньше, безусловно. Жизнь — мстительная сучка. Не напряжешь мозг один раз — будешь это делать намного чаще через время, разгребая своё легкомыслие. Они не видятся до вечера. Антон занимается канцелярией, сидя за компьютером и перебирая бумажки, а Арсений… Козёл он! Даже не пытается найти рядового. Струсил и слился. Именно так думает Шастун, раздосадованно попивая противный кофе, который ему любезно сделал лейтенант. Ведь они все такие. Милые и хорошие, когда им что-то нужно, а если необходимость пропадает или у них появляются проблемы посерьёзнее — всё, гуляй, солдатик. Ещё можешь сотню отжиманий сделать до кучи. На скрип двери в кабинете Антон не обращает никакого внимания — уж слишком глубоко он погружен в свои серые мысли. Он ругает себя, что в собственной голове выставляет прапорщика слабаком, но внутренняя паника превращает его в одну большую истерику. Рядовой мыслит категориями «белое» и «чёрное» с самого утра, и как остановиться он не имеет понятия. Сзади раздаются шаги, и по их громкости и темпу Антон безошибочно распознаёт прапорщика. Шастун не может не обернуться и, увидев серьёзное лицо с неизменно нежным взглядом, он мгновенно тает. Сердце не может устоять перед Арсением, даже если мозг бушует. Ещё внизу живота сводит судорогой радости, и хочется броситься в объятия. «Ну какая же я нищенка», — проносится в мыслях Антона, пока прапорщик закрывает дверь канцелярии на шпингалет и молча подходит к нему, следом погладив по отросшим на два миллиметра волосам. Кстати, побриться надо. — Поговорить бы, — просто говорит Арсений, бросая взгляд на стул возле окна. — Подвинься чуть? — О чём поговорить?.. — рядовой чувствует, как к горлу подступает тревожный ком. Его слить попытаются что ли? Дело не в тебе, дело во мне. Да-да. — О наших с тобой взаимоотношениях. Прапорщик ставит возле стола стул, похожий на те, которые мы обычно видим в школе, и непонятно, что деревянная бедолага забыла в воинской части. А затем за подлокотники разворачивает вбок неожиданно офисное кресло на колесиках, где удобно устроился Антон. Пусть оно старенькое и хлипкое, но для армии не каменная после часовых дел с бумагами жопа — настоящее достижение. Антон уже закипает. Он чувствует, как горят его щёки, а по спине бежит дорожка волнительных мурашек, пробирающих неприятным жаром. Как же ему это не нравится. — Не надо, — вырывается прежде, чем рядовой успевает тщательно обдумать свои слова. — Если вы хотите бросить меня, то просто кивните. — Что ты такое говоришь? — взволнованно спрашивает прапорщик и берёт осунувшееся лицо напротив в ладони, стыкуя лбы. — Я не собираюсь бросать тебя. — Но… — Ты слышал мой разговор с Серёжей, да. И я не появлялся весь день, потому что кое-что выяснял, — Арсений коротко целует неподвижные, застывшие в обречённой гримасе губы, а затем невесомо целует кончик носа. — Готов меня выслушать? — Готов, — рядовой и сам тянется за поцелуем. Потому что скучал, переживал и маялся, придумав себе совместный расстрел без права пересмотра дела. И когда прапорщик вновь перед ним, открытый и честный, нужный и любимый, не собирающийся оставлять его, пересмотр всё-таки происходит, и ни о каких плохих концовках рядовой не смеет думать. — А как вы узнали, что я слышал ваш с Сергеем разговор? — Я видел, как ты гневно убегаешь по коридору. — А… — Антон не может сдержать улыбки. Он же ещё и топал как слон. — Но почему не догнали?! — Сразу пошёл решать вопросы. Извини, — Арсений звучит виновато, но рядовой и не думает теперь по-настоящему на него обижаться. — Прощаю, — наигранно трагически вздыхает Антон. — А теперь, — он приближается к губам Арсения на расстояние миллиметра, и тот пытается поцеловать, но парень специально отдаляется, — я жду рассказ о вашем невероятном дне, пока я тут делал плакатик в фотошопе. А до этого никаких поцелуйчиков! Вы… Наказаны, короче. — Так ты же не обижаешься? — хмурится прапорщик, вновь по инерции потянувшись вперёд, но его останавливает ладонь рядового, примостившаяся на его груди. — Да, не обижаюсь, но я хочу выслушать вас на трезвую голову. Естественно, стояк в штанах мешает быстрому анализу информации. — Так точно, — кивает прапорщик и наконец откидывается на спинку стула, прочистив горло и положив ладони себе на колени, полным внимания и сосредоточенности взглядом смотря Антону в глаза. — Ты готов отправиться в командировку? — Куда? Зачем? Почему? — сразу уточняет рядовой, потому что изрядно пугается. Неужто всё же красиво слить пытается? Поезжай, мол, Антоша, в командировочку, так и успокоишься. — Куда — в местный мужской монастырь. Зачем — для безопасности. Почему — так будет проще встречаться, — спокойно раскладывает всё по полочкам Арсений, но вопросов у Антона меньше не становится. — Мужской монастырь? Нас всё-таки хотят проверить? И почему проще? — рядовой в таком ахере, что всем телом застывает как статуя, а глаза так натягивает на лоб, что становится больно. — Так, — Арсений всё-таки добавляет немного тактильности в беседу и берёт ладони Шастуна в свои, чтобы хоть немного его отрезвить. — Я тебе сейчас всё полностью расскажу и наверняка отвечу на все твои вопросы. — Ладно, — недоверчиво говорит Антон и пытается успокоиться, поелозив на стуле твёрдой от напряга задницей, но прапорщик, подметив неладное, смешливо просит: — Попку расслабь. И рядовой, на секунду закатив глаза, расползается на сидении, сразу навострив ушки: — Всё. Я слушаю. — Отлично. Так вот. В десяти минутах езды есть мужской монастырь, и у меня оттуда есть знакомый монах, Дмитрий. Он частенько просил у меня рабочую силу в виде солдат, чтоб за огородом последить, на кухне поработать, в магазинчике их постоять со всякими монастырскими приблудами и не только. Я всё от его просьбы отмахивался, но теперь, как мне кажется, это идеальный вариант, потому что… — Арсений видит, как Антон делает быстрый вздох и приоткрывает рот, чтобы перебить и задать очередной вопрос, но он чуть сдавливает его ладони, которые всё это время нежно гладил, и настойчиво продолжает: — Погоди. Идеальный вариант, потому что вообще-то у меня рабочий день до шести вечера, а дальше я свободен как ветер и могу смело уходить из части, мне никто ничего не скажет. С Дмитрием я договорюсь, и я буду тебя забирать из монастыря. Ночевать будем вместе на съёмной квартире, я уже нашёл вариант, поеду смотреть. И в этой квартире мы будем только вдвоём, без всяких лишних глаз и ушей, а в монастыре ты сможешь отдохнуть от армейской рутины. Вроде всё. Что думаешь? — А меня заставят молиться? — уточняет Антон, потому что остальное его полностью устраивает без всяких уточнений. Засыпать и просыпаться с Арсением без сраных «Отбой» и «Рота подъём», не сидеть в четырёх стенах казармы, не слушать дебильные шутки, не ходить в наряд, пуская слюни и ловя галлюны от недосыпа… Шикарно. — Нет, — прыскает смешком Арсений. — Это всё, что тебя интересует? — Ну… — задумывается рядовой, поджимая губы. — А кровать в квартире двуспальная будет, да? — Шастун, ты не меняешься. Двуспальная, не сомневайся, — ласково говорит прапорщик и тянется вперёд, чтобы поцеловать, но Антон не двигается. — Дайте подумать! Начнём целоваться — не смогу, — рядовой как можно сильнее вжимается в спинку стула, пытаясь игнорировать все соблазнительные движения Арсения: как он чуть наклоняет голову на бок и кончиком языка быстро облизывает нижнюю губу. — А кроме прапорщика Матвиенко о нас кто-нибудь знает? — Как я понял, нет. И оформлением твоей командировки я лично займусь. Завтра-послезавтра с вещами на выход. — Ура, — облегчённо говорит Антон. — Ура! — произносит чуть громче, с безграничным восторгом от придуманного прапорщиком плана он подается корпусом вперёд и ловит своими губами горячие, сухие и шершавые губы Арсения, который целует сразу с напором и, взяв рядового за бедра, сначала тянет его вперёд, а затем перетаскивает к себе на колени и кладет ладони на ягодицы. — Может, на «ты» перейдем наконец-таки? — спрашивает Антон запыхавшись, подставляя под поцелуи шею. — Но не при всех, ладно? — хрипит в чувствительную кожу возле кадыка прапорщик. — А так, я согласен, конечно, и ещё можешь звать меня Арс. — Ар-р-рс, — с удовольствием перекатывает на языке новую для себя форму имени рядовой и мурлычет его Арсению прямо на ухо, от чего того мурашит, и он срочно возвращается к пухлым губам, продолжая страстно их выцеловывать.

***

— Боже, что за пиздец, — цедит Антон себе под нос, проталкивая лопату глубже под землю. — Антон! Что я тебе говорил про «Боже» вместе с обсценной лексикой? Ты ничему не учишься, — строго говорит тот самый знакомый Арсения, брат Дмитрий, и поправляет на себе очки. — А я сюда не учиться приехал, — закипает солдат, рывком выдёргивая лопату и зло оборачиваясь на монаха. — Мне жопу печёт, а ещё пять кустов сажать. — Антон… — Брат Дмитрий… — Кого мне прислал Арсений?! — окончательно сдаётся монах своей терпимости и вскидывает руки вверх. — Самого лучшего солдата, уж поверьте. Я ещё и ефрейтор, — гордо заявляет Антон, устремляя грязный указательный палец в небо и с улыбкой сытого кота вспоминая, как прапорщик долго целовал его в своем кабинете за заслуги перед армией. Это было как раз в день отъезда в командировку. Два праздника сразу. — Ещё и ефрейтор! — Дмитрий озадаченно чешет лоб, а затем прикрывает глаза и крестится. — Он простит вас. — Уж надеюсь. Жизнь в монастыре оказывается довольно занимательной, весёлой даже. Каждый час Антон занят чем-то действительно полезным: посадить кустики каких-то красивеньких цветочков, подоить корову, приготовить поесть, полить грядки. Иногда он, прямо как сейчас, становится жутко недоволен своим положением. Пот течёт ручьём, солнце в зените, а он меньше половины сделал, так ещё и брат Дмитрий подгоняет своим «у нас церковный праздник скоро, мы не можем принять гостей облезлой территорией». Сам монах тоже трудится, но у него больная спина, поэтому копать, согнувшись на девяносто градусов, ему противопоказано, а Антон, между прочим, сам охотно вызывается помочь, потому что у него уже выработанное чувство долга. Его тут кормят, поят, не унижают как в армейке, можно и покопать часок. Только вот палящие лучи всё же никто не отменял. Когда Антон прикапывает уже третий по счёту куст, телефон начинает разрываться от звонка в кармане лёгких хлопковых треников, которые ему специально покупает Арсений, чтобы он не мучался в форме. На экране сенсорного телефона, полученного под шумок и, так сказать, по блату из каптёрки, куда Антон его зарыл, уже привычное и родное даже — «Арсень Сергеич» и красное сердечко. — Да, Арсений Сергеевич? — любовно отвечает Антон, оглядываясь на наблюдающего с интересом Дмитрия. — Антоша, привет. Ты как? Ефрейтор готов пищать не то от «Антоша», не то от тона, которым Арсений с ним разговаривает. Это же мёд для ушей. — Да у меня тут снова парко-хозяйственный день. Как и всегда так-то. Вы приедете сегодня, да? — Приеду, конечно, мой хороший. Сегодня получится уйти вовремя. — Отлично! Я вас очень жду. — Брат Дмитрий рядом что ли? Поэтому на «вы»? — хитро спрашивает Арсений, и Антон снова смотрит на монаха, что-то активно обдумывающего. — Ага. Хотя вроде Диман — нормальный мужик, — стараясь не заржать, говорит солдат, следя за реакцией монаха, возмущённого до предела такой выходкой. — Ему можно доверять. — Он тебя зашибёт лопатой. — Это грех, ему нельзя. Вообще-то никому нельзя, но ему особенно. — Тоже верно. — Ладно, Арсений Сергеевич, я побежал. А то здесь жойские дедлайны, — саркастично подмечает Антон. — Беги, мой хороший. До встречи. И это выходит у него так ласково, что Антон с мечтательным вздохом, как в ванильном кино, прижимает телефон к груди и еле сдерживает себя, чтобы не поцеловать экран. — За «Димана» ты будешь драить коровник! — напоминает о себе монах, складывая руки на груди. — Ну и ладно, — пожимает плечами Антон, — Диман. — Возмутительно. Возмутительно, да, но парень на самом деле полюбил Дмитрия. Не так, как Арсения, естественно, но «нормальный мужик» он использовал намеренно. Эрудированный, прагматичный, воспитанный и вежливый, с юмором. Он ведь и не обиделся вовсе, наоборот, потом будет подтрунивать и припоминать «Димана», смеясь. Монах он не то чтобы из разряда типичных, но жизнь под эгидой веры выбрал самостоятельно, его никто сюда не запихивал насильно, но полную историю Антон не уточнял. Это кажется чересчур личным. Арсений тоже не в курсе, потому что попросту не интересовался. Зато он продолжает активно интересоваться Антоном, причём не только его внутренним миром, но и внешним. Заснуть вместе они не могут без обязательно ритуала «обжамкивания», как этот раззадоривающий и возбуждающий процесс называется солдат. Тёплая ладонь прапорщика проникает под домашние шорты, тоже купленные им для Антона, чтобы ему постоянно не спать в трусах, и гладит моментально становящийся заинтересованным член. Приговаривает ещё елейным голосом, как он скучал и постоянно думал о своём «мальчике», бегая по части. И тогда ефрейтор развязно стонет, пока его вылизывают сзади, сжимая и раздвигая ягодицы. Антон сводит и разводит ноги, неловко переступая коленями, ложится грудью на постель и приподнимается на локтях, не зная, куда себя деть. Яйца от горячих воспоминаний поджимаются, но Дмитрий снова напоминает о себе, и Антон берётся за лопату, продолжая облагораживание берега искусственного прудика, сделанного специально для уток и двух лебедей, которых монахи содержат за счёт пожертвований. Осталось дождаться вечера, когда Арсений, как и обещал, заедет за Антоном и заберёт его, счастливого и довольного, на их съёмную квартиру. Она довольно маленькая, но уютная, в доме, который не разваливается при малейшем дуновении ветра, и что самое удобное — с толстыми стенами. В ней ефрейтор накинется на прапорщика с поцелуями, а затем они обязательно вместе приготовят что-нибудь на ужин. Ещё в душ вместе залезут, и Арсений предложит потереть рядовому спинку. — Антон, ты здесь? — зовёт монах, и парень обнаруживает себя, снова застывшим на одном месте и не продвинувшимся ни на миллиметр вглубь насыпанной земли. — Да здесь я, здесь, — парень мотает головой из стороны в сторону, избавляясь от наваждения, и наконец продолжает сажать кусты. Так и время быстрее пройдет. В шесть тридцать вечера Арсений приезжает, как всегда, красивый, с вольно расстёгнутой на груди формой и немного уставший. Он здоровается с Дмитрием и галантно открывает Антону дверь в машину, а после того как садится в неё сам, тянется за поцелуем, оставляя на губах рядового лёгкий, трепетный чмок. Их никто здесь не видит. Монастырь стоит на отшибе, кругом только лес и полузаброшенная деревня. — Хочу тебя и домой, — сразу заявляет Антон и ловит на себе вопросительный взгляд. — Прям тебя-тебя, Арс. — Меня-меня? — уточняет прапорщик. — Тебя-тебя. Не только язык, пальцы и губы, но и тебя-тебя, — уверенно поясняет ефрейтор, видя в глазах напротив привычное замешательство. — Всё ещё переживаешь? — Но я ведь… — прапорщик теряется и, оставив ещё один поцелуй в уголке губ Антона, возвращается в удобную для вождения позу и заводит машину. — Чёрт. Не переживаю, но вдруг тебе не понравится. Я волнуюсь только из-за этого. Если у меня упадёт от нервов, представь… Позорище. — Арс, всё может быть, я понимаю. Но неужели ты думаешь, что я пошлю тебя нахер, если вдруг что-то пойдёт не по плану? Бред. Когда-то давно, по ощущениям, сто лет назад, Арсений занимался сексом долго и не хотел кончать порой из принципа, чтобы растянуть процесс, но с началом армейской карьеры вся интимная жизнь осталась позади. Эмоции почти забытые, а оплошать перед Антоном кажется позором ещё большим, чем стояк, упавший в ответственный момент из-за меланхолии, что он уже не тот, а молодому организму будет с ним плохо — с мужиком, который больше десяти лет не понимает толком, что такое полная свобода действий. Одно дело — целоваться и показывать мастерство языка, а другое… А может, и вправду бред? И надо хоть попробовать уже наконец-таки. Сам ведь покупал презервативы и пробку с полной уверенностью, что в первый же день вгонит по самые яйца, а теперь всё лежит в ящике и пылится без дела, потому что прапорщик устраивает пародию на импотента, каковым не является. Ломать комедию вроде «ух, как я тебя выебу» бессмысленно. Фантазировать прапорщик умеет отлично. Он во всех подробностях представлял, как самозабвенно берёт Антона, и они оба хотят повторить и второй, и третий, и четвёртый раз. Но показывать надо делом, а не словом. Так его научила армия и сама жизнь. — Не думаю. — Вот и всё. Что такого должен сделать прапорщик, чтобы Антон послал его нахер — ефрейтор не имеет ни малейшего понятия. Наверное, нечто сверхотвратительное. Иначе никак. До дома добираются, подпевая радио, а уже в кабине лифта Антон начинает приставать, с кошачьей грацией наступая на прапорщика и потянув свои лапы к его плечам. Арсений обнимает его за талию и прижимает к себе, целуя в губы. Они оба возбуждаются мгновенно и за входной дверью квартиры продолжают целоваться, но меняются местами — прапорщик напирает на рядового, а ладони спускает с талии и боков на ягодицы и жадно их стискивает. — Мне в душ надо, — шепчет Антон в губы Арсения, потираясь пахом о его ширинку. — Мне тоже. — Тогда ты первый. И пока прапорщик смывает с себя остатки рабочего дня в армии, ефрейтор решает подготовиться так, чтобы у Арсения и шанса не было передумать и начать закапывать себя. С имеющимся у них сексуальным опытом Антон искренне не догоняет, как такой горячий мужчина может считать себя неполноценным. Уже в ванной парень растягивает себя, думая о влажных поцелуях и ласкающих его ладонях. Он даже слегка перестарался, начав трахать себя пальцами и добившись крепкого стояка вместе с поплывшим взглядом и возбуждённым румянцем. Антон не вспомнит человека, который смог бы завести его так же быстро, как Арсений, и завершением всей подготовки становится та самая анальная пробка, которую ефрейтор с прерывистым выдохом вводит в себя, не сдержавшись и тихо произнеся «о да» от осознания, что скоро она будет заменена восхитительным членом. Когда солдат заходит в спальню, прапорщик сидит на кровати в домашней одежде, положив руки на колени. Он смотрит в пол, но как только Антон шагает в комнату, поднимает на него взгляд и начинает жадно рассматривать его тело, скользя глазами от шеи с капельками воды до кромки махрового полотенца, закрывающего бедра. — Как себя чувствуешь? — с игривой улыбкой спрашивает ефрейтор, подходя всё ближе и придерживая ткань, чтобы она не упала от движений. Пробка приятно ощущается внутри, и Антону не терпится поскорее её показать. — Отлично, — честно говорит Арсений. — Иди сюда, — и вытягивает руки вперед, чтобы побыстрее притянуть к себе рядового, обхватив за ягодицы. Член оказывается прямо перед лицом, и прапорщик кладёт на него одну ладонь, но не сжимает, чтобы ворсинки не сделали Антону больно. — Сними полотенце. Антон цепляет края и стягивает с себя ткань, оставаясь полностью нагим. Головка полувозбуждённого члена мажет Арсению по подбородку, и он, помогая себе рукой и придерживая основание, берёт её в рот, нежно облизывая языком по кругу. Ефрейтор блаженно прикрывает глаза и переступает с ноги на ногу, и игрушка внутри вновь даёт о себе знать. Антон качает бедрами, сжимает и разжимает кулаки и заворожённо наблюдает за тем, как прапорщик до одури медленно обласкивает головку, двумя пальцами легонько ведя вверх-вниз по стволу. Затем он выпускает член изо рта, грубовато сминает половинки и, посмотрев в глаза властно и обжигающе, просит хрипло: — А теперь повернись попкой и покажи, как ты для меня подготовился. У Антона дыхание перехватывает. Ему становится жарко и липко, а мышцы на заднице поджимаются. — Товарищ старший прапорщик, да вы оборотень, — с шуткой говорит он, так и не повернувшись, но Арсений и не думает смеяться, оставляя шлепок на ягодице. — Ты точно оборотень. Ты же по-любому охуенно трахнешь меня. — Потом вердикт вынесешь, а сейчас поворачивайся, мой хороший. Мне не терпится тебя вылизать, — голос у Арсения низкий и порочный, такой, который в воспоминаниях будет провоцировать на срочный побег в туалет, чтобы сжать член и дать себе успокоиться. Антон поворачивается задом и слышит, как прапорщик звонко ухмыляется, сразу очерчивая стоппер и раскачивая его, давя на чувствительные стенки. — Смотрится роскошно. Ефрейтор от комплимента и стимуляции тихонько стонет, подаваясь назад, без слов призывая оказать ему больше внимания, и прапорщик понимает его, одной рукой придерживая пробку и чуть вынимая её, крутя и продолжая раскачивать, а второй сначала гладит ягодицу, но затем через худой бок и низ мягкого живота добирается до уже полностью вставшего члена и от основания ведёт кольцом из пальцев до головки, большим давя на уздечку. — Ложись на кровать, — Арсений резко вынимает пробку с хлюпающим звуком и вгоняет её снова, надавливая, и мокро целует в одну из половинок, облизывая и прикусывая её. — Точнее, вставай. Как ты любишь, мой хороший? На четвереньки? — Ага, — стараясь не переходить на скулёж, отвечает ефрейтор и на ватных ногах разворачивается, подойдя к кровати и вставая лицом к изголовью в коленно-локтевую. — Я растягивал себя в душе, — Антон виляет бёдрами и раздвигает ноги шире, прекрасно зная, как открыто и призывно он выглядит. У прапорщика наверняка дёрнулся член и поджались яйца. — Растягивал и думал о тебе всё время. — И что же ты думал? — прапорщик подбирается сзади, опаляет дыханием место своего недавнего укуса и лижет его кончиком языка, двумя пальцами ведя вокруг стоппера. — О твоём языке и члене в своей заднице, о чём же ещё, — Антон утыкается лбом в тыльную сторону ладони, а правую руку заводит назад, чтобы оттянуть одну ягодицу в сторону. — Тебе нравится, да? — Очень нравится, — низко говорит прапорщик, вытаскивает пробку, откидывает её в сторону и размашисто лижет от мошонки до растянутого входа, бесцеремонно ввинчивая в него язык и смазывая стенки. — Как я это люблю-ю-ю, — воет Антон, возвращая руку на место для устойчивости. — Люблю, когда ты вылизываешь меня. Арсений обхватывает обе половинки, разводит, трясёт, играя с ними, язык толкает глубоко, сворачивая его трубочкой, и чувствует вкус вишнёвой смазки, которая, перемешанная со слюной, течёт по подбородку прапорщика и промежности Антона. Челюсть от активного римминга затекает, но Арсений и не думает замедлять темп. Парень сладенько постанывает и подаётся назад, вжимая задницу в щетинистое лицо, и прапорщик глухо мычит, потому что член от сочетания всего пошлого, что они оба вытворяют без стыда и совести, пульсирует и требует прикосновений. Развратная мысль об узком, идеально давящем на член входе ситуацию совершенно не спасает, и прапорщик всё-таки отрывается от вылизывания, целует влажно обе ягодицы и быстро раздевается полностью, в одно движение стягивая с себя футболку и сидя выпрыгивая из штанов так резво, что пяткой чуть ли не рвёт затрещавший шов. — Я могу кончить от одного твоего вида, — он ложится грудью на взмокшую спину и губами мажет по месту за ушком ефрейтора, а членом скользит между ягодиц. — Прелестный. — От прелестного слышу, — фырчит Антон, поднимаясь на руках и опираясь на ладони, и поворачивает голову, губами поймав ухмылку прапорщика и утягивая его в страстный поцелуй. — М, — со звонким чмоком солдат прерывает поцелуй и кончиком языка игриво облизывает нижнюю губу прапорщика, — войди в меня. Прошу. Я хочу твой член, Арс. Очень хочу. — Так, а теперь матчасть, — Арсений целует Антона в щёку и слезает с него, вновь оказываясь лицом напротив излюбленной задницы, не сдержавшись и обведя языком по кругу колечко мышц. — Мы оба проходили медкомиссию пятьсот раз и знаем, что чистые. Поэтому мы можем без презерватива. — Да, — сразу соглашается, жмурясь от жаркого дыхания, обжигающего кожу. — В жопу резину. — Не резину, получается. — Тебя ещё на хахайки хватает? — возмущается ефрейтор, следом шипя раздраженно. — Смазка в ванной. — Я схожу. «Какой же он классный. За что мне это?» — впадает в размышления ефрейтор, наблюдая за крепкой спиной и поджарыми бёдрами прапорщика, выходящего из спальни. Антон ложится на спину, потому что руки изрядно затекли, и гладит себя по груди и животу, разведя ноги в стороны. Ожидание кажется вечностью. Из головки течет вязкая капелька смазки и пачкает кожу живота, а растянутый анус, мокрый и чувствительный после ласк, совершенно не спасает ситуацию, и когда Арсений возвращается в спальню и садится перед Антоном на колени, сразу выливая себе лубрикант на пальцы, чтобы согреть его, тот сильнее разводит ноги, согнув их в коленях, и приподнимает таз. — Мой хороший, — любуется прапорщик, поглаживая внутреннюю сторону бедра ефрейтора и целуя его в колено. Два пальца правой руки он приставляет ко входу, и Антон подаётся вперед. — Вот так, — полушёпотом говорит прапорщик, медленно вводя оба пальца и следя за реакцией. — Не больно? — Нет, — солдат щипает себя за соски и выгибается, с удовольствием принимая в себя пальцы. Подготовка заранее позволяет пропустить всё болезненное, поэтому он насаживается и просит всем телом, чтобы было резче и глубже. Смазка хлюпает и течёт по расселине вниз, пачкая покрывало, а прапорщик наклоняется вперёд, опираясь на руку, и тянется к шее Антона, прикусывая и облизывая нежную кожу, пока пальцами продолжает растягивать его. У Арсения стоит так сильно, что он не понимает, как держится. Спрашивает сам себя, зачем столько времени боялся, хотя чувствует, что как только одна лишь головка окажется внутри Антона, он сорвёт все тормоза и сделает своему мальчику исключительно приятно, до дрожи в ногах и охрипшего голоса. Он и вправду как оборотень. Стоило ему прикоснуться к бархатному телу, зная, что у него нет рамок, так он тут же вспомнил обо всех своих возможностях. Солдат творит с ним невообразимое. Как и всегда. Ефрейтор поскуливает и жмётся грудью к груди прапорщика, спустившегося губами уже к ключицам. Вишенки — следующий этап, и Арсений точно знает, что как только он возьмёт их в рот, нежно посасывая, прикусит и оттянет, то Антон втянет живот, задрожит и будет просить. Он повторяет свои мысли в точности, вкусно облизывая соски рядового и сгибая пальцы внизу, подушечками надавливая на простату. — Пожалуйста. И снова. Снова это «пожалуйста». Прапорщик дрочил бы на него до мозолей. Он не прерывается, чтобы услышать ещё раз: — Пожалуйста! — ефрейтор мечется головой по подушке, насаживается на пальцы и царапает сильную спину. — Да, мой хороший. Арсений мокро целует Антона в солнечное сплетение и снова садится на колени, вынимая пальцы и видя, как мышцы ануса соблазнительно сузились. Он придерживает свой член и приставляет головку ко входу, мажа ей вверх-вниз и надавливая. Антон приоткрывает рот, распахивает глаза, наблюдая с желанием. Ему не хватает ни эмоций, ни тела, не хватает ровным счётом ничего, чтобы показать, как сильно он хочет Арсения. Это невозможно описать, показать или озвучить так, чтобы было достаточно. Он живёт с этим состоянием бок о бок и не намерен с ним расставаться. — Готов? — Да-да-да, — отчеканивает шёпотом солдат, и Арсений наконец-то вводит головку. Восхитительно. Горячо и до мурашек узко. — Добавь смазки. Холодной, — просит Антон. Прапорщик торопливо выдавливает лубрикант, с сожалением вынимает головку, смазывает вход и свой стояк, шипя от разницы температуры. — А теперь согрей его мной. Войди полностью. Прошу. Очень хочу тебя. Арсений вновь приставляет член и вводит головку, следом наклоняясь вперед к пухлым, зацелованным и искусанным губам, чтобы поцеловать вновь и начать давить тазом, погружаясь на всю длину, до самых яиц. Антон мычит в поцелуй, обхватывает прапорщика ладонями за лопатки, а ступнями — за бёдра, помогая. — М-м-м, — ефрейтор проталкивает язык в рот прапорщика, и тот обводит его своим по кругу. Когда член входит полностью, то Арсений скользит поцелуями от рта до линии челюсти и спрашивает: — В порядке? — Да. Идеальное давление. Прапорщик начинает размеренно двигаться и чувствует, что даже такой темп вот-вот заставит его излиться в горячее тело. И дело не в его выдержке. Антон настолько восхитительный, что его возбуждение яркое, до покалывающих подушечек пальцев разрывающее. Арсений специально отвлекается на поцелуи и поглаживание груди и живота ефрейтора, лишь бы не закончить процесс прямо сейчас. Он сам не замечает, как начинает двигаться быстрее, но мелкими движениями, почти не вынимая член, чтобы дать привыкнуть к себе и своему размеру. Когда Арсений немного меняет угол, привставая, Антон стонет так потрясающе тихо, но чувственно, что прапорщик избавляется от страха оплошать и наращивает темп, добавляя амплитуды. — Да, — воет ефрейтор. — Выеби меня, умоляю. Выеби. Арсений целует его, выпрямляется и подхватывает под бёдра, натягивая на себя и двигаясь резче, до шлепка яиц о кожу и тягучих, громких стонов Антона, зажавшего между пальцев простынь. Прапорщик выходит на всю длину и следом растягивает собой, входя одним движением, поджимая губы от вида обхватывающих его мышц. Почему-то ему стыдно самому издать стон, хотя внимательный до деталей солдат дерзко подмечает: — Стонать разрешается. Зараза такая. Прапорщик снова выходит на всю длину, вынимает обе руки из-под бедёр, и правой придерживает свой член, а левой берёт член Антона, медленно его надрачивая. Арсению нужна передышка, серьёзно, его ожидания оправданы, вырвавшись из десятеричной шкалы, поэтому он ведёт кольцом из пальцев по стояку солдата, а сам вводит свой член только наполовину, осторожно двигаясь. — Ляжешь на бок? — спрашивает он и выходит, отползая назад и наклоняясь, чтобы лизнуть от ануса до мошонки, потом член, вобрав в рот головку, провести дорожку поцелуев на животе, обласкать грудь, не забывая про соски, и чмокнуть распахнутые губы, оставляя на них слюну. — На бочок, мой хороший. Антон выворачивается и ложится на правый бок, а Арсений пристраивается сзади, прижимаясь грудью к спине и сразу входя полностью, наращивая темп. Он обхватывает солдата поперёк живота, скользит ладонью до вишенок, сжимает их между пальцев и горячо дышит на ухо Антону, который закидывает голову и стонет с широко открытым ртом, извиваясь и подмахивая. Прапорщик двигает ладонь выше, к горлу, сначала просто гладит его, а затем чуть надавливает, и ефрейтор сглатывает. Арсений чувствует, как перекатывается его кадык, и замедляется, снова переходя на медленные движения, чтобы всецело насладиться тем, как Антон вжимается в него, вертит головой, ёжится и жмурится от того, как прапорщик губами прихватывает мочку его чувствительного ушка. Арсений, закончив измываться над шеей, ведёт ладонь ещё выше к губам и вставляет в полуоткрытый рот указательный и средний пальцы, и Антон начинает их сосать, обильно смазывая слюной. — Мой хороший, тебе нравится? — возбуждённо шепчет прапорщик, только чтобы раззадорить. Он видит и слышит — нравится. Ефрейтор отзывается на каждое его прикосновение. — Нравится, — выстанывает Антон, выпуская пальцы изо рта, и Арсений вновь возвращается к резкому темпу, руку спуская к члену солдата и начиная в такт фрикциям его надрачивать, зажимая в плотном кольце. — Блять. Блять. Быстрее. Ещё быстрее. На боку всё же неудобно, и прапорщик приподнимается на локте, разворачиваясь вместе с Антоном и ставя его на четвереньки. Он кладёт обе ладони на его ягодицы и двигается так, как просит его мальчик: мощно, жёстко, размашисто, бешено, со всем пылом. Солдат не держится на руках, постоянно падает, пару раз соскальзывает с члена, шипит и просит скорее продолжить. Прапорщик, естественно не отказывает и вжимает в себя мясистую попку, чтобы после вновь отстраниться от неё, но только для того, чтобы тут же пригвоздить к своему тазу и проехаться головкой точно по простате. Антон сам себе дрочит, почти кричит, требует частых шлепков. Арсений бьёт всей пятерней, с упоением видя, как на коже проявляется след. Прапорщик наваливается сверху, кладёт и Антона всем телом на постель, приподнимается на руках и опять входит и выходит на всю длину, на что ефрейтор особенно жалобно и рвано скулит, елозя ногами по простыни. — Быстрее хочешь, да? Хочешь кончить? Мой мальчик хочет кончить? — прапорщик снова наваливается и хрипит на ухо, облизнув мочку, прикусывая и оттягивая её. — Да-да-да, — сквозь зубы говорит раскрасневшийся и вспотевший до стекающих с лица капель Антон. Его член трётся о постель, и он чувствует, как обильно из него вытекает смазка. Ещё немного и… — Бля-я-ять. И ты мне пиздел, что ничего не умеешь. Арсений ухмыляется самому себе, выпрямляется, поднимает Антона, схватив его за бока, и вставляет под таким углом, что парень с полукриком-полустоном «сука» хватается за изголовье кровати и отдаётся полностью во власть прапорщика, не смея его ускорять. — Не трожь член, — просит он в полубреду. — Без рук хочу. Арсений от такого заявления наконец-то стонет сам, протяжно и низко, отдавая все силы глубоким толчкам. Он жёстко фиксирует Антона за бёдра, и ефрейтор почти сразу начинает тонко скулить, шумно втягивая воздух носом и напрягая мышцы живота. — Арс. Арс, ты пиздун, клянусь… Арсений не сдерживается и жёстко шлёпает его, продолжая трахать и чувствуя, как и сам скоро кончит. Когда он боится, что опередит Антона, рядовой, трясясь и воя, изливается на постель рваными струями спермы и подаётся назад, раскачиваясь с помощью рук. Он бормочет что-то непонятное себе под нос и слезает с члена, разворачиваясь к Арсению и подползая на коленях к его стояку. — На лицо хочешь, мой хороший? — уточняет прапорщик, уже надрачивая себе широкими движениями и хлюпая лубрикантом и своей собственной смазкой. — Да, — облизывается Антон и наклоняется к головке, высовывая язык и смотря на Арсения поплывшим, абсолютно сумасшедшим взглядом. Прапорщик обхватывает солдата одной рукой за лицо, приподнимает его голову и сжимает щёки. Через ещё одно размашистое движение густо кончая Антону на покорно подставленный язык, выжимая из себя всю сперму и обмазывая ей губы, нос и постучав головкой по подбородку. — Охуеть, — выдыхает Арсений, наблюдая, как Антон всё сглатывает, а после убирает ладонь от его лица, приподнимает, взяв за предплечья, и вгрызается в его рот, пачкаясь и чувствуя свой собственный вкус. Солдат размякший и уставший, весь мокрый от пота, но улыбается так счастливо, что прапорщик уверен: Антон бы прямо сейчас всё повторил. — Я так рад, что я в командировке, — заявляет он задорно, слезая с кровати на непослушных ногах, чтобы пойти в ванную. — Будешь в ней до дембеля. — Шикардос. Вот уж точно. Ши-кар-дос.