А вы, товарищ старший прапорщик, не промах

Сколько лет назад это было? Чересчур давно. Когда его кидало из стороны в сторону от всеобъемлющего чувства влюблённости. Но ничего не вышло. Пару раз переспали, так всё и закончилось: не сошлись взглядами на отношения. И забылось, что такое сладкое тянущее чувство в груди и внизу живота. Арсений с головой ушёл в работу и напрочь забыл о личной жизни. Он старший прапорщик и точка. Не муж, не любовник, не, что там ещё, парень, бойфренд. Только старшина. У него солдаты, у него ответственность. Какие тут свидания? А потом случается зеленоглазое чудо и кошмар одновременно. Чудо-кошмар. С первых же секунд Арсений ловит себя на мысли, что слишком долго смотреть на этого пацана ему нельзя. Чересчур яркий, громкий, живой, искрящийся. Он заставляет чувствовать чувства, а это страшная затея. Ведь работа. Зеленоглазое чудо-кошмар — его воспитанник, которого надо довести до присяги в целости и сохранности, научить выживать в армии. Но Арсений начинает делать чуточку больше, выделяя чудо-кошмар среди других. За ним не хочется просто следить, его хочется окружить заботой, поддержкой и направлять постоянно, чтобы избавиться от тревоги, что чудо-кошмар где-то столкнётся с непредвиденным. Когда его хотят побить после случая с майором, Арсений готов и сам обтесать кулаки о молодое лицо солдата, посмевшего на его чудо-кошмар наехать. Потом он снимает его с медпункта и ловит, держа на руках. В тот момент еле-еле останавливает себя, чтобы не поцеловать в кончик носа, не погладить по голове и не сказать «ты дурашка». А чудо-кошмар, в отличие от Арсения, и не пытается ничего скрыть. Чуть ли не прямым текстом заявляет о симпатии и, кажется, совершенно не стесняется своих слов. Открытый, трогательный... Его бы обнимать от подъёма до отбоя, но Арсений — да будет она проклята — на работе. А он сам военный человек. И что же будет в конце? Чудо-кошмар уедет домой, а Арсений так и останется здесь? Он вообще будет нужен солдату вне воинской части? Может, ему скучно, нечем заняться, может, он слишком молод, чтобы отличить серьёзное от баловства. Хотя кто бы говорил о баловстве. В мыслях Арсений его называет только "Чудо-кошмар", но так-то у него имя есть. А фамилия какая интересная. За годы работы в части старший прапорщик её никогда не слышал. Да и Антонов маловато было. То есть чудо-кошмар стал поистине уникальным. И да, всё ещё чудо-кошмар, потому что имя почему-то сложно произносить в мыслях. Арсений тогда неизменно представляет, как проговаривает его в разных ситуациях: чтобы пожелать доброго утра или спокойной ночи, чтобы спросить, что тот хочет на завтрак... Как это всё неправильно. Зато фамилию может спокойно сказать — в армии это обыденность. Хотя «Шастун» Арсений смакует, перекатывая шипящий звук на языке. Всё, что связано с Антоном, его полосует изнутри давно потерянной окрылённостью. А полосует отнюдь не розгами. Там что-то пушистое, как воздушное пёрышко. Ведь сам Шастун тоже напоминает пёрышко. Какой-то он... Лёгкий, что ли. С ним не надо ломать голову, как с кубиком Рубика, но от этого он не перестаёт быть прекрасным, чем-то непозволительно светлым для их серого, дряхлого места со столетним ремонтом. Он как внезапная дорогущая ваза на полке со всяким хламом — непонятно, что там делает, но забыть её невозможно. Его глаза, кукольные губы, родинка на кончике носа, большие уши, широкая улыбка, из-за которой щеки становятся круглыми — Арсений готов убежать в лес и выть на Луну от тоски, что он то ли сердце бетоном залил, то ли обыкновенный трус и не может позволить себе дать волю эмоциям. Самый апогей раздрая случается в Новый год, когда губы чешутся от желания наплевать на всё и поцеловать, прижав к железной стенке. Пустить язык, прикусить нежно мягкую кожу... Но не хватает смелости, чтобы обнажить душу. Он так зарылся с головой во что-то материальное, что разучился управлять неосязаемым. Да и слишком глубоко чудо-кошмар забрался в сердце, чтобы не испытывать страх в конце концов потерять его навсегда. Полутора месяцев хватило для деления жизни на «до» и «после». Ему будто судьба-судьбинушка отомстить решила, поэтому в кратчайшие сроки добавила седых волос от постоянных нервов. И через три дня после Нового года Арсений совершает, как он считает, самый верный поступок: отвергнуть Антона, чтобы всем стало легче. Наивность зовёт откуда-то издалека и показывает средний палец. Она не поняла, зачем её позвали. Тут ведь не Наивность, а Хуйня собственной персоной. Ведь не получится же ничего. Всё останется на своих местах, только Антон будет думать, что старший прапорщик — лгун и подлец. Хорошо, что в тот момент они почти в полной темноте, и Арсений не видит лица своего рядового. Он бы не выдержал. Плюнул на всё, схватил за грудки и впечатал в свои губы, не отпуская больше никогда. После ухода Антона остаётся пустота. Не приятная такая, когда чистый лист и глоток свежего воздуха, а звенящая, давящая, бьющая кастетом по челюсти. Но решение принято. Арсений слово дал, что перестанет “шастунькать". А себе поклялся, что полностью вернётся к работе. И весь январь его ломает так, что физически больно. Он не может нормально спать, его бесят абсолютно все, с родителями созванивается редко — не хочет орать матом и на них. Пытаясь отвлечься, много читает и смотрит кино, но что-то всё равно отсылает его к Антону. И тот ведь никуда не делся, каждый день попадаясь на глаза. Но Арсений обещал, да. Никаких «шастунькать», поэтому он делает это молчаливо. Замечает, что у того носки опять износились и подкладывает новые. Слышит, что тот просит маму прислать денег на туалетную бумагу, и покупает её сам. Пусть Антон лучше шаурмы поест на эти деньги. Но заставить себя вернуть их общение до начала января не позволяет себе. Он видит, как рядовой смотрит на него. Безразличием там и не пахнет. Всё та же влюблённость, чистая и светлая, она никуда не делась. Прапорщик решает наказаниями и ограничениями в курении заставить Антона себя ненавидеть, но все попытки тщетны. От осознания бессмысленности своих действий Арсений фигурально бьётся головой о стену. Не помогает. Ничего не помогает избавиться от неизбежного. Ладони всё так же хотят касаться, губы — целовать, глаза — разглядывать, уши — слушать очередную шутку или комплимент. А тут стало так тихо. Кабинет кажется тюрьмой, ведь Арсений здесь один на один с экзекуцией, которую сам себе устроил. Антон не жует больше пряники, не приходит, чтобы попросить помощи насчет формы. Его нет рядом. Его мало. И в конце января Арсений просыпается с мыслью, что так не должно быть. Он не может делать вид, что ему неинтересно, не нужно и неважно. Он больше не позволит себе поведение наглухо отбитого мудака, когда его на самом деле искренне ждут и верят, что старший прапорщик сглупил, а не втоптал в грязь силой слова. Пусть Антон молод, но так обесценивать его чувства — совсем уже чёрствость. Наверняка он бы не стал ещё тогда пытаться поговорить, не смотрел бы так, словно прапорщик для него — одна из самых значимых фигур. А ведь Арсений насильно пытался разглядеть там не более, чем слабый, едва ощутимый интерес к собственной персоне. Но так обманываться уже просто смешно. Он не только себя в угол загнал, он и Антона в него затащил, только ровно в противоположный. Весь январь Арсений пожар тушил бензином и думал, что справляется, пока внутренний голос едко хихикал ему на ухо, нелицеприятно называя проебавшимся. И стройная высокая фигура, убирающая снег с плаца, заставляет тепло вновь разлиться по всему телу. Арсений слишком долго не смотрел на рядового дольше десяти секунд. Подходит, кладет руку на плечо и понимает, что назад пути нет, и его невидимой силой толкает вперёд со всей дури. А Антон, видно, действительно ждал его. И сразу соглашается оказаться в кабинете, который после его появления снимет тюремные оковы. И вечером Арсений скажет. Он обязательно скажет всё. Он душу вывернет наизнанку, но перестанет быть трусом перед лицом правды.

***

Стук в кабинет заставляет вздрогнуть. Пришёл. Арсению кажется, что он мгновенно разучился пользоваться всеми частями тела. Ноги и руки не слушаются, а голова ватная. Но надо. Просто необходимо закончить мучить Антона и себя. Рядовой, как всегда, светится и сразу садится на излюбленное место — в изножье кровати прапорщика. Замечает пачку мятных пряников и чайный пакетик и дарит улыбку, из-за которой хочется сдаться окончательно. — Будешь? — спрашивает Арсений, зная, что ответ будет положительным. Но Антон смотрит хитро: — Ага-ага. Задобрить меня хотите. Давайте сначала поговорим. Тоже верно. Доверие, наверное, ушло в спячку. Разбудить бы его. Арсений из кармана брюк достаёт телефон, заходит в социальную сеть и открывает раздел музыки. Да, пусть он набрался смелости, но ему нужна помощь. И с каждой секундой его план кажется всё комичнее. Но Антону должно понравиться. Он наверняка посмеётся своим звонким смехом, хлопнет в ладоши и потопает ногами, как он всегда делает, если ему весело до боли в мышцах живота. — В общем, — начинает прапорщик издалека, положив телефон на стол и сев на стул, — я долго думал. Долго и много. И понял, что я действительно полный козёл. И был не прав. Очень не прав. — Не прав, потому что вы лев, — шутит Антон, и Арсений расслабляется, наконец облокотившись твёрдой как камень спиной на спинку стула. Это его рядовой, да. — Что ж... Рад, что меня можно сравнить с таким животным. — А то. Вы так рычали весь январь... Становится на секунду неуютно и стыдно. Даже Серёжа держал дистанцию. Пытался выяснить, в чем причина, но Арсений ни за что не стал бы ему рассказывать. Это ведь личное, это эмоции. Отец учил, что мужчины не плачут. И будет он другу соплями плечо пачкать... — Я надеюсь, такого больше не повторится, — виновато говорит Арсений, отводя взгляд. И, чтобы не отвлекаться на лишние мысли, сразу переходит к действиям. — Я сейчас включу кое-что. Там вся суть будет. Что ж так колбасит. Антон удивлённо приподнимает брови и заинтересованно смотрит на прапорщика: — Я весь внимание. Только давайте быстрее. Я аж вспотел от интриги. Арсений тоже чувствует, как его в жар бросает. Как будто возле костра голый стоит. — Да-да. Вот. И нажимает на кнопку «Play». Ползунок заранее был поставлен на нужные секунды песни: Я схожу с ума. Мне мало-мало-мало, мне мало-мало-мало тебя. Арсений снова нажимает на «Рlay», и кабинет наполняется тягучей, напряжённой тишиной ожидания. Но она длится всего мгновение, потому что губы Антона начинают подрагивать, и вот он уже хихикает, а затем и вовсе, как и предсказывал Арсений, запрокидывает голову и заваливается на бок, в голос звонко смеясь. — Простите, — тем не менее не прекращает смеяться Антон, топнув поочерёдно двумя ногами. — Простите, правда, но... «Серебро»... Я не ожидал. Арсению ни в коем случае не обидно. Он и группа «Серебро» — как солёные огурцы с молоком, пожалуй. Когда Антон успокаивается, он смаргивает выступившие слёзы, и вновь оправдывается: — Ещё раз простите. Я не смеюсь над вашими чувствами. Просто... Вы бы ещё видели своё лицо, — не выдерживает и снова улыбается широко. — Простите-простите, пожалуйста, — и так мило краснеет в щеках, что Арсений хочет его румянец сцеловать. — Это не смешно, а... Забавно? Ну, забавно по-хорошему. Не то чтобы я считаю вас клоуном. Ещё бы я так считал... Э, ну, в общем... Антон смущался на памяти Арсения всего пару раз. В основном он кокетничал и пытался флиртовать, при этом проезжаясь по всей магии флирта танком и хватая за член в прямом и переносном смысле. Поэтому прапорщик решает действовать, чтобы насладиться смущением сполна. Самого внутри потрясывает от волнения так, что со стула встать получается только из-за натренированных годами мышц. Иначе и упасть можно было. Тем не менее к кровати приближается уверенно. Потому что хочет сесть рядом, положить руки на талию, которая благодаря армейскому ремню эффектно выделяется, приобнять, приблизить к себе... И повторить момент ночью первого января, только вот довести дело до конца. Может, получится из-за многолетнего промежутка неумело и не так, как он представлял в своих фантазиях, но коснуться хочется до мурашек. Арсений садится рядом, и Антон прячет лицо в ладонях. Теперь оно совсем красное и наверняка кожа стала горячей. Кончиками пальцев прапорщик гладит костяшки рядового и мягко цепляется за указательный. — Шастун, покажи мне своё прекрасное личико. Рядовой кое-как выныривает из ладоней, смотря на прапорщика вопросительно. Наверное, после «Серебра» он озадачился дальнейшей цепочкой событий. Может, думает, что Арсений спляшет ему или споёт. Когда прапорщик обхватывает его талию одной рукой, Антон вытягивается в лице. Арсений про себя думает, что рядовой совсем потерял веру в конкретику. — Товарищ старший... — Арсений. Приближается к лицу, а вторую руку не знает, куда деть. Тоже на талию, точно. Он же хотел на талию. Зелёные глаза бегают, а рот чуть приоткрыт. Слышится шумный выдох, когда Арсений наконец-то обнимает его двумя руками. — Вы серьёзно? — только успевает спросить Антон не своим голосом, когда прапорщик наконец оставляет лёгкий поцелуй на шёлковых губах. Внутри ураган. Невозможно разобрать эмоций и зацепиться хотя бы за несколько из них. Он его поцеловал. Он почувствовал вкус самых сладких в своей жизни губ, осознавая, что ему могут и врезать за такое вторжение. Успев пожалеть и дать себе мысленный подзатыльник, Арсений с замиранием сердца видит, как его рядовой дотрагивается до своих губ. Он часто моргает, смешно выпучив глаза, и совершенно искренне говорит: — Охуеть, товарищ старший Арсений.