А вы, товарищ старший прапорщик, не промах

По всем законам подлости меньше чем через минуту после поцелуя в кабинет кто-то стучится. Следом раздаётся голос Сергея Борисовича, зовущий наружу, и Арсений Сергеевич, быстро чмокнув Антона ещё раз, говорит, что они обязательно продолжат потом. Персиково-розового цвета рядовой выходит из кабинета и как ошпаренный быстрым шагом добирается до своей кровати. Кто-то приглашает его поиграть на гитаре, но руки дрожат, поэтому не получится взять даже самый лёгкий в исполнении аккорд. Антон при всём своём желании проводить с прапорщиком время как-то вот так не может прийти в себя несколько часов подряд. Ещё на этапе группы «Серебро» сердце устроило тахикардийные приколы, а когда Арсений Сергеевич обнял за талию, то и вовсе, как в «Том и Джерри», из груди выскочило и назад вернулось. Хотелось пищать, верещать, крутиться волчком вокруг себя, потому что эмоций так много, что их девать некуда. Это же так искренне, так очаровательно нелепо с этой песней, лицом прапорщика, будто он на эшафоте… Он же перед ним, можно сказать, обнажился. Не одежду снял, а все свои чувства показал. Да, без трактата на пятьсот тысяч слов, но ведь всё рассказал. Как мог. Антону так трогательно и трепетно, что он вертится на постели, скрипя пружинами и раздражая соседа по койке. Тот просит его перестать двигаться, но рядовому бы соскочить на пол да в кабинет прапорщика пойти. Но если спалят, то можно нарваться на наказание и всю роту подставить. А в армии командный дух на первом месте. Кое-как Шастун засыпает и снится ему тоже Арсений Сергеевич, почему-то рассказывающий о составе борща, который им регулярно варят на обед. Но говорит так интересно и вкусно, что Антон во время утренней поверки только и мечтает о борще. И каково же его удивление, когда в столовой он чувствует запах вареной свеклы. Вроде не с четверга на пятницу всё было. Думается, что это знак вселенной, мол, рядовой на правильном пути. А Шастун и не сомневается. После обеда, как всегда, в самом неожиданном месте появляется прапорщик и зовёт к себе в кабинет. Он всё ещё выглядит взволнованно и будто каждый свой шаг контролирует. Наверное, из-за вчерашнего смазанного Сергеем Борисовичем признания не уверен, ответит ли в конце концов Антон ему взаимностью. Что, конечно же, только опасения, которые ничего общего с реальностью не имеют. В кабинете, как всегда, совершенно особенно пахнет Арсением Сергеевичем. Что-то древесное, хвойное и перманентно армейское — чистая форма, сигареты, потому что курит бóльшая часть солдат, пена для бритья и шампунь с типичным мужским запахом «мятного айсберга, что Титаник потопил». На столе «Василек», мятные пряники и чайный пакетик. Ни на сантиметр не сдвинулись. Ждали. — Мы не договорили, — прапорщик обходится без прелюдий, ставит чайник и садится на стул, жестом приглашая Антона на его привычное место на кровати. — Может, сразу рядом сядете? Так целоваться удобнее. На второй день становится не так мучительно нервно, поэтому рядовой подключает тяжелую артиллерию. И целоваться проще, и сильные руки гладить удобнее, и пересесть бёдрами на колени доступнее. Арсений Сергеевич после такого заявления будто душащий груз с плеч скидывает, в подтверждение поведя ими и посмотрев ласково. Поэтому в следующее мгновение он встает со стула и оказывается на кровати, прижимаясь своей ногой и боком к Антону. В глаза тем не менее не смотрит. А хотелось бы. — Я вас слушаю, — подталкивает рядовой, почти в упор рассматривая профиль прапорщика. На левом виске у него венка в виде крохотной змеи, и это как шрам Гарри Поттера. Тоже что-то уникальное. Пару секунд Арсений Сергеевич собирается с мыслями и все-таки поворачивает голову. До губ всего несколько сантиметров. — Ты мне очень нравишься, Шастун. Звучит уверенно и непоколебимо. Уже не прощупывает почву, а контрастирует факт. — Вы мне тоже. Но это не сюрприз. Лица как два магнита притягиваются ближе. Остаётся одно короткое движение. — Я мечтал о поцелуе с… ноября, наверное. Антон сам не знает, зачем тянет время. Он чувствует дыхание на губах, то и дело опускает взгляд, разрывая зрительный контакт. — Прям мечтал? — ухмыляется Арсений Сергеевич. — Да. — Я тоже. — Так… давайте. Пожалуйста. И вот оно короткое движение. Первое нежное касание, и Антон прикрывает глаза, отдаваясь ощущениям. Прапорщик кладет ладони на талию, а рядовой, как и хотел, перемещает руки на сильные плечи. Они целуются так медленно и невинно, что Шастун ни намека на возбуждение не чувствует. Здесь что-то другое. То, что в солнечном сплетении греет разрастающимся по всему телу очагом тепла. Может, Антон хотел бы сесть на прапорщика, подставить под укусы шею, почувствовать в себе горячий, твердый член, не стесняясь кучи людей за стенкой, но точно не сейчас. Его целуют так чувственно, что рядовой крепко держится за плечи прапорщика, лишь бы не отпускать и не заканчивать момент, о котором грезил столько дней в этой дыре. Но когда поцелуй всё же прерывается, чувственность никуда не уходит — прапорщик целует кончик носа, щёку и кладет на неё ладонь, о которую Антон трется, точно кот. Арсений Сергеевич изучает его взглядом, потом вновь целует, но в самый уголок губ, где заканчивается счастливая улыбка, и обнимает, теперь одной рукой всё так же держа за поясницу, а пальцами второй поглаживая затылок с короткими, к сожалению рядового, волосами. — Ты прости меня, — глухо говорит прапорщик, потому что уткнулся куда-то в воротник кителя. — За все разговоры, за январь. Конечно же, Антон простит. По-другому и быть не может. Этот сильный духом, способный признать самого себя мужчина, почти единственный здесь имеющий личность, а не бесформенное желе вместо характера, — именно его товарищ старший прапорщик, в которого невозможно не влюбиться. Ему нужно было пережить ту внутреннюю войну. Когда предрассудки съедают заживо и не дают нормально думать, заставляя забыть о своих желаниях. Может, это ещё не любовь. Хотя когда именно она появляется? Через что должны пройти люди, чтобы заговорить о любви? Чувствуя, как прапорщик еще крепче прижимает его к себе, Антон ловит себя на мысли, что любовь подобралась очень близко. Ближе, чем он изначально представлял.

***

В неспешном темпе проходит февраль. Кабинет прапорщика Антон запоминает наизусть. Царапины на столе, то, как разложены бумаги, карандаши в органайзере, которые стоят строго грифелем вверх, оранжевая линейка с отломанным уголком. На подоконнике старенький, желтоватый ближе к корням, кактус, плетеный коврик перед кроватью, календарь за две тысячи седьмой год с фотографиями козлов возле двери, желтые часы и незакрывающаяся дверца шкафа. Рядового среди ночи разбуди, он расскажет всё до сантиметра. Пряников съел за месяц, наверное, килограммов пять, конфет ещё больше, а для чая Арсений купил ему личную кружку. Она больше остальных по объёму, нежно-розового цвета и с нарисованной схематично мордочкой кота. Антон умилялся до писка, когда увидел, а прапорщик сказал, что не мог её не взять из-за точных ассоциаций с рядовым. И в свободное время Шастун сидит исключительно в кабинете, а на вопросы сослуживцев отвечает лаконично — «по делу». Необязательно же им знать, что «дело» заключается в поцелуях и объятиях с Арсением Сергеевичем. Жаль, что во время ночного патрулирования нельзя за руку по части гулять… Так было бы романтично. Но прапорщик в дежурство Антона всё равно где-то рядом. Интересуется, не замерз ли он, приносит чай в термосе. И все знают, что если Шастун в наряде, то шаурме точно быть, потому что Арсений Сергеевич не против. Кто-то думает, что Антон стал крысой и подстилкой старшего прапорщика, поэтому тот так милостив к нему, но когда понимает, что никто не приходит, чтобы дать пиздюлей за очередную выходку, успокаивается и перестаёт смотреть как на врага. Ещё, как выясняется, товарищ старший прапорщик обожает делать маленькие, но поднимающее настроение на весь день комплименты. Пока Антон делает кантики из снега на плаце, он может подойти и шепнуть на ухо какую-нибудь нежность, или подойти в столовой, наклониться близко и опалить щёку очередным приятным словом. Потом в кабинете рядовой говорит Арсению Сергеевичу, что он тот ещё «фрукт», раз получает удовольствие от того, как быстро краснеют щёки, ведь другие солдаты находятся совсем близко. Но если бы Антону предложили отказаться от такого, он бы со всей уверенностью сказал: «Никак нет». Впоследствии такой жест от прапорщика становится ежедневным обязательным ритуалом. Если же Арсения Сергеевича не было в части, он писал сообщения. Антон перечитывает их в свободные минуты и обещает на всякий случай перенести в блокнот. Мало ли, что случится с телефоном. Каждую секунду думаю о твоих глазах. Они как две зелёные звезды указывают мне путь Не подумай, что я маньяк, но перед уходом подошёл к твоей кровати. Ты очень мило спишь. Очень хотелось тебя поцеловать Сильно соскучился по тебе. Но пока буду в городе: нужно разобраться со служебными машинами. По возвращении сразу идём в мой кабинет Сейчас подумал о твоем смехе. Это произведение искусства. Мелодии красивее не слышал Скучаю. Хочу тебя поцеловать Увидел в магазине мятные пряники и сразу подумал о тебе. Знаешь, ты ведь очень похож на мятный пряник. Не могу объяснить, но ты точно мятный пряник. А я обожаю мятные пряники. То есть я обожаю тебя. А ты тоже обожаешь мятные пряники. У тебя, похоже, никаких проблем с самооценкой))))))))) Сообщение про мятный пряник Антон перечитывает снова и снова. Такая черта прапорщика рядовому нравится особенно сильно. Непредсказуемая, изумительно сумасшедшая. И по возвращении прапорщика они действительно шли в кабинет Арсения Сергеевича. Сергей Борисович стал косо посматривать, но продолжал стойко молчать. Пока никаких слухов, значит, можно выдохнуть. Вслед за неторопливым февралём начинается такой же по темпу март. А армия сурово ограничивает в возможностях. Увольнение Антону у комбата не удаётся выбить даже прапорщику, потому что «потом все остальные начнут проситься, так что я против». И пусть положено по Уставу, но все, на ком лежит ответственность, в глубине души или на самой её поверхности боятся однажды обернуть ответственность против себя. Бывало, что солдат из увольнения не возвращался вовремя. Один раз уволившегося рядового после отгула хоронили. Додумался в левом баре накидаться какой-то хернёй. А ведь из-за таких случаев абсолютно всем наступает жопа. Разбирательства растягиваются на долгие, мучительные дни. Но Арсений пообещал сделать всё возможное, чтобы хотя бы полдня дали. Можно было бы поехать в местную гостиницу… снять номер… поспать наконец-то вдвоём. Они пытались уместиться на кровати прапорщика в кабинете, но с их комплекцией это было настолько неудобно, что эксперимент решили не повторять. И Антон, конечно, смеётся над обходительным «поспать» прапорщика: — А, то есть вы так это называете. — Что именно? — Секс, товарищ старший прапорщик. — Шастун… Как бы Антон ни пытался намекнуть, что ладони Арсений Сергеевич может переместить с поясницы на ягодицы, а губы на шею, ключицы, грудь и ещё ниже — прапорщик всё равно держал дистанцию. Растрясти его хотелось страшно. Чтобы взял без остатка и долго-долго вбивал в матрас… От представления, на что способен Арсений Сергеевич, внизу живота сладко сводит. В одну из ночей Антон не выдерживает и отлучается в туалет тихими шагами, где самозабвенно дрочит на собственные фантазии, но Сергей Борисович, который в тот раз дежурит по части, палит его почти на самом финале. Рядовой так хочет покрыть его матом, что быстро ретируется в кровать. И вечно Матвиенко угадывает самый неподходящий момент. Мастерство точности. Ближе к концу марта погода награждает теплом, как в мае или даже июне. Двадцать градусов, ясное небо, ветра почти нет. Поэтому решением сверху те, у кого скоро дембель, Арсений Сергеевич, как самый опытный в части в прыжках, и командир первой роты едут на военный аэродром в соседнем городе, чтобы совершить первый прыжок. Занятия проводят каждый день, поэтому все подготовлены, а парашюты перекладываются и проверяются регулярно. Но накануне вечером у Антона появляется плохое предчувствие: — А вам точно надо ехать? — Точно. А что такое? Скучать будешь? Всего два дня, — Арсений целует, положив ладонь на щёку, а затем потеребив указательным пальцем мочку. Это тоже как ритуал. — Я переживаю почему-то, — Антон кусает нижнюю губу и напрягается всем телом. Обстановка вокруг уже совсем родная: кабинет прапорщика, его запах и он сам. Но почему-то успокоиться не получается. — Я же опытный. Устройство парашюта наизусть знаю. Что со мной может произойти? — ласково улыбается прапорщик, поцеловав родинку на носу. — Не знаю… — А я знаю, что всё будет хорошо. Обещаю. Утром Арсений Сергеевич, командир первой роты и деды уезжают ещё до завтрака, и часов в девять прапорщик пишет сообщение: Мы на месте. Через три часа поедем на прыжки. Не волнуйся. Целую И Шастун пытается отвлекаться от навязчивых мыслей. Через два с половиной часа Арсений Сергеевич пишет снова: Мы собираемся. Всё отлично. Целую Антон терпеливо ждет следующее сообщение. Но не через час, не через два, не через три оно не приходит. А потом вечером все возвращаются обратно в часть, и Шастун видит дедов в казарме. На вопрос, почему так рано, один из дедов отвечает: «Там с Поповичем пиздец». И подробностей, сука такая, он не знает. Антона окутывает такой животный страх, что ноги подкашиваются. Ни слова выдавить из себя не может, только хлопает ртом как рыба. Мыслей в голове нет, зато чувство вины пронизывает насквозь. Это же он негативил, раскручивал, что всё будет херово. Он боится прыжков с парашютом как огня, жутко становится от самого слова «парашют». И Антон молится, чтобы до дембеля он так и не прыгнул. А здесь ещё хуже. Что-то случилось с его любимым товарищем старшим прапорщиком. Но нет. Он не мог погибнуть. Это невозможно. Они ведь обсуждали, планировали. И Арсений Сергеевич — профессионал, у него опыта столько, что он из любого капкана без единой царапины выберется. — Тох, ты уже две минуты смотришь в одну точку, — отрезвляет один из сослуживцев. — И ты бледный такой… Тох, пойдем-ка в калечку. Тох! Первый раз в жизни Антон падает в обморок. Очухивается уже в медпункте от резкого запаха нашатыря. В глазах двоятся Сергей Борисович и медсестра, которые обеспокоенно на него смотрят. — Ты как? — спрашивает Матвиенко. — Голова кружится? Болит? Ты чего удумал в обмороки падать?! — Да я… — сипит Антон, пытаясь смочить горло слюной, но во рту слишком сухо. — Шастун, у тебя со здоровьем проблемы? Я тебя на медкомиссию отправлю. И почему Сергей Борисович такой спокойный? Неужели не в курсе? И где телефон. Надо попытаться связаться с Арсением Сергеевичем. Вдруг он ответил на сообщения. Он не может погибнуть. Не может. Этому не бывать. И пусть Матвиенко может не понять вопроса, посчитать, что рядовой лезет не в своё дело, но плевать. — Что с… товарищем старшим прапорщиком Поповым? — старается спросить как можно более нейтрально. — Нормально всё с ним. — Но затем добавляет противоположенное, — В госпитале он. — Почему?.. — Ошибка при прыжке с парашютом. Угодил в водоем, не успел открепить купол из-за заевшего механизма, поэтому воды наглотался, придавленный куполом. Но его вытащили солдаты, откачали. Врачи всегда есть на аэродроме. Жить будет, Шастун. И всё же голос у Матвиенко взволнованный, а на лице кривая, ненастоящая улыбка. — И сколько он будет в госпитале? — Сказали, что дней пять минимум. — Пиздец, — вырывается раньше, чем Антон успевает сообразить о субординации. — Да, пиздец. Надеюсь, часть не развалится до его возвращения, — смеется Сергей Борисович искренне, и Антон подхватывает его реакцию. Это место без прапорщика не выживет, это точно. Следующие дни ожидания проходят мучительно. Я знаю, что вы живы, но мне очень плохо. Трясусь постоянно. Никогда в жизни так не волновался Места себе не нахожу. Очень жду в части Очень скучаю Как представлю вас в том водоеме, сразу плакать хочется. И вы ведь ещё пытались отстегнуть купол. Потому что вы знаете, что делать. Вы очень умный Простите, что наговаривал всякого за день до прыжков. Вот и договорился Ел мятные пряники из Балдыря. Гадость. Ваши лучше Василек без вас невкусный, несладкий. Не хочу его Резко погода поменялась. Дождь пошел. Потому что вас в части нет Четыре дня уже. Больше всего на свете хочу, чтобы вы ответили И наконец на пятый день утром приходит сообщение: Я в порядке. Завтра приеду. Все сообщения прочитал. Не переживай. Все говорят, что у меня конское здоровье. Тоже очень скучаю и хочу с тобой наконец-то увидеться. Жду встречи с нетерпением Придурковатая улыбка держится на Антоне до отбоя. И он знает, что будет целовать прапорщика ещё дольше, ещё трепетнее. Лишь бы он был рядом. Когда Арсений Сергеевич возвращается в часть, Шастун полирует носки берцев тряпкой в казарме, параллельно поглядывая на часы и разговаривая с сослуживцем. Поэтому он не замечает, как со спины к нему подходит прапорщик. Ладонь ложится на спину и чуть давит, потому что рядовой, как обычно, согнулся в три погибели. До горба-то не надо доводить! — Здравия желаю, товарищ старший прапорщик! — сослуживец вскакивает с койки на ноги и стучит пальцами по берцу Антона, чтобы тот не стоял столбом. Поприветствовать требуется вообще-то, а не стоять столбом. Антон же оборачиваться боится, потому что слезу пустить может. — Шастун, опять правила нарушаем? Да тут не в слезе дело даже. Кинется обнимать. А ладонь на спине нифига отрезвления не добавляет. — Вот стоило мне отлучиться, так вы опять распоясались, — журит прапорщик явно в шутку и ладонь со спины убирает, отходя назад. — Пошли, Шастун, будешь объяснительную писать. Когда Арсений Сергеевич покидает казарму, сослуживец говорит: — Шаст, ну ты и долбоёб!.. Может быть и так. Встал столбом и стоит. Хотя какая разница, кто там что подумает? Сейчас главное — до кабинета дойти. Как только дверь открывается и он заходит внутрь, едва успевая кое-как её захлопнуть, его стискивают в объятиях и крепко, плотно прижимаются губами так, что можно через кожу зубы почувствовать. Пьяными шагами доходят до кровати, падают на неё и целуются быстро, рвано, трогая друг друга везде, докуда руки достанут. Хотелось бы раздеться, чтобы чувствовать жар тела прапорщика голой кожей, и Антон пробирается пальцами под китель и тельняшку, сжимая горячую поясницу. Но этого мало. Так мало, что рядовой отстраняется и нетерпеливо шепчет в губы: — Пожалуйста, давайте снимем хотя бы верх. Я так соскучился… Арсений Сергеевич снова целует и расстёгивает китель Антона, затем выдёргивая из-под ремня тельняшку и ладонями оглаживая живот и бока. Рядовой стонет в поцелуй и подаётся вперед, хватаясь за одежду, потянув её вверх и наконец раздевшись. Он хочет больше, хочет, чтобы руки прапорщика гладили каждый миллиметр его тела. Арсений Сергеевич от губ переходит к шее, и Антон зажмуривается, потому что касания такие сладкие, что хочется скулить. Прапорщик целует ключицы, плечи, гладит грудь, к которой тоже добирается поцелуями, и кладет рядового на кровать, нависая сверху и вновь возвращаясь к припухшим губам. Форму сам не снял. Наверное, забыл, что ему тоже надо. Форма ведь как вторая кожа для него. Поэтому Антон сам начинает его раздевать, лишь бы наконец перестать царапаться о звезды на воротнике и погоны. На них он уже насмотрелся. Когда прапорщик наконец избавляется от формы, то переворачивает рядового так, чтобы тот, плотно прижавшись, лежал на нем. Теперь они целуются лениво, прерываясь лишь на то, чтобы вместо губ коснуться щеки, подбородка или бьющейся венки на шее. — Я, когда тонул, только о тебе думал. И никакой работы. Думал, как же я буду без тебя там… — Голова Антона лежит на груди прапорщика, и он указательным пальцем выводит узоры на его лопатке. — И как же ты будешь без меня здесь. Меня мысли о тебе спасли. Уверен. Я так выплыть хотел, лишь бы тебя увидеть. Потом в госпитале тоже о тебе думал. И боялся… Ты ведь наверняка сначала решил, что я погиб. — Да. Но я верил, что вы точно выбрались. А потом мне Сергей Борисович сказал, что вас спасли. Но вы видели сообщения. Я на пять дней выпал из жизни. От всех откровений предательская слеза всё-таки оставляет солёную дорожку на щеке и скатывается на солнечное сплетение прапорщика. Ком в горле не дает нормально говорить — ещё хоть слово и Антон начнёт реветь навзрыд. Вот прапорщик. Живой, целый, пышущий здоровьем, по-другому и быть не может, но если представить, что его больше нет… Шастун сдается и, стараясь хоть как-то размазать слёзы по лицу, чтобы Арсения Сергеевича не намочить, начинает плакать, не стесняясь. Он знает, что прапорщик поймёт. — Я так рад, что вы живы, — всхлипывает, — простите-простите, я тогда наговорил всякой чуши. Я же в вас верю… Очень верю. Не знаю, зачем тогда… — Тише-тише, — шепчет прапорщик, обнимая крепко, — я же здесь, с тобой. Всё хорошо. Так и пролежали где-то час, пока не закончилось свободное время. И на вечерней поверке Матвиенко интересуется, почему у Шастуна глаза такие опухшие и красные. Рядовой всё сваливает на начинающуюся аллергию на пыльцу, которой у него и в помине не было. Сергей Борисович верит. Ну, или делает вид. Впрочем, неважно. Всё неважно. И армия паскудная теперь воспринимается иначе. Всего лишь помеха. Антон тут нечто большее отыскал.