А вы, товарищ старший прапорщик, не промах

После прыжков с парашютом Антон выпадает из командировки на неделю, потому что обещана ещё одна поездка. Если не состоится, он вернется к брату Дмитрию и своей новой жизни, но пока остается только вникать обратно в военную дисциплину. Это кажется невозможным, но ему удается радоваться каждому новому дню в части, пусть и без Арсения всё сливается в один безвкусный и склизкий комок скучной рутины. В армии если и происходят новые события, то они обязательно сопровождаются не то матной тирадой лейтенанта, не то чей-то дракой, не то очередным изнурительным наказанием. Но пока прапорщик рядом — все трудности меркнут, исчезают и растворяются в бесконечных коридорах зданий. Патрулируя на улице, Антон наслаждается лёгким ветерком, обдающим его, по обыкновению, гладко выбритое лицо. По бедру неприятно бьёт нож, в чехле присоединенный к кожаному поясу, а из-за автомата рука затекает — тяжелый, зараза. Арсений сейчас работает в своем кабинете, и во время пересменки Антон думает непременно к нему зайти. Там же чай, там пряники, там тёплая ладонь на щеке, бархатный голос в ухо с признаниями и ласкающие губы. В животе разливается жар, поднимающийся с самого низа куда-то в центр груди. Захотелось улыбаться. Улыбаться так, чтобы из космоса стало видно зубы. А ещё рассмеяться от безграничного, в миг завладевшего им счастья. Пережив этот момент, Антон вдруг вспоминает: чем дальше идут эти дни, полные любви, тем быстрее приближается точка «Д». Он больше не произносит это слово полностью, боится впасть в отчаяние. Точка «Д» — не что иное как дембель — терзает его душу каждый раз, когда он отвлекается, оставаясь в одиночестве. Старается быстро переключиться на что-то другое, но тревога перетягивает на себя всё внимание. Со стороны хорошо видно, как спокойное, часто весёлое выражение его лица становится будто мутным, словно Антон уходит под толщу воды. Бегает взгляд, а уголки губ дергаются вниз, можно подумать, что он готов вот-вот разрыдаться. И неясно: у него вдруг что-то заболело, или в голове рой надоедливых мыслей. Он старается не показывать своих переживаний на людях. Его могут достать неуместными вопросами. А лгать он не умеет и не хочет уметь. Правду же знать непозволительно никому, кроме тех, кто от части в нескольких часах езды. Антон бы позвонил маме, чтобы поддержала, но о таком не поговоришь нормально, когда вокруг полно людей. Поэтому приходится справляться самостоятельно. У Арсения он ещё ничего не спрашивал: ему до подкашивающихся ног страшно. Вдруг он скажет, мол, ну всё, Антон, поигрались и хватит, я остаюсь работать, а ты уезжаешь далеко и навсегда. Но всё же разговор о точке «Д» неминуемо должен состояться, ведь они не смогут просто расстаться, забыв то, что между ними происходило. Это с ними навсегда. И даже если — во что Антон не поверит и под дулом пистолета — Арсений окажется сволочью, насильно заставить свой мозг удалить столь яркий эпизод не выйдет. Поэтому на пересменке, длящейся жалких тридцать минут, Антон решает не только понежиться в тёплых объятиях, но и поговорить с Арсением. Хотя бы намекнуть. Может, более серьёзно они обсудят всё в другой день, но начать стоит уже сейчас. Он кое-как терпит до долгожданного перерыва: они не видятся всего несколько часов, но Антон со своим желанием прилипнуть к прапорщику и обвиться вокруг него как коала весь настрадался. Как только заходит в кабинет, быстрым шагом налетает на Арсения, в последний момент успевшего встать со стула: — Соскучился, — выдыхает он ему в ухо и целует в шею, когда чувствует, как загребущие лапы сминают ягодицы и, подхватив под ними, поднимают Антона и сажают на стол. — Ты тоже соскучился, да? Арсений, наглаживая ефрейторские бёдра, отвечает жарким и жадным поцелуем. Когда Антон выгибается от ласк, кладет ладонь на полувозбужденный член и сжимает. — Ты что делаешь, — на выдохе произносит Антон, запрокинув голову и подставляя под поцелуи шею, — времени мало. Но Арсений будто не слышит. Всё ещё не говоря ни слова, по своей какой-то особой привычке — не болтать без дела, а действиями показывать всё, что у него в мыслях — расстегивает ширинку, вытаскивает кожаный пояс и дергает форменные брюки вместе с бельем вниз, заставляя Антона привстать. — Вот ты… козлина. Ты что вздумал? Я как потом… Ну ты… — мысли летят быстрее речи, потому что Арсений опускается на колени и мокро облизывает головку. — Арс. Арс, Арс, ну пожалуйста, — Антон ёрзает на столе, но прапорщик не слушает, беря на половину длины. — Козёл ты, м-м-м, я тебя прибью. Арсений сжимает ладонями его оголённые бёдра и ртом опускается всё ниже. Антон до боли прикусывает нижнюю губу или указательный палец, чуть не плачет от разрывающих изнутри эмоций, а эта сладкая пытка продолжается будто целую вечность. Он изливается Арсению прямо в рот, задёргавшись и заскулив в потолок. Случайно сбрасывает на пол канцелярский стакан с ручками, но в последнюю очередь думает о лишнем шуме. Ему тут только что минет внезапный сделали, какие там ручки. Арсений встаёт с пола и впивается в губы Антона. Да что с ним творится? Такое рвение, будто разлука была недельная. Самолюбие, признаться, отплясывает победный танец, вот как, говорит оно, тебя обожают, радуйся и не выпендривайся. Антон не хочет выпендриваться. Только так, играючи: — Вот ты будешь сидеть здесь, а мне надо в люди выйти, — шутливо фыркает он, когда Арсений прекращает его целовать. — У нас ещё двадцать минут. Успеешь прийти в себя, — он отходит, чтобы не мешать Антону одеваться и смотрит своими невозможными улыбающимися глазами. — Я тоже соскучился. — Заметно! Что на тебя нашло? — Говорю же — соскучился. — Нет, Арс… — Антон принимает важный вид знатока. Он-то уже в глубинах его характера потихоньку разбираться начал. — Когда ты скучаешь, то всё равно не набрасываешься на меня как хищник. Что-то другое случилось… — Да ничего не случилось, — Арсений пожимает плечами и, что становится роковой ошибкой, мельтешит, пытаясь поставить чайник греться. — А ну говори! — Антон упирает руки в боки. Он не сдвинется с места, пока ему не ответят. Арсений стойко молчит, но быстро сдаётся, когда ему сзади прилетает самый настоящий поджопник. Антон гаденько улыбается: а вот нечего стоять спиной к врагу. — Сейчас расскажу, — Арсений клацает зубами прямо перед носом. — Хи-и-ищник, — нежно пропевает Антон и плюхается на кровать. О своем плане по обсуждению точки «Д» он не забывает, но хочет дать первое слово Арсению. Вдруг он наконец заговорит именно об этом. До конца пересменки остаётся пятнадцать минут. — Мне приснился плохой сон. Задремал на стуле, пока работал, и… — Арсений ставит перед Антоном кружку с чаем и кладет рядом на салфеточке мятный пряник. А потом садится на стул напротив, чтобы, наверное, прямо в глаза смотреть: он всегда так делает, если что-то серьёзное. — В общем, приснилось мне, что ты в день дембеля уходишь, толком со мной не попрощавшись. Говоришь, что ничего у нас не выйдет, разворачиваешься, а я в спину твою смотрю, пока ты не исчезаешь за поворотом. Я ещё хотел побежать, но ноги как в бетон закатали. Не мог с места сдвинуться. Но дальше ещё хуже. Где-то через год мы встретились совершенно случайно. Возле входа в метро. Не помню какого, да и неважно. — И что же я сделал? — в исступлении спрашивает Антон. Сон Арсения приводит его чуть ли не в ярость от собственного поведения. — Шёл с каким-то парнем, увидел меня и сразу развернулся. А я опять смотрел тебе в спину и ничего не мог сделать. Стоял как статуя. Я, когда проснулся, аж ноги начал разминать. Будто они на самом деле окоченели. — Какой я мудила! — не сдерживается Антон и злобно откусывает пряник. — Ты разозлился? — Нет. Скорее… Я понял, что нам надо поговорить о том, что будет после дембеля. И как можно быстрее. Ты… — Я — да. Я хочу быть с тобой. Всегда. Я как раз хотел именно это сказать, — не прожевав толком, Антон говорит крайне возбужденно. Он никогда ни за что не поступит со своим Арсением так, как это сделал его отвратительный двойник во сне. — И можно что-то придумать. Какие-то варианты. Любые. Чтобы быть вместе. — Я уже накидал парочку, — Арсений тепло улыбается и наконец садится рядом, обнимая за талию и целуя в щёку. — Но обсудим их потом, а то мало времени. Пей чай. — Ага, — Антон оживлённо кивает. Он чувствует такое облегчение, что голова будто опустела, сбросила всю память, избавилась от всего ненужного. Внутри вихрем крутится желание наплевать на все армейские устои и остаться в кабинете, но зная, что и потом, на свободе, они смогут так же сидеть вдвоём, обнявшись и грея друг друга, он с новыми силами возвращается на патрулирование. *** Обсудить варианты предстаёт возможным только через несколько дней, что бесконечно раздражает Антона. Им постоянно кто-то или что-то мешает. Он уже не скупится переживать о злых знаках судьбы, не понимает, за что ему такие мучения, и когда наконец удаётся остаться с Арсением один на один, он немедленно расспрашивает, что же такого было придумано. У него-то в голове всё сводится к простому «вместе». А как и где — он не скрывает, по крайней мере от самого себя, что уже давно передал эту ответственность Арсению. Поэтому и нервничал тогда перед разговором: безумно хотел, чтобы тот начал первым. А Антон бы только кивал, поддакивал и соглашался. Что в точности и случилось. — Значится, во-первых, я могу перевестись в другую часть. Много геморроя, но итог один: я ближе. Во-вторых, я могу вообще уволиться, но мне до пенсии три года, сам понимаешь… — рассуждает Арсений, массируя Антону ноги. Идеальнее момента, чем свободное время в день посещения, не придумаешь. Всем плевать, чем они заняты. А кабинет словно убежище. — Ну да, — задумчиво говорит Антон. — Обидненько будет. Давай без увольнения. — Хорошо. Тогда только перевод остается. Или я могу остаться здесь, но тебе придётся переехать поближе. — Нет, прости. В этом захолустье… Ну нахер! Давай что-то менять. — Да ладно, нормальный город. — Захолустье. — Ну ты привереда, — Арсений дергает его за большой палец левой ноги и затем всматривается в него повнимательнее. — Господи, ты как ногти-то стрижешь? Вросший же будет. Подай мне из среднего ящика синюю коробку. — Нет, — Антон напрягается всем телом и пытается выдернуть ногу. — Живым не дамся. — Надо подправить. — Отстань, — пыхтит Антон. Похож он точно на капризного ребенка. — Вот и прелести отношений с тобой… — Я заботливый и внимательный. Коробку. — Но-но! Не включай свой командирский тон! — Шастун, отставить, — Арсений отпускает ногу Антона только для того, чтобы угрожающе нависнуть над ним и небольно прикусить за щеку. — Изверг! Пыточник! — жалуется Антон, понарошку брыкаясь. — Ни в чем не виновного человека… Арсений прекращает его тираду нежным поцелуем и следом трётся кончиком носа о чужой, чем сражает напрочь испуганного Антона. Он сам вытаскивает из ящика заветную синюю коробку и принимается колдовать над виновником всей операции, тщательно обрабатывая ножницы. — Я надеюсь, после дембеля, — теперь Антон не боится этого слова, — ты не станешь так издеваться над моими ногтями. И разговаривать со мной командирским тоном. А, и главное! Кантик проверять. — Не ври себе, Антон, — Арсений остро, в самое сердце, ухмыляется. — Ты обожаешь мой командирский тон. — Всё ты видишь. Противный тон. — То-то ты так сладко от него постанываешь… Антон решает спрятать покрасневшее лицо в ладонях. Этот человек… Что он с ним делает! Точно пыточник. Закончив со своими хирургическими тонкостями, Арсений целует косточку на щиколотке и наконец отпускает ногу. Антон, весь бледный от страха, но с сохранившимся из-за слов Арсения румянцем на щеках, тянет к нему руки: — Теперь обнимай меня. Изверг. *** За два месяца до дембеля Арсений пишет рапорт о переводе в другую часть. Слухи об этом распространяются молниеносно: товарищ старший прапорщик, надежда и опора, «реально нормальный мужик», но для кого-то все же скотина и злыдень уходит — как это возможно. Все хотели расспросить его о подробностях такого решения, но такая привилегия, конечно, только у Антона, который и является причиной всей смуты. О чём никто и никогда не узнает. С парашютом они больше не прыгают — погода не позволяет, поэтому Антон перебирается обратно в монастырь и под строгим взглядом Дмитрия продолжает работать. — Вот мало мне Арсения Сергеевича! Ещё вы прямо в душу смотрите! — Не надо мне ля-ля. Видел я, как на тебя Арсений смотрит. Не дурак. И раз уж он выбрал тебя, то не ругайся на него зазря. — А как он смотрит? — Грешно о таком говорить здесь. Антон берётся за лопату бодрее прежнего. К своему стыду, он порой забывает, из-за кого как сыр в масле катается в командировке. И спит не в общей казарме, а с любимым в тёплой постели. От мысли, что спать вместе они смогут и после дембеля настроение придаёт сил настолько, что скупой на похвалу Дмитрий не жадничает на скромное «молодец», когда Антон победно вдавливает лезвие лопаты в землю и заканчивает работу. На закате приезжает Арсений. Вид у него радостный, улыбается широко и в машине сразу лезет целоваться. — Одобрили перевод. В части прапорщик ушёл на пенсию. От Москвы недалеко, там всего километров пятнадцать. Перевод одобрили в воинскую часть с тем же назначением — ВДВ. Только не ремонтно-восстановительный батальон, то есть демоверсия, лишь жалкая пародия на ВДВ, а самые настоящие десантники. Во всех ротах там здоровые высокие кабаны, их качают сильнее, возят прыгать с парашютом чуть ли не каждую неделю, в общем, Антону ой как повезло тогда, на распределительном пункте. — Неужели это правда? Типа, просто одобрили? И нет никакого подвоха? — Да я сам в шоке. Но знаешь, я даже в подробности вдаваться не хочу. А то нарвёмся. Одобрили и одобрили. Может, я ещё здесь останусь. Вдруг ты меня бросишь до дембеля. — Сдурел? — хорошо, что Арсений ещё не тронулся, поэтому можно напасть на него с щекоткой. — Всё-всё. Ну ерунду сказал. Покупают в магазине праздничный набор: вино, сыр, виноград и стейки. Готовить их будет исключительно Арсений: такое тонкое, требующее внимания дело Антон себе ни за что не доверит. А вот Арсений, если входит во вкус, то ведёт себя как профессиональный повар. Прям на все руки мастер — на кухонных полках обосновались какие-то причудливые специи и приборы. Хотя до совместной жизни сетовал, что не видит смысла в готовке: зачем тратить время, если есть доставка. Но заметив, что Антон уж очень любит вкусно поесть, меняет свои устои. Что он только не готовит, чтобы порадовать. — Отсосал бы тебе за это мясо, — Антон чуть ли не глаза закатывает от удовольствия. — Снимай штаны. — Дай доесть сначала. Что? Я голодный. — Ну ладно-ладно. Правда, Антон всё равно исполняет свой коварный план, но в штаны не лезет. Садится к Арсению на колени и обнимает за плечи. — Не помню, чтоб такого огромного котяру заводил, — Арсений чешет ему пузо. — Но мне нравится. Пока Арсений ест, Антон успевает пригреться и почти засыпает. С ним он чувствует себя в безопасности, пусть за окном будет разруха, но никто никогда не внушал такого стойкого и крепкого спокойствия и умиротворения. Антон доверяет ему каждый свой шаг, рассказывает о переживаниях и не боится сойти за дурака, открывает потайные углы и знает, что его примут, поддержат, будут помогать справиться. Арсений как спасительный плот среди океана — когда надежды уже нет, он вдруг оказывается рядом. Иногда он искренне не понимает, зачем нужен Арсению. Может, ему просто нравится о нем заботиться, о бестолочи такой? Но ему бы быстро надоело. Таких «бестолочей» полная часть, развлекайся сколько хочешь. Значит, причины другие, да и Арсений говорит о них не раз, намекает одним своим пылким взглядом и шёлковыми прикосновениями. Потому что из-за Антона ему хочется жить — не существовать, а именно жить. Выход из дома в шесть утра, работа, ругань, изнурительные дежурства, пробки, очереди, ливни, бури — Арсений раньше сокрушается: жизнь состоит из каких-то мелких, колких неурядиц, человек вынужден каждый день с ними бороться ради никому не известной цели; но с появлением Антона все они становятся лишь деталями, составными частями одного многогранного, нерушимого смысла. Стал бы он готовить мясо просто так. Да ни за что. Лучше поспать или книгу почитать. Но то осталось в прошлом. *** Накануне точки «Д», где-то за неделю, Антона вновь возвращают в часть, чтобы избежать суматохи с документами и личными вещами. С Дмитрием прощается крепкими объятиями — ему чудится, что тот даже всплакнул. Правда, стал быстро промаргиваться, чтобы его эмоциональный всплеск остался незамеченным. И последние семь дней в части длятся мучительно долго: кажется, что время специально растягивается, чтобы помучить солдат. Они не находят себе места, не понимают, чем заняться, потому что всё внимание командования переключается на новоприбывших — таких же как, как деды год назад, зелёных, пугливых и подтупливающих. Кто-то из дембелей развлекается именно благодаря новеньким солдатикам, но Антону такое неинтересно: в нём нет этой мании величия и тяги к издевательствам. В сам день дембеля Антон просыпается от ведра ледяной воды в лицо. Над ним стоит Джабраилов: — Пожар, Шастун, пожар! Антон подскакивает, стряхивает с лица лишнюю воду и хлопает ртом, как рыба. Время — пять утра. Пожар, конечно, не в прямом смысле. Это своего рода наказание — при «пожаре» вся мебель из казармы выносится на улицу и расставляется ровно так же, как и в помещении. — С телефоном кого-то спалили? — недоумённо спрашивает Антон, готовясь поднимать тумбочку. Вода неприятно холодит тело. — Да, тебя. — Не пиздеть. Оказывается, Джабраилов жестоко его обманывает. Антон понимает это только через время: все остальные, вообще-то, смотрят на них как на умалишенных и умоляют заткнуться, пока им не назначили реальный пожар. — С днем дембеля. Ты все наши пожары пропустил в командировке своей. — Какой же ты придурок, — Антон злится. Он весь мокрый, холодный, невыспавшийся, кажется, ему ещё никогда так сильно не хотелось уехать домой. Зная, что Арсений уже подписал все бумаги и собрал вещи, изнутри всё зудит от желания поскорее переступить порог части. Жаль, что нельзя будет держать его в этот момент за руку. Антон вытирается полотенцем и сворачивается калачиком изножье кровати: там, где подушка, всё мокрое. Арсений спит глубоким сном, вряд ли откроет, да и идти к нему, пока половина казармы ещё не уснула — опрометчиво. Остаётся ждать команды на подъём. Это не совсем типичный день. Дембеля завтракают, проходят утреннюю поверку, а дальше строятся на плаце. Перед ними командиры их роты, и ещё Арсений — пришел специально, чтобы напомнить, как всем несладко было в начале пути. Поэтому смотрит хитро и поддакивает командирам, мол, да, какие вы все собранные и возмужавшие. Солдаты стараются не заржать из-за выражения его лица. Как только звучит команда «вольно» — армейцы переглядываются, и после шуточных слов Арсения, что что-то они не шибко рады, начинается полная вакханалия. Они видели ещё год назад, когда уходили дембели, как те каждого подкидывали три раза, а те кричали «я домой!». Антону меньше всего хочется, чтобы эти обалдуи взмывали его в воздух. Но пока он пытается ретироваться, его поднимают над землей четверо солдат. — Шастун, давай! И… Раз! — Я домой! — истошно вопит Антон. Его почти роняют. — И… Два! — Я домой! — И… Три! — Я домой! — Ты визжишь как баба! — стебется один из сослуживцев, а Антон на него как на назойливую муху рукой машет. Его ставят на землю, и вот теперь точно всё: он свободен. Но перед тем, как уйти, Антон задерживается у Арсения, который старается как можно дольше не выпускать из своего уже бывшего кабинета. Они увидятся дня через три, когда Арсений основательно переберется на новое место работы. — Я тебя люблю, — шепчет Антон в его губы и прижимается всем телом, пытаясь надышаться его запахом. — Прямо очень-очень. — Я тебя тоже и… — Арсений роется в кармане форменных брюк и достает оттуда серебряное кольцо. Простое, без камней и прочих деталей. — Я надеюсь, что оно подойдет. Я сверялся с размерами тех, которые ты мне показывал. Антон своим глазам попросту не верит. Он смотрит то на кольцо, то на Арсения, и брови поднимаются всё выше. Тогда Арсений берет его правую руку и на безымянный палец надевает севшее как влитое украшение. — Я… — Антон никак не может сосредоточиться на одной конкретной мысли. Не понимает, что сказать. — Ты… — Да. Это именно то, о чем ты подумал. — Но я… А как же твоё кольцо? — А мое — вот, — Арсений залезает в другой карман и надевает на себя точно такое же на тот же самый палец. — То есть мы… — Если бы могли, мы бы были мужьями юридически. Можем только фактически, конечно, но… Антон не даёт ему договорить, вжимаясь поцелуем в губы. Фактически, юридически — неважно. Он будто видит, как связь между ними переливается в пространстве, тянется, соединяясь в кольцах. И куда бы они ни пошли — она будет тепло обвивать их своими струящимися нитями. Из части он уходит, поглаживая кольцо на пальце. Смотрит на него с лаской и теплой грустью: целый год позади. Год, который не забудется. И если для кого-то армия становится в воспоминаниях лишь потерей времени, то Антон, несмотря на все её ужасы, точно знает — это место, где он встретил Арсения, самого любимого и родного.