А вы, товарищ старший прапорщик, не промах

Но до дембеля в командировке пробыть не удалось, потому что через неделю Арсений как обухом по голове сообщает: — Надо прыгать с парашютом. Заобнимал Антона перед сном, прижался сзади, поцеловал нежно в шею… Хитрец. Наверное, думал, что так разговор проще пойдёт. Но не прокатит. У Антона сердце куда-то до горла доползает и больно там бьётся. Никаких, к чёртовой бабушке, прыжков с парашютом. — Я не прыгну. Отмажь меня. Во-первых, парашюты складывают его сослуживцы, а это опасно для жизни. Во-вторых, лететь надо на долбаном Кукурузнике, где укачивает даже людей с сильным вестибулярным аппаратом. В-третьих, лететь вниз с огромной высоты совершенно одному. Никто не придёт на помощь. — И как же? — со смешком спрашивает Арсений. — Ногу мне сломай! — Антон вредно фыркает и быстро выползает из объятий, садясь на кровати. — Не буду прыгать! Нет! — потихоньку накатывает детская истерика. — Я с тобой полечу. Прыгнем вместе. — Ну конечно. — Правда. Антон недоверчиво смотрит и мотает головой. Никто не разрешит им прыгать вдвоём, потому что так не положено. А лететь по отдельности особой разницы с одиночным бултыханием в небе не имеет. Наверное. Он так надеялся, что парашют обойдёт его стороной, что не соображает вовсе. А ведь комбат у них пизданутый на всю голову. У Антона всё хорошо со здоровьем, в командировке он совсем недалеко, а нога всё же не сломана — значит, никаких противопоказаний нет и «оставить бабское нытьё». — Я, конечно, попробую что-нибудь придумать, — успокаивает Арсений, кладя тёплую ладонь на поджавшееся в напряжении бедро, — но ты подумай хорошенько. Прыгнуть с парашютом — это как заново родиться. — Да нахуй мне заново рождаться, — раздражается Антон. — А если я умру? — Дурак? — Нет. — Тогда просто прими окончательное решение. Просто. Весь смысл жизни сосредоточился сейчас на парашюте, а у него «просто». Ну конечно, он прыгал десятки раз. — Почему я попал именно в ВДВ, вот скажи мне… Почему я не танкист, связист, почему не морпех, не пограничник? Почему именно грёбаное ВДВ? — Антон обречённо вздыхает, но затем в стыде гладит руку Арсения, которого, вообще-то, благодаря ВДВ и встретил. — Это только из-за парашюта. — М-м. — И чего началось? — пришло время Антона посмеиваться. Не мог же он обидеться. — Ничего… — Ты прикалываешься?! Парашют вдруг отходит на второй план. У него тут дела поважнее. Актер нашёлся. — Я так-то расстроился, — бурчит Арсений из темноты. — Я тебе не нужен, да? — Ты совсем? Пару тычков пальцами в бок, и вот его уже подминают под себя, прикусывают щёку и гладят по скуле. — Отвлекающий манёвр. Так нечестно, — заявляет Антон, когда прапорщик перетекает поцелуями на шею. — Зато подействовало… И ты всё же подумай насчёт парашюта. И на следующий день разговоры о парашюте продолжаются. Арсений спрашивает ещё раз, на что Антон вновь отвечает категорическим «нет», пока яростно вытирает полотенцем мокрую тарелку на их скромной кухне. Чуть пополам её не сломал. К нему ещё и подобрались сзади, обхватили за талию, а бежать-то некуда. Снова нечестные уловки. — Ногу или руку… Я готов, — продолжает Антон гнуть свою линию с отмазой. На что получает несильный шлепок по заднице и внезапное «Шастун, отставить». — Вырвалось. Но и ты чепухи не неси. Какую ногу? Какую руку? Я в жизни этого не сделаю, — Арсений искренне возмущён и кусает легонько за мочку уха. — Скажи, что я… Умер? — Укушу сейчас. — Ты уже! — и получает новый укус в плечо. — Скажи, что я настолько долбоёб, что вы будете потом с земли лепёшку соскребать. Даже ты в водоём угодил! Ну, Арс, пожалуйста… Стоит ему развернуться к прапорщику и одарить его обескураживающим умоляющим взглядом, а ещё до кучи потереться кончиком носа о его и легонько поцеловать в уголок губы, как тот сразу сдаётся, потому что такие разнеживающие финты крыть ему нечем. — Ладно. Но ты всё же не оставляй думы. — Оке-е-ей, — лукавит Антон. — И знаешь что… Я бы лучше попрыгал на твоём члене. Вот это мне нравится намного больше, — и томно из-под ресниц смотрит в потемневшие от такой прямолинейности глаза. — Можно даже на высоте. Ты бы взял меня, — приближает губы к губам Арсения и мажет по нижней кончиком языка, — на свои сильные руки… поднял вверх… — пальцами воровато проводит по бицепсу, — и подкидывал меня, чтобы я полностью поднимался и опускался… Рваный выдох Арсения глотает в стремительном поцелуе, и поясницей упирается в столешницу, следом на неё садясь и обхватывая ногами сильный торс прапорщика. Тот вжимается в него и опять кусает, но уже в линию челюсти. Кусается он постоянно, признавшись недавно, что у него рядом с Антоном аж зубы чешутся. — И кто ещё отвлекает? — хрипит прапорщик, забираясь ладонями под футболку и сжимая бока. — Мы друг друга стоим. — Ага-а-а, — тянет Антон, млея от прикосновений и подставляя жадную шею. — Прыгну с парашютом, если у меня голоса не будет после секса. Вообще-то, он несерьёзно. Так, бросает небрежно вызов, потому что Арсения хочется невероятно, а он всё осторожничает, хотя каждый раз у них идеальный, великолепный, такой, что хочется пренебрегать всеми правилами безопасности и заниматься анальным сексом каждый день. Прапорщик боится, что «жопка» его любимого ефрейтора пострадает, если он вдруг переборщит. Да только вот ефрейтор совсем не против. — Ты серьёзно? — Арсений поднимает полный решительности взгляд, мазнув большим пальцем по пухлой губе. — Ну… — Антон не успевает ответить ничего внятного, потому что его стаскивают со столешницы и несут в спальню. И видит Бог, ему надо было держать рот на замке. Потому что план оказывается абсолютно провальный. *** — Ну что, поздравляю! — радостно приветствует сонных армейцев комбат, пытаясь перебить шумящий рядом Урал. — Вот вы и едете на свой первый прыжок с парашютом! Три дня на подготовку, два дня на прыжки. Антон не верит, что стоит в шеренге отправляющихся на это испытание солдат. И когда он говорит невпопад и хрипло «так точно», совершенно пропустив продолжение речи комбата, то теряется при его вопросе: «Шастун, заболел?». — Никак нет, товарищ лейтенант. Не знаю, в чем дело. — Ну смотри мне, командировочник. А то в медпункте до дембеля будешь куковать и со скуки на стену полезешь. — Вас понял, товарищ лейтенант, — выдавливает из себя Антон, следом негромко прокашлявшись. — С вами поедут старшие прапорщики Попов и Матвиенко. Узнаю от них, что вы часть подставляете — всем жопу надеру. А как иначе. Только вот Антону жопу конкретно так надерёт Арсений, как он сделал это позавчера. А голос ещё не восстановился полностью. Всё, как и хотел. Бойся своих желаний, что называется. Но на прыжок решился не только из-за принятого вызова. Пока горло срочно подлечивал, попивая горячий чай, заботливо приготовленный сначала Дмитрием, а потом Арсением, пришёл к одной мысли: он будет жалеть, если не прыгнет. Побоится разочаровать Арсения и самого себя. Хотя прекрасно знает, что тот не разочаруется. Но трусить из-за одного единственного прыжка с парашютом… Зато сколько эмоций, впечатлений. Их, конечно, можно получить и на каком-нибудь аттракционе, но прыжок с парашютом кажется тем, что должен попробовать каждый хоть раз в жизни. Но вне армии он бы ни за что не решился добровольно поехать на аэродром. Даже если бы ему подарили сертификат, уговаривали. А сейчас значительно подкупает то, что выбора как будто бы и нет. Да и Арсений прыгал: будет, что обсудить. Вдруг ему понравится? И он станет заниматься этим профессионально. Вряд ли, конечно, но сквозь толщу волнения всё же говорит Арсению о своём решении. — Уверен? — спрашивает прапорщик. — Точно? Я почти уговорил комбата. — Точно. Я попробую. В Урале тесно и душно. Везут их в другую часть, потому что аэродром рядом с ней. Жить будут пять дней в организованном палаточном лагере, потому что мест для них ни черта нет. Прапорщиков же поселяют в бывший домик, по первому впечатлению, лесника. Впрочем, подышать свежим воздухом особо никто не против. Только вот комары нещадно кусают, да змейка в кустах пугает до визга трёх решивших покурить солдат. Среди них и Антон, который ловит на себе смеющийся взгляд Арсения. — Это ж ужик! — Хуюжик, товарищ старший прапорщик! Его больно толкает в бок локтем сослуживец. Он как с Поповым разговаривает? Им же крышка. Но прапорщик просто уходит, покачав головой. — Почему ему так похуй на твои выебоны?! — спрашивает один из испугавшихся, забавно округлив глаза. — Да кто же его знает. — Но кстати, — вдруг осеняет толкнувшего, — он чёт, кстати, какой-то добрый стал в последнее время. Со всеми. Шаву нашу спалил — ему срать было. — Мб влюбился? Ну, у меня так мама всегда говорит. Если какой-то челик вдруг резко стал добрым, то он либо бухой, либо влюблённый. — Алкашкой от него не пахнет… — Значит, нашёл себе даму сердца! Антон в этот увлекательный диалог не вступает, хотя причинно-следственную связь отслеживает получше других. Но не кивает даже, чтобы вдруг не спалиться. Эти два пиздабола моментально слух распустят, если что-то заподозрят, и тогда начнутся те самые проблемы, о которых они так переживают. И самое тяжёлое — стараться никаким образом не показать все свои чувства, вывернутые практически наголо. И в домик прапорщиков тоже не пробраться — там бдит Матвиенко. Поэтому все три дня плотной подготовки к прыжками они только один раз, глубокой ночью, целуются возле дерева, стараясь не застонать. — Я сейчас кончу, — сипит Антон, потираясь членом о бедро Арсения. — Не могу так больше. — Два дня, милый, всего два, — шепчет прапорщик, сильно сжимая ягодицы и впечатывая ефрейтора в себя. — Может, прямо здесь? — Кто-то может выйти в туалет. И это, конечно, правда. Поэтому обходятся ещё одним долгим поцелуем и почти бесшумным возвращением обратно в кровати. Утром, когда первая группа солдат готовится к прыжкам вместе с Матвиенко, Арсений собирает тех, кто прыгает на следующий день, чтобы напомнить, как делать искусственное дыхание, если вдруг им здесь, внизу, придётся в срочном порядке кого-нибудь откачивать. Они все это знают, тренировались не один раз, но повторение — мать учения. Особенно в армии. На столе лежит пластиковый манекен, но Арсений вдруг спрашивает, очевидно, смеха ради: — Может, кто-нибудь хочет попробовать друг на друге? — А с вами, товарищ старший прапорщик, можно? — тоже шутит Антон в своей привычной манере и понимает, что чуток заигрался. Соображать же надо, ну! — Нет, Шастун, — отрезает Арсений. — Соблюдай субординацию! И я ещё не готов к такому шагу. Больше нет желающих? Эта странная провокация ему ещё аукнется, он уверен, но пока прапорщик только внаглую, вместо любимых губ, прикасается к пластиковым! Нахал! Антон смеётся про себя, какие же они оба дураки порой. А ведь все, что самое интересное, толком внимания не обращают. Это ж Попов! У него вроде как сердца нет. Про даму сердца, конечно, те два пиздабола с остальными косточки перемыли, но пришли к выводу — ой как ей не повезло. Бедненькая, терпит злого мужика, может, он её периодически бьёт, так и успокаивается. — Бред! — заявляет Антон на эти предположения. — Он нас, дебилов, не трогает толком, хотя че ему стоит. Он старшина, а мы таракашки. Один из солдат качает головой: — Дедовщина запрещена. — Командир первой роты пиздит своих! — уже злится Антон. — И чего? Никто ему нихуя не сделал. — Тоже верно. Вот и всё, вот пусть и заткнутся. Придурки. От обиды за Арсения убежал курить в кустах и пнул несчастную шишку. Тот находит его спустя пять минут. — Ты чего тут? На тебе лица нет. — Они… — все эти драмы, пока в ста метрах от них солдатики, могут быть опасны, но сдерживать себя невозможно. Разве что тон чуть понизить. — Они говорят, что ты стал очень добрым… И это все потому, что у тебя появилась «дама сердца». Но дело не в том, что у тебя далеко не дама, хотя и в этом тоже, но самое отвратительное, что они думают о тебе… Что ты её бьёшь и вообще ты мразь какая-то вне части. А я же не могу раскрывать все карты. Мне… Так обидно. Арсений оглядывается, убедившись, что никого рядом нет, но все равно не приближается близко. И как же это неприятно. — Мне плевать, что они думают. Пусть я хоть монстр для них. — Но я… — Мальчик мой, — ласково говорит Арсений, и Антон чувствует, как сильно тот хотел бы сейчас взять его лицо в чашу ладоней и приблизить к себе, чтобы затем поцеловать, — я знаю, всё знаю. И я благодарен тебе. Но не трать свои нервы на недоумков. Главное, что ты знаешь правду. Именно ты. Не кто-то другой. Мне важен только ты. У Антона даже слезы накатывают. Потому что эта пусть и короткая, но такая искренняя речь заставляет его вернуться к кое-чему важному, о чем он вот-вот готов заявить, но все не может найти подходящего момента. Поэтому ограничивается улыбчивым «хорошо, я понял» и старается не реагировать на остальных. День прыжков других проходит волнительно. Сослуживцы падают с неба, приземляются, кто-то плачет, кто-то истерически смеётся, кто-то ругается матом. Но все как один говорят, что было круто. — Братан, охуенно, я бы ещё раз прыгнул. — Ты орал как пятилетка. — Да похер! Сам в штаны не наложил? И эти разговоры не умолкают до самого вечера, пугая Антона ещё больше, хотя, казалось бы, восторг других должен давать надежду. Но ночью он всё-таки приходит к домику прапорщиков и пишет Арсению сообщение: «Выйди, пожалуйста». Оказываются возле дерева, где целовались недавно, и обнимаются. Антон опять в панике пытается придумать, как бы ему получше ногу сломать, а Арсений наконец-то, потому что точно никто не увидит, берёт его лицо в ладони и гладит большими пальцами горячие скулы. — Ты же умница у меня, ты лучше всех с парашютом справляешься, — коротко прикасается к губам. — Всё будет хорошо. — Ты льстец! — Вовсе нет. Вскоре расходятся спать. И наступает момент, ради которого Антон и пережил все приступы стресса: посадка на Кукурузник, проверка экипировки и трясущийся, громкий, тошнотворный взлёт. Он старается дышать как можно глубже, но страх перехватывает все пути воздуха, поэтому вскоре к горлу подступает противный липкий ком, не дающий глотнуть нормально. И теперь по-настоящему начинает жалеть, что согласился. Может, ногу сломать ещё не поздно? Арсений всё контролирует. Но особенно часто косится на любимого ефрейтора. Заметив его зелёное лицо в цвет полевой формы, подсаживается и громко спрашивает: — Плохо? — Немного. Жаль, что нельзя за руку взять, а хочется до покалывания кончиков пальцев. Так бы он быстрее пришёл в себя. От неизменного тепла, ласки… Но они в сраном Кукурузнике с кучей солдат. — Готовность пять минут. Сможешь? — предупреждает Арсений и незаметно заводит ладонь за спину Антона. Там рюкзак, но местечко под ним ещё есть. — Главное — не паниковать. Но адреналин поможет! Или не будешь прыгать? — Буду, — тем не менее Антон отрицательно мотает головой. Но он ведь решил, пообещал себе всё-таки прыгнуть. — Я верю в тебя. Ты сможешь. Ты всё знаешь и помнишь, — кричит в самое ухо прапорщик. А потом приближается совсем близко, чтобы никто другой точно не услышал: — Солнышко моё ненаглядное. Щёки покрывает румянец, но окончательно прийти в себя и собраться помогает только команда «Приготовиться». Летит первый, второй, третий… Антон вызвался последним, за ним идёт Арсений. Тот постоянно подбадривает, а напоследок легонько прикасается к груди и посылает воздушный поцелуй. Последнее, о чём думает Антон перед прыжком, — лаконичное «а хули нет». Он думал, что будут философские размышления, но всё обошлось фразой из мемчика. А в самом полёте мыслей не было практически никаких. Он слышал только свист в ушах, собственный крик во всё горло, и на автомате раскрыл парашют, подбросивший и замедливший его. Когда он плавно начал спускаться к земле, то глазами пытался найти Арсения. И он оказался справа. Летит себе спокойно с расслабленным выражением лица и рукой машет. Обычный понедельник старшего прапорщика Попова. Внизу Антон понимает, что голос сорвал напрочь. Пить хочется так, что чуть ли не слизывает пот с мокрого лба сослуживца рядом. Ноги трясутся, руки трясутся, голова раскалывается, а внутри приятная, лёгкая пустота. Потому что выкрикнул всю душу, пока летел. Когда снимает с себя экипировку, то ложится на землю, потому что стоять становится всё более невозможным. Ноги окончательно отказываются его слушать. Арсений подбегает стремительно через несколько минут. — Ты как? — он обеспокоен — ефрейтор лежит на земле без движения. Ответом на вопрос служит лишь поднятый вверх большой палец. — Ничего не сломал? Антон пожимает плечами. — Тебе понравилось? Антон кивает и улыбается. Потому что правда понравилось. Только вот чувств так много, что цельной речью их не показать. Там, в небе, он будто, сам того не подозревая, осознал что-то. Ценность жизни как минимум. До раскрытия парашюта считал, что непременно погибнет. Попытался вспомнить, что хорошего случилось с ним за двадцать с хвостиком лет. И вот одно из хорошего стоит над ним, смотря озадаченно и хмурясь. — Идти можешь? — Арсений протягивает руку. Антон кряхтя встаёт, кое-как отряхивается, всматривается в напряжённые черты лица, особенно в поджавшиеся губы. — Ты чего? А Антон продолжает смотреть. Кажется, это тот самый момент, когда можно сказать. Вот он — прапорщик, его, поддерживающий, заботливый. Сильный, решительный, смелый. Ответственный… От него мурашки бегут по телу. Он почти идеальный. Разве что военный, из-за этого невыездной. Но и в Анапе можно отлично отдохнуть. Хотя плевать на Анапу. Это все мелочи. Ведь дело совершенно не в ней, а в том, как ни один из дней не проходит без желания прикоснуться к губам Арсения, послушать, как прошел его день, с недавнего времени попытаться приготовить ему съедобный завтрак, может, и ужин, если сил хватит. А тогда, когда он распинался, как ему обидно за прапорщика, слово из пяти букв было совсем близко, чтобы наконец сказать его. Он бесконечно долго думал, что слишком рано, потому что не один раз обсуждал с друзьями, как сильно они боятся говорить это слово. Один из них рассказывал, что в детстве слышал его от родителей чуть ли не три раза, а он сам вроде и не говорил его вовсе. У Антона ситуация была иная. Он мамин сын, её цветочек, ангел и сокровище, она залюбила его так сильно, что отсутствие родительской любви у других ему кажется дикостью. То есть проблем со словом из пяти букв у него нет. Но ведь… Это другое. Это мама, а здесь Арсений, который в январе бесился и был на себя не похож. Вдруг спугнуть его можно моментально. Но сдерживать себя становится всё труднее. — Антоша? — призывает его внимание Арсений, кажется, не на шутку перепугавшийся внезапным ступором. Антон подходит ближе и хрипло, очень-очень тихо, боязливо, почти все звуки проглотив, шепчет на ухо: — Я понял, что люблю тебя. Арсений резко поворачивает голову, и остаётся несколько опасных сантиметров до губ. Он делает осторожный шаг назад, чтобы не поддаться порыву, и невозмутимо, так, будто это само собой разумеющееся, говорит: — Я тебя тоже люблю. Кажется, он совсем не ожидал. И хорошо, что вокруг никого. Потому что обалдевшее, смутившееся лицо точно привлекло бы много любопытных глаз. Антон знает, что потом, когда они вернутся в их съемную квартиру, в их убежище, то будут долго-долго целоваться. И он попросит Арсения сказать это еще раз, чтобы каждой клеточкой тела ощутить, что это значит по-настоящему, когда это произнесено, как он надеется, совершенно серьезно.