Острое дело (Sharp case)

Грегори Маклагген был окончательно парализован от слабости и страха. В бессилье и чувстве пустоты внутри, ощущении собственного ничтожества, он уже давно осел на пол. — Ты ведь знаешь, для чего ставят мракоборцев вдвоем? Здоровяк аж вздрогнул от странного голоса. — Ну… к-конечно. Прикрывал Чтобы каждый спину друг друга! — Чтобы каждый из них следил за другим, и действия его контролировал. Запуская своим тактом отсчёт роковой, Спереди, по направлению к бугаю, Начали размеренно щелкать каблуки вычищенных министерских туфлей. — Знаешь, а я ведь читал твоё досье… Мне дали прошерстить на проверку, на вшивость. Проскользнув руками в собственной блевотине, и без того зелёный Грег кое-как нервно попятился и прижался к стене. А тем временем В новом статусе теперь обращенный И с чиновничьим штампом на казённых ботинках, Гость в доспехах приближался всё ближе. — Тебе ведь это знакомо? Затрясшийся Грегори по указке фигуры в угол взглянул: на пустующую клетку, где когда-то раньше держали одного из обращённых самцов. — Твоя семья делает клетки такие антимагические - всю жизнь, так что ты в этом спец. Они приехали с чужбины, империи, богатой ресурсами, и стали торговать тут железками на две стороны, включая и министерство. Хотя, может даже далеко и не на две... Ай-яй-яй. Пальцем тот пригрозил. — …И вот это вскрылось. Чтобы обеспечить им “крышу”, ты к министерству под вербовку пошёл - благо, хоть в подпольной торговле и со связями, даже такой вот как ты мог чем-то сгодиться — там, где твои клетки в обиходе пришлись, под прикрытием, в ремесле браконьерском. — Они всего лишь на жизнь себе зарабатывали. Я должен был помочь – их бы закрыли или вообще… посадили!.. — Бедный, бедный браконьер!… Приходилось не раз бить и убивать животных, чтобы не рисковать прикрытием, правда? Так сколько же тебе пришлось порезать туш, снять шкур и выдернуть зубов, ты не считал? — Грегори ещё сильнее вжался в стену. — Так долго кем-то притворялся, роль примерял, что, может, это уже стало частью тебя? Ведь теперь тебя никак по-другому и не назвать — браконьер. Эти злосчастные туфли, наконец, дощелкали. Перед взором Грегори предстали две выглаженные штанины со стрелками, с блеском серебра в руке рядом. Холодные грозди пота стекали уже с тяжёло дышащего Маклаггена. Он отчего-то боялся поднять голову, но всё равно будто чувствовал на себе очень пристальный взгляд, пустой и холодный. Будто его сверлил насквозь большой внимательный глаз под линзой - а он был маленькой таракашкой, судьба которого в любой момент могла оборваться под этим министерским ботинком по совершенно непредсказуемой прихоти стоящего над ним. — Скажи-ка мне, ты зачем животным ещё и курево раздавал? Да ещё написал всё это в отчёте?.. — Ну это… Им же нужно было, плохо им было, я и давал… Может, это могло им хоть как-то помочь, пережить это всё… Фигура с лезвием посмотрела на человека внизу как на форменного идиота - или как на идиота в форме. — Я-я-я пытался кого-то освободить! Как мог! По возможности! Честно! - сиплым голосом выдавливает отвечающий. — …а что скажешь о том случае, после которого ты в другой отдел перешёл? Маклагген сглотнул. — Попалось, значит, однажды очередное существо в твой капкан — Ах, как же этой твари больно, наверное, было! — И засунули вы её сразу в клетку, бесцеремонно. …Так скажи-ка мне, кого поймал ты тогда И ещё потом вздумал из клетки своей же открыть? — Да как же… ну это… это был же дракон! То есть саламандра… Нет, черепаха с огнем из… — отвернулся, говорит в сторону, — черт, как же я в рапорте там написал?.. — Ох, сколько же там было ошибок логических и несостыковок… ты что, даже не постарался? Какой же позор. Но мало того, что ты рапорт подделал, ты ещё каким-то образом и вынудил своего сослуживца закрыть на это глаза. — Это ты сейчас о себе?.. Никого я не вынуждал! Я даже не знал, что ты…! — Своими действиями, своим ты враньем мог другого подставить. Стоящий над Грегори часто его в чём-то отчитывал - но на этот раз всё это действительно было очень странным, чуждым, лишающим напрочь и так отсутствующих сил. Маклагген не знает, что вообще уже вокруг происходит, особенно с тем, кто напротив. Но он нутром чувствует, сердцем, что, кажется, он и правда подвёл своего подопечного, его так и не уберег — и что всё это ни к чему хорошему не идёт. — А теперь скажи мне: стоило ли всё это того? И ради чего? Ради своей собственной шкуры, ошибки свои затереть? — Я не… Ну не должна была она быть в этой клетке. К тому же, на следующий день, её должны были… порезать уже окончательно. Я должен был что-то сделать. — А остальные животные — должны были запертыми остаться, смерть и мучения многих из них ты мог допустить? Для тебя она чем-то от других отличалась? А разрезы её предыдущие, её ты побои - сумел ты стерпеть? А браконьеры, те люди - по-твоему должны все были погибнуть? Так, получается? Я должен понять. — Нет, конечно! О чем ты!? Всё не так! Я не знал, что всё этим закончится! — Да что ты? Да неужели? По опыту своему, прям не мог предположить? То, о чем ты говоришь, либо лицемерие, либо беспросветная глупость — неосторожность, граничащая с явным слабоумием — и это ещё слабо сказано, браконьер. Грег достаёт сигарету из пиджака и в надежде, до последнего, руками трясущимися пытается её как-то зажечь. Но из палочки вылетает лишь пару искр, которые улетают В-НИ-КУ-ДА. Очевидно, если он не может сейчас даже поджечь несчастную сигарету, то какие-то заклятия для защиты он не может сотворить и подавно. — …Ведь это самое нечто, тобой освобождённое, в итоге заживо сожгло всех твоих подельников. Можно сказать, что ты также виноват и в смерти этих людей. Или для тебя они тоже уже были не люди? И по-твоему они заслужили такую смерть? — Э-это…не так! — Ты сам видел и наблюдал, как они горят заживо и в агонии бегают. В ушах будто вновь стоят истошные вопли людские, а перед глазами Грегори вновь всплывают тела с облезающей пузырящейся кожей, а затем и вовсе рассыпающиеся в прах скелеты – всё прямо как из его кошмаров. — Я… Я пытался всё это как-то остановить… — В итоге, ты пожертвовал дюжиной людей, чтобы освободить каких-то животных. К тому же, тебе не приходило в голову, что, может, сейчас та тварь на свободе и опять убивает кого-то? Из-за тебя, — пальцем на виновного указали, — Вот чем может закончится твоя неопределённость, рыхлость и мягкость, браконьер. Твоя “нежестокость”. Отвечающий уже совсем склонил свою голову, ему нечего было на это сказать. — А теперь, ты опять пожертвовал человеческой жизнью, жизнью той девушки, чтобы спасти свою шкуру. — Я же тебя вытаскивал!.. К тому же, её уже невозможно было спасти - мы бы сами там и погибли! — Опять сплошные отговорки, браконьер. Ты даже не попытался. А ведь ты ещё смел помыслить когда-то детей заводить. Хотел стать для кого-то примером!?.. Может, лишь к лучшему, что такие как ты плодиться не могут. — Я… я… — Если ты настолько долго ходил под личиной чужой, что это уже действительно стало частью тебя — то, может, ты теперь просто животное, которое просто убивает животных других? Ведь нет у тебя другого звания после всего, что ты сделал. И если Глава действительно была права насчёт здешних мужчин и их наказания, может, и тебе надо было дать съесть то мясо, в таверне? И тогда бы ты тоже висел разделанный на этой стене вместе со всеми — закономерно, это было бы самое место для такого как ты. Ведь ты так хорошо поработал, что определённо заслужил такой свой конец. Служившее животное. Наконец, лезвие неумолимо занеслось над Маклаггеном — над тем, кто уже сам сидел в каком-то смирении, будто бы уже давным давно готовился к такому исходу. — Так что скажешь ты напоследок — признаёшь ли ты, что та тварь — действительно была лишь ошибкой твоей? Направленное на Маклаггена лезвие будто бы стало стремительно накаляться — словно то самое нечто опять предстало перед Грегом, на землю его в ярости повалив, готовое уничтожить его вместе со всеми. — Я просто… Надеялся, верил, что всё обернётся не так. Может быть просто жил с мыслью, надеждой и верой, что хорошо влияя ты на других, то и сам становишься чуточку лучше. Нечто действительно уже пасть раскрыло свою, Протянуло когти вместе с лезвием к горлу. Но в следующий момент оно просто исчезло, Будто и не было того никогда. Нечто ушло А вот лезвие… Осталось. — Хах… Но в конце концов, сколько бы я не отнекивался, может, я действительно это всё заслужил… И, видимо, просто откладывал в долгий ящик. Всячески жалко пытаясь с этим как-то смириться. Сильно сжалась рука с лезвием, будто действуя из последних прибывших сил супротив инструменту. — Я услышал тебя, - Грег поднял с надеждой глаза, - теперь я решил, - напарник руку наконец вперед протянул, а здоровяк радостно ему сразу навстречу, - и увы, на этот раз тебе уже не спастись, браконьер. Что-то по шее Грегори полоснуло. Судорожно прижав руку к горлу, тот ощущает, как струйка крови бежит за шиворот. Грегори Маклагген падает на пол. — А я тем временем выйду отсюда - и буду дальше судейство вершить. ___________ — ВЫ СДЕЛАЛИ — ЧТО!?? Яростно оскалившись, слушательница в остервенении бросается на стол. — Мисс Райт, хватит опять орать и присядьте. Девушка хлопает глазами – и стреляет взглядом туда сюда, с блокнота на профессора. — …Я ведь даже ещё не начинал опять вести свой рассказ. Взгляд Райт цепляется за последние записи сломанного пера — текст был написан совсем уже отрывисто и беспорядочно, разбросан весь по странице. А последние слова так и вовсе будто были выписаны… Чьей-то кровью? С огромной кляксой посередине листа, словно прямо на моменте, когда и сломалось предыдущее, её собственное перо. Она закономерно переводит опять разозленный взгляд на лезвие. “Что ты с ним сделал!!?"

А чего это ты так переживаешь?

“СУКА, ОТВЕЧАЙ!”

Аааа… ты же ещё переняла от того браконьера какие-то повадки…

Что, так понравился?

Ты решила примерить и его на себя,

Его роль,

Да не просто примерить, а даже взять за пример.

Что, его поступок так на тебе отпечатался?

Но он же такой же мучитель.

Мисс Райт ещё крепче прижимает к себе трухлявый замок – один из своего хламья драгоценного. “Я… Я не понимаю. Я-я вообще не помню такого. Ты говоришь опять о ком-то другом. Это не я... Но хотя... Я не помню... Не я... А может... Нет, я не помню! Нет, я не!...” Вокруг опять будто начали оплавляться в стекле множество поминальных свечей.

Так может, и с твоей стороны было ошибкой его отпустить?

Ни о чем не жалеешь? Ты же так от него в том числе настрадалась.

А ведь может… для него ты была лишь ошибкой?

Как и являлась вообще вся твоя жизнь?

“...”

Чего молчишь? Ведь с сокамерниками общаться тебе было всегда веселей,

даже если в клетке твоей никого и не было из живых.

Только предметы.

“Сколько же владельцев у тебя было?.. Для чего ты всё это делаешь!?”

Только то,

что пользу лишь приносило, всегда я резал людей,

И мужчин, и женщин — я не предрассудителен.

И даже резал ещё нерожденных детей,

И за это всё меня лишь благодарили.

Она ещё раз испуганно посмотрела на дверь, куда вылетела недавно освободившаяся моль через её женские ноги и ворот мужской. “Ты сошёл напрочь с ума!.. Ты сбрендил! Ты вообще не понимаешь, что ты творишь?!” Но лезвие лишь насмешливо блеснуло в ответ, в темноте. ___________ Грегори разжимает глаза. Сразу инстинктивно и судорожно хватаясь за горло, он хлопает себя туда-сюда по толстой шее – но крови на ладони не оказывается. … Хотя остаточное прикосновение от лезвия все ещё ощущалось на шее. Здоровяк оглядывается – Шарп всё ещё на корточках впереди у трупа самца, спиной к самому Грегу. И всё бы ничего, однако… сигарета была всё ещё у него в зубах. “Что за х…!?” — закономерно проносится в голове у здоровяка. Бугай осторожно поднимается с пола. Он опять задрожал, когда увидел, как младший в кишках всё копается. Так. Так… Так кто же сейчас перед ним? Всё почудилось, может? — Скажи-ка мне вот что… — начинает здоровяк прощупывать осторожно, — мы же должны карту найти и уйти – что ещё ты здесь хочешь узнать? Куда ты тут рвешься, ну зачем ты здесь встрял? — Как это "зачем"? Если мы успешно это дело раскроем – нас ждёт награда, почести. Премия! Да и кроме того, загадку раскрыть. А может быть даже, продвижение по службе получим. — Продвижение... По службе?.. — спрашивает человек, которого давно это уже не интересовало после таких-то вот дел, — так ты здесь ради корысти, собственные мозги развлекать, ради собственной выгоды, цели?... — Ну конечно. А что? Может, до главы мракоборцев дойду, это же так важно, почетно, ответственно, все же мной будут гордиться, а ещё лучше, будут бояться, — он нос свой задрал, — а если подвернется мне шанс министром вдруг стать.... Вот чёрт. И хоть подопечный вдруг явно уж залупился в амбициях и точно носом поскреб потолок — Грег всё же подумал, что с таким устремлением, талантом, тот мог, явно мог. К его устрашенью. — …Да, конечно, будет много мороки, Бумажественной проволоки, Но зато не перед кем больше не будет никаких отчетов, и тряски, и выслуги лет. Не надо будет больше как собака вниманья искать И прыгать на задних ногах ради жалкой подачки, И пытаться кому-то что-то там доказать. Можно будет раздавать всем приказы, И самому всех держать под контролем, в узде, Чтобы было поменьше проблем. Ведь неужели тебе самому не надоело бывать Лишь инструментом? Министерства, или кого-то ещё – неважно, кого. Грег оглянулся вокруг, примерно вспоминая, что так зельеварша всё говорила - не нужно было быть семь пядей во лбу, чтобы понять, к чему такой человек может все привести - вокруг было наглядное пособие из раскуроченных трупов. А если ещё прибавить вышесказанное, с самого начала, почудилось—нет, но когда мысли подопечного будто шли опять тем же путем…

И слыша его речи вот эти,

Разве ты не боишься повторения ошибки своей?

Ведь ты же считаешь ту прошлую – лишь ошибкой?..

Руки Грегори пробили судороги – по всему телу путами распространившись. Сердце с тяжестью застучало. А ноги опять ватные стали. Совсем.

И пойдёт потом вычищать все отделы и улицы

Вот от таких же как ты.

Если такой так называемый человек

Дойдет до министра,

Да ежели даже до главы мракоборцев,

То только представь

ЭТО к чему приведет.

Ты же помнишь, чем в прошлый раз кончилась твоя “нежестокость”.

Отпуск всего на авось?

И понял наш Грегори, бравый солдат, И горе–”отец”, у которого не было детей никогда, чтобы чётко понять, Может, действительно, нельзя быть мягким таким? Нужно быть жёстким. Закрыть глаза, сделать вид, что не было ничего, Отодвинуть на задний план, как муху иль фикси...

Увы, больше нельзя.

И он понял, что больше не сможет, себе не простит, Ещё одно чудовище Освободить. Ему просто этого не пережить. — Я должен узнать, раз высоко ты так метишь… Убрав бесполезную для него сейчас палочку, Грегори железно мог понадеяться лишь на свои кулаки, в которые тот столько раз мертвым хватом брал чью-то шею. На этот раз… Он не позволит себе ошибиться. Он сам себе не верил, что сейчас сделать он направлялся. Возможно, к самому дорогому, что у него было в жизни, почти вот вообще. — Ты точно лишь так понимаешь, зачем мы здесь? Может, вспомнишь? Может быть, ты здесь хотя бы ради кого-то? Посмотри на меня. Следователь наконец обернулся. Будто на прощанье, дрожащие руки с мясистыми пальцам за щеки его мягко взяли, а затем медленно, верно потянулись к его шее. Кисти неумолимо сомкнулись, Закапали на доски горькие слёзы мужские. Ведь напротив… _________________ …На собеседнице не было лица. — Мисс… Райт? Ему на мгновение даже показалось - что буквально не было, будто бы её лицо кто-то вдруг взял и отнял. И она уже даже не отвечала, что было совсем на неё не похоже. Она вся лишь опять дрожала, тряслась. Профессор сильно сжал брови. — А?... — звук она стула о камень услышала. Рассказчик уселся — нет, не как следователь через стол — а напротив неё, прямо рядом совсем. Ведь ему следовало продолжить ради… _________ — Так ради кого здесь, спрашиваешь? — говорит практически апатично и безэмоционально молодой человек собеседнику, что уже без лица, — что ж… С сомкнутыми руками на горле, тот добавляет отчего-то смиренно почти: — Похоже, на сей раз, мне видимо не отвертеться же, да?

Неужели нашёл? Или же…

— Возможно, я был ранее не до конца честен с тобой… __________ И будто бы следователь в кои-то веки сам дверь свою приоткрывает, а не чьё-то насильно полотно он толкает. Хотя может, просто опять заманивает?.. Но куда?.. Собеседницу пальцем слегка приманив, и затем к губам его осторожно прижав — значит, здесь надо быть очень тихим и аккуратным. В комнате некая пара людей за инструментом ютилась: вместе на пианино играли. И склянки-бутылочки переливали. Женщина на стуле сидела, И локоны её были также темны И слегка завивались к концам, Прямо как у мальчика рядом, Что порой посматривал как женские костяшки Стучали звонко по клавишам. — Что случилось малыш? Почему не играешь? — Нет настроенья… Точнее, что-то я задумался, видимо. — Хах, а давай, кто свою партию быстрее сыграет? Наперегонки? — Это как-то глупо, — говорит ей ворчливый мальчишка, — Хотя… Конечно, давай, я тебе так просто не проиграю! Десятки рядов склянок стояли в строгом порядке, но заполняли собой почти комнату всю. Вокруг все было вылизано, ни единой пылинки. И всё же на коленях кошка сидела — правда, побритая, предусмотрительно (это был явно не сфинкс). — ….А знаешь, я бы хотел играть с тобой так каждый день. — Мой милый, но… Отец же запрещает тебе сюда часто ходить. Музыка прерывается — играющая сильно кашляет. Мальчик оборачивается, будто боится, что разъярённый отец вот-вот войдёт в двери и рявкнет-пошлет его прочь, а может даже влепит затрещину… унося на руках маму обратно в кровать. Ведь так уже было, и даже не раз. — Я его ненавижу. Женщина с темными локонами замерла. Она расстроилась очень и грустно опустила глаза. — …ты не злись на него - он просто не хочет, чтобы ты меня видел такой. — Да чтоб его… — Ну что ты, мой маленький котелок, не руби с горяча. Ведь прежде чем успеешь дров наломать, ты вспоминай, у всех твоих действий и слов есть последствия. И у каждого есть причины свои делать так, не иначе. А если подумать, понять – не так сложно их всех разгадать. Ведь люди — они как варево или зелья. Или бульон! Состоят из множества частей-составляющих, замешанных вместе в разных весах — что друг на друга влияют, и порой при взаимодействии очень сильно бурлят. — Как это до смерти скучно… — Да неужели? А ну-ка попробуй смешать это сам! Та даёт мальчику в руки несколько склянок и ингредиентов, что использовались для её бесчисленных снадобий. Как же просто с ней было. Или с ним, но вот только тогда?.. — Смотри, у меня получилось! Может, это лекарство то самое? Весь светящийся, радостный бадягу свою ей протягивает. Заискрившись блеском, что разбежался по множеству стеклышек, от малых до самых больших. Та делает вид, что отпивает немного. — Ах, как вкусно! Ты такой молодец! — (Ну никак нельзя мне окочуриться раньше срока, прости) — извиняется она шёпетом в сторону перед растением, выливая бадягу в цветок. Тот загибается тут же, чернеет. Иссох. — Ах-ха-ха, — виновато потеет, это был последний любимый гибискус живой. Оборачивается. Мальчик скептически смотрит. — Мама, вообще-то, тебе стоило мне правду сказать — а иначе кому-то по незнанью мог ещё яду дать. Ай-яй-яй, так делать нельзя. У вранья есть последствия. — Ха-ха-хах, похоже, ты прав, - опять виновато та говорит, - хотя, иногда меня пугают твои зеркальные нейроны… Но пойми, мне же так не хотелось расстроить тебя. — ...Так я такой же, как ты? — Мой дорогой, может, ты и похож на меня - но только отчасти. Люди вообще свойство имеют друг на друга влиять, тебя становиться частичкой. Но знай — точно также ты сам можешь влиять на людей. Ведь ты — она пальчиком ему показала на грудь, — это ты, нет такого другого. Тем более, порой я и правда диву даюсь, в кого ты такой. — ...Вредный, я знаю, ты бы хотела сказать. Она рассмеялась. — Но запомни вот что – сколько бы людей на тебя не влияло, лишь тебе порой только решать, какой выбор стоит принять. Вновь на остатки бадяги та посмотрела: — ...Ведь тебе придётся быть осторожным: пропорции не соблюдая, даже лекарство спасительное может стать горьким ядом. А метроном будто всё отсчитывал в такт Чьи-то последние дни: Травы колышутся, терновые ветки снуют, И ласково по рукам ей проходят, В то же время остротами уже так закололи, Но в объятия всё равно свои принимают, Ведь она теперь среди них. — Но этого же в нотах нет — да и не было никогда. Что ты поешь? — Ничего, вроде как… не знаю. Будто бы где-то когда-то очень пытаюсь подобрать я слова. — Ну, слова подбирать действительно важно. — В том сне, я будто с каким-то ножом поменялся местами - я был словно им, но ничего сам не мог сделать, даже сказать. И там была женщина — доведенная... мной до состояния, напоминающее прямо твоё. Я хотел бы там словно кричать, но у меня будто не было рта. Что бы сделала ты? — Что ж, наверное… Вот прямо как сейчас говоришь — сам с собой или с кем-то другим — пытался хотя бы что-то сказать или сделать через свое отражение, через свой материал. — Эээ… Очевидно, вот сейчас для мальца это было уже сложновато. Запутался тот. Но тут, будто бы на прощанье, скелет, обтянутый кожей, своими костлявыми пальцами за щеки его мягко взял. А длинные волосы, с проплешинами на черепе, нежно мальчику опустились на плечи. Мальчик задрожал. — Мой милый, скажи, ты… Боишься меня? — Нет, конечно, с чего? Ты для меня самая лучшая и красивая, я тебя очень люблю. Я только боюсь, что ты уйдёшь от меня. Та опять застыла на миг — будто боролась, пытаясь остатками лица не поплыть — и тепло улыбнувшись, прижала в объятии мальчишку к себе. — Ты такой молодец, я тебя тоже очень люблю, милый, больше всех. Тот прильнул к костлявой груди и послушал её дыханье родное — где легкие, связки печальными волками выли — и с каждой с ней встречей всё сильней и истошней. — Прости меня, а ведь я столько тебе хотела сказать. Но в такие сжатые сроки у меня только и получается тебе сыпать пословицами да поговорками. — Что-то вроде, “попил водицы, дай и девице”? И правда, звучит как глупость какая. — Ну вот видишь — ты сам уже знаешь всё лучше меня. Смеется. И кашляет сильно. — ...Что значит “в сжатые сроки”? Разве ты не поправишься? — Конечно, поправлюсь, малыш. И не брошу тебя никогда. И так эти двое находились в объятиях, пока фонарь в этой комнате, уже еле мерцающий, увы, наконец, не потух. . . . — Она меня обманула. Это было враньё. Я её никогда не прощу. В глазах который день отпечатком стоял её иссохшийся труп. Даже взять её за руку всё не помогало - труп, как обычно, почему-то всё никак не вставал его в ответ обнимать. — Я же мог что-то сделать, - сломленным голосом мальчишка твердит в пустоту. — Бестолочь, ничего ты не мог. Постарайся сконцентрироваться на сонате, сказала. Все зеркала дома теперь закрывает вуаль - ни в одно не взглянуть в этом зале. Где-то там, за тканью, кто-то начинает хныкать и плакать. — Ты свои сопли утри-ка, мозгляк, и сыграй со-ми-ля. Хорошие воспоминания о пианине и маме вдруг стали стираться - заменяться вот этим, мерзким супом с дерьмом, из рта бабкиного. — Мужчинам не пристало слюней распускать! Бьет его линейкой с размаху. — Отцу тебя я не сдам, но чтобы такого я больше не видела! Он сказал, что ты должен быть сильным, а ты что такое!? — … — ...Какое позорище. Лучше завари мне хоть чай — или это ты тоже не можешь? Это было нечестно. Несправедливо. А посему… Справедливость должна была восторжествовать. Он поднял глаза, Знакомая склянка ну очень удачно рядом стояла, Натянувшаяся улыбка до ушей затрещала, Прорезались под глазами ещё темней синяки, Бритая кошка зашипела под стулом, Яда бабуле он подлил в брекфаст ти. А та, не заметив, лишь слегка отхлебнула — Нездорово выпучились у бабули глаза, Капилляры надулись от крови, Кожа посинела и ещё больше иссохлась — Так даже было красиво почти! А как грациозно она побежала, На пол роняя все свои палки, Хватаясь за рот, где вместе с блевотиной Все зубы начали вылезать один за другим, За косяк наконец-то хватаясь и скрываясь за дверцой для дам. Наконец-то было приятно взяться за клавиши и мелодию уже свою заиграть. — Концентрации этой, — он взял нижний аккорд, — недостаточно, чтобы бабулю убить, — из туалета, из всех щелей там явно лило, — но скорее всего, от подопытной я буду свободен весь оставшийся день. Неделю. Иль две. Заодно и проверю, насколько взяло. На будущее — дозировку примерить. А на душе его стало чуточку легче - ладно, даже значительно. Продолжил он методично: — Правда, зная бабулю свою, впредь надобно мне научиться и за своими чашками тоже следить… такие последствия, правильно, мама?.. — в верхний регистр он перескочил и движенья свои немного смягчил, — или всё-таки скажешь, что я переборщил?.. Наконец, взяв уже партию мамы и сам себе доиграв, грустно крышку закрыл. ______________ — Такой ответ тебя устроит? — а вспомнить это уже надо было, к сожалению, ради хотя бы человека напротив, — А то ты что-то совсем размяк и раски… Не успел тот закончить, как его за хватают за шиворот. Маклагген на него посмотрел — злостно за шиворот мальца двумя руками поднял – да с такой силой, что тело подопечного повисло над полом. Может, действительно, затрещину нужно просто влепить? Он уже рукой замахнулся с разлёту. — Что ты!?... . . . Он обнял его очень крепко. Очень-очень. . . . Нежно за голову его взял, другой рукой за грудину, Да так, что обратно с младшим на колени упал. Продолжая обнимать накрепко самое дорогое. И уткнувшись в его ворот, чтобы тот не видел лица – (Хотя всем огромным объемом качался и всхлипывал, с руками подрагивающими) И соплями по воротнику тому только возил. . Сам уже не понимая, что было сильней Желание младшего всё утешить, обнять — Или утешить себя самого. . . . — Ты… Меня… Разда-вишь…Сей-час… — но тот не хотел отпускать. Хотя его руки сами невольно в ответ потянулись к неотпускающему. В тот же момент – будто бы сильно что-то грудину прожгло, весьма недовольно — заставляя тут же резко отпрянуть в стороны этих двоих. Шарп быстро достает из нагрудного кармана скальпель - горячий, скотина, пальцы чуть не обжог! — платочком за него ухватился. Однако… помимо жжения в сердце, вдобавок Шарп помассировал затрещавшую голову: было такое ощущение, будто кто-то скребанул скальпелем по мозгам, левой его половине. А почти потухший на палочке свет, промигавшись, начал пока хоть как-то снова светить. Грегори сам будто очнулся. Хотя… Задушить, пускай и оборотную пародию на маленькую девочку, он просто никогда бы не смог. Наверное. Он не хотел думать об этом. И хоть пальцы ещё продолжали трястись – он взял себя в руки. Словно напротив, труп самца со стены, на мгновенье открыл пустые глазницы. — Ха?.. Нет, вроде веки также закрыты. Они же зашиты. Показалось, похоже. Утерев слизь с лица, Грег просто встал и подал подопечному лапу, уставше и ласково, но старательно непринужденно сказав ему: — Давай, поднимайся. Нужно вставать. Пошли уже вместе скорее домой. ____________ — Меня сейчас просто стошнит. — Я смотрю, вы вернулись. Опять. Закинув ногу на ногу, слушательница упрямо скрестила руки на груди. Состроила в отвращении рожу. — Только не говори, что ты просто завидуешь, — ей стол говорит. Не хотелось ей этого признавать, но внутри было странное облегчение. Ей будто вернули под пяты некий базис или фундамент, хоть и крайне шаткий. Хотя, может, следователь напарника опять обманул?... Ну явно Ведь такого идиота обманет даже ребенок. — ...Но похоже он и был в этом весь, – и хоть та и нахмурилась, в отрицании будто, на лицо всё равно отчего вдруг эта улыбка пролезла… радушная, тёплая. Собеседник опять зацепился удивленным, но подозрительным взглядом — что-то едко опять его кольнуло внутри. — Ваш друг он был... — Каким это? Осёкшись, последние черты она срочно стёрла с лица – а то тут же раскроют. — Исключительно судя по вашему рассказу, я, честно говоря, даже не знаю, кто из него был хуёвее: мракоборец али браконьер. Шарп мрачно на неё посмотрел. — И о бедный мальчишка из рассказа! О нет, били его, видите ли, линейкой! Как, наверное, больно, о бедный! — грубость и желчь, злоба и зависть опять,— несчастный мальчишка из богатой семьи! — …Вам обязательно грязью всё надо облить? Похоже, не было в ней той красоты. Возможно, это просто ему опять очень хотелось видеть того, Чего и вовсе не было никогда и в помине. — Неужели… вот вы в этом вся? Хотя… может это и к лучшему, что не увидит?..

Ведь это же так неприятно, нестерпимо,

Приносит лишь кучу проблем.

Что этого не хочется видеть, даже в упор,

Больше ни у кого.

А мисс Райт действительно ещё столько хотелось сказать — может, про маму-терпилу и кое-что про отца!... Открыла даже свой рот та снова почти, как видит, Что собеседник отворачивается, нет не в злости, А в глубоком в ней разочаровании и даже тоске. “Н-нет!.. Не надо!... Н-не смейте делать такое лицо!..“ Заскорузлое чувство — вообще что это — вина?.. — Ну вот видишь, что ты натворила, не стыдно тебе? Давай исправляй, – говорит ей вдруг стол, — Как жаль, что ты привыкла исправлять и касаться только вещей. — Как исправлять? Как в таких случаях с этими живыми мешками вообще говорить? — Просто спроси вопросы, которые действительно тебя волнуют, – говорит ей прижатый к грудине замок. Робко и неумело попыталась та вспомнить странные слова из рассказа, что мыслью и словом, на язык с непривычки очень плохо ложились. — Так он… он любил её? — Простите? Вы о ком? — Ваш отец – любил ли он вашу мать? Собеседник и вовсе испортился будто лицом. — …Не знаю, кого он там вообще любил — и способен ли был в принципе, Но с тех пор как мать заболела, его и без того мерзкий характер становился все хуже и хуже. А после её смерти он вообще стал невыносимым — слава богу, что торчал тот на работе все время. Эзоп Шарп зашаркал обратно к рабочему столу. — Будто вовсе не хотел меня видеть в глаза — словно я ему был и не нужен. Видите ли, как это ему решать людские вопросы, если кто-то из окружения ближайшего постоянно его дергал и отвлекал, будто помеха или проблема. Лучше бы вообще никогда семью не заводил — да и завёл-то сначала скорее всего из-за этих долбаных Обязательств аристократских и служебных чинов. Она не ослышалась? Или кто-то ещё здесь, в этой комнате, жалел о своём существовании? — Ей… ей было больно? — Матерью занимались лучшие специалисты со всей страны, мисс Райт. Её пичкали таким количеством обезболивающих, что она скорее всего не почувствовала боли даже если бы её вдруг решили резать на части живой. — Резать на части? — она была в замешательстве, но соединить два близких события было очень просто, — без боли?... — ...Но, к сожаленью, даже лучшие лекари не сумели справиться с её хворью. Но хоть телом она и разложилась, но ум её был светлым и острым до самого конца. Ум, который она, к сожалению, так и не смогла как следует проявить за свою короткую жизнь. Грузно усевшись в кресло опять, тот добавил: — Схватить в течение жизни какую-то хворь, чтобы телом ослабнуть… это видимо, у нас неудача семейная, – уставше и грустно тот улыбнулся, постучав по ноге — но предательски губы сразу дернулись вниз. – И всё же, Умереть спокойно, никому при этом не навредив… Вашей матери действительно повезло — это настоящая роскошь, Которую не каждый из нас себе может позволить. — Никому… не навредив? Так вот как вы считаете значит.

Вот как она считает.

— И интересное для вас понятие… роскоши. Тот сощурился. — Вы так говорите, будто бы сами очень хотели, — он странно и томно посмотрел на сжавшееся женское тело, — Могу обслужить вас хоть прямо сейчас. Запасов хватит хоть на акромантула, да хоть на кентавра. Буду нежен и аккуратен. Хотите? — Я... Я-я... Даже... — зардела, — я-я… Всё это… М-мне? От привычных ежедневных болей Внутренние органы стали жадно стенать. И хоть с уже ровными швами на шрамах, что был каждый кривым, Перед ним, на инстинкте, зажаждало тело послушно лежать, И потакать его воле-желаньям абсолютно… любым. (Ради дозировки-другой) “Соберись! Возьми себя в руки!” — Вы лучше сами скажите… А вы уверены, что у вас вообще бабуля была? — В каком это смысле? Конечно, была. — Ну, знаете… память штука-вещь такая… особенно детская… То есть, мелкий гадёныш мог выдумать всякое. А ещё, в таком стрессе, можно вообще просто выдумать… собеседника. Да и память может в таких случаях избирательно замениться. Или исчезнуть вообще. Чтобы носителя, хоть уже и без памяти, но сохранить. Шарп с лезвием внимательно на мисс Райт посмотрели. Очень внимательно. А затем друг на друга. — Уж лучше злодейку внутри себя стоит выдумать и взрастить И с ней потягаться, Чем на стул встать и вздёрнуться, Правда, для такого надо сначала слегка подрасти. Поэтому в случае мальчишки, если б тот просто один сидел в пустоте, без присмотра и без отца… В таком случае, вероятность того, чтобы он сам выпил яду стремилась бы к... — Вероятность!?.. Что за бред вы опять несете? Вам лишь бы в лекцию воды побольше налить, как всегда с учениками, — у собеседника понеслось раздражение сильное, — Хватит меня в свои дебри опять заводить! Опять в ваш хаос! Я уже сам не понимаю свой же нити повествования! Профессор теории магии, коллега-напарник, наставник, или даже будучи просто Женщиной, Все эти статусы, все эти звания Будто о людях других, Лишние, ненужные для допроса воспоминания, Она будто, как назло, этим своим существованием Из него стала тягать. Она словно была похожа на всех, И ни на кого одновременно Так кто же она?.. С этой женщиной Он был будто в пекле из собственной печи Через все это заново проходить. А вернуться в ту комнату, хоть и ради кого-то Вообще стоило ему очень серьёзных потерь.

Вот теперь тебя даже ещё проще колоть.

Это было просто мучением. Его уже не просто тыкали, а по сердцу резали словно ножом, Естественно ещё большим эхом боли в конечности отзываясь. Он же ей, чёрт возьми, набрешил с три короба, с наглости: Не было никаких огромных запасов седативных Если они вообще ещё где-то были. — КХА! — согнувшись напополам над рабочим столом, изможденный, за столешницу вцепившись ногтями, со льющимся потом рекой, сильно стукнув себя по грудине, словно просто барахлящую внутри вещь, Эзоп Шарп сам уже недвусмысленно на лезвие всё глядел. Но взгляд зельевара отвёл проплывающий мимо Кровавый Барон. Странное дело, если было так подумать… Никто за весь вечер их так не отвлек, не постучался и не прервал — ну учителя, ни уборщики, ни ученики. Особенно ученики. Будто всё это время были только призраки да воспоминанья. ...Но в одном мисс Райт была точно права: От всего этого уже просто тошнит. Эта женщина, помеха, проблема, это ходячее напоминанье, Уже так хочется, чтобы она просто ушла. Может, таки выпереть самому её за порог? Или... влепить женщине просто пощёчину?... Она и сама уйдёт за дверь, в темноту, хоть в лес, хоть неизвестно куда.

Но джентльмены же женщин не бьют,

Если только детей.

А с женщиной нужно сразу к делу — проткнуть и порезать.

Она же точно вообще здесь… была? Точно существовала? А если её действительно ткнуть чем-то острым — польется вообще из неё хоть какая-то кровь?.. Есть там внутри её что-то вообще?.. Уже безумный взгляд он на мисс Райт повернул. Да, может быть, где-то далеко за всей этой своей грязью, Рут Райт действительно и прониклась некоторым сочувствием к Эзопу Шарпу. Возможно. Но когда её взгляд напряжённый встретился со взглядом зельевара очумелым, А затем опять упал на высушенное чучело кошки… Она молилась и точно надеялась искренне, Что из дражайшей маменьки, почившей, чучело он всё же не делал…?

Всё лишь пойдет тем же путем,

Что я тебе тогда и показал.

Ведь как было сказано выше Следователь очень легко мог напарника своего надурить, Ловко нажав на его слабые точки. _________ …Пытался отогнать от себя всё же эти мысли Маклагген, пока подавал подопечному руку. В замешательстве и раздумьях, последний всё же крепко взялся и встал. “Вот чёрт! Он опять поднёс лезвие!” — Грег машинально за горло схватился. С протянутым скальпелем, Шарп поджигает ему табачок оставшимся горячим кончиком лезвия, что ранее будто почти не расплавилось от чьей-то руки (там даже отпечатки яркие женские остались), но что тут же остывает — и убирает обратно в карман. Без слов, методично, очищает остатки блевотины с одежды, отходит. Курит. Много Грегори курит. Пыхтит. Всё поглубже затягивается. Провожает подопечного взглядом, пока возвращается в трупе копаться. И всё же на чучела на полках Грег опять посмотрел. — Только не говори мне, что с тех пор обиду на женщин ты и начал копить, — но, к своему сожалению-терзаньям, Грегори начал узнавать подопечного слишком уж хорошо, — и что женщина в твоем вкусе только если та при смерти... Маклагген опять сглотнул. — ... Либо если она умерла. Зельевар развернулся. Вспотел. — Что за вздор, что за чушь ты несешь? — следователь нервно вдруг засмеялся, будто чуть подсвихнувшись. Хотя, как оказалось, он начал уже очень давно, — я же всё-таки служитель закона. — ….Я вообще-то шутил, что ты напрягся-то так, — напарника это как раз и пугало. Продолжает дымить – и сквозь облако будто видит — два человека лежат на полу. Один придушенный, а другой со вспоротой глоткой, с печали наверное. . . . Он разжимает-сжимает глаза, сцена вместе с дымом будто бы растворяется. Судорожно сигарету он тушит. Не хочет он больше курить. Он ещё тысячу раз подумает, не совершил ли он тогда ошибку очередную — да и ошибку ли. “Но уж решил, как решил…” Но было ясно одно: из этого чёртового места надо было нахуй скорее валить. — Я тут выяснил кое-что, в трупе квинтолапа копаясь, — но подопечный что-то валить не собирался никак, очень стараясь сделать вид, как не уразумел, что напарник пытался с ним сделать. Честно говоря, он и сам бы хотел это позабыть как страшный сон, – ты позволишь, я, наконец, возьму слог чуть посложнее? — Я вот сейчас не понял… Это что, был наезд?... Следователь набрал воздуха в лёгкие. — Судя по тому, что те… самцы могли питаться даже ядовитыми ягодами, а в их логове не было вообще каких либо остатков костей — в общем, переварить они могут абсолютно все что угодно. Возможно, это даже нужная и важная часть их рациона, так уж они устроены… теперь. — Эээ… ну и? — Судя по расположению катетеров и по состоянию органов, – следователь указал на торчащие трубки, — Из самцов добывали кислоту, точнее из их поджелудочной. Глава проводила стимуляцию органов и магическим образом поддерживала в них жизнь до самого конца, насколько могла. Она дожимала их досуха. На стене. Ещё будучи живыми. Скорее всего, когда в клетке из них было уже ничего не достать, обычными способами и прямой магией. — Катетер? Знакомое слово… я вон, тоже знающий, видишь? Но это ж просто ад какой-то… Бесчеловечно! — Примерно также часто работают и браконьеры, правда животные подыхают у них гораздо быстрее. И в больших мученьях. Ведь обезболивающие тратить на каких-то там тварей им просто не выгодно. Молчание. Те многозначительно, с подозрением на друг друга покосились. Опять вязкое неловкое молчание. — …Но здесь всё более качественнее и изящнее. Надо отдать ей должное, это просто великолепная работа. В смысле, посмотри какие чистые срезы, аккуратные швы, настоящее искусство! Будто знания не одного человека здесь включены. Да и вообще все здесь очень порядочно, рассортировано весьма кропотливо, все важные ингредиенты стерильно закатаны - она явно знает своё дело. — Ты же ведь не услышишь сейчас, даже если я скажу, что подумываю всё-таки прикончить тебя, да?… — …Причем, кислота скорее всего должна быть довольно мощная по своим свойствам. Возможно, Глава как раз приказала скормить им некоторые куски отравленного трупа, дабы таким способом ещё больше увеличить секрецию у этих существ. — “Некоторые” куски? Это что вообще значит? — Об этом чуть позже, должен кое-что проверить. Ведь если кислоту добывали, причем у всех особей здесь присутствующих, это значит…. Шарп оглянулся. Назрдит. — ...что где-то здесь есть и её запасы, — лучезарно заключил следователь. В одном из углов стояла небольшая приставная лестница. Взобравшись по ней, Шарп внимательно рассматривает потолок. — Ага! — взмахом палочки тот обнажает антресольный чердак, который теперь ещё больше увеличивает высоту помещения. Пройдясь по запасам, тот с любопытством открывает некоторые котлы, обтянутые изнутри пленкой из органов, и возвращается обратно, опять набирая воздух в лёгкие. — Я так понимаю, ты ещё не закончил… — Это очень редкий ингредиент, что годится как для ядов, так и для лекарств, так и для множества зелий. И скорее всего, так как квинтолапы — эндемики, ингредиент и расходится по торговцам всегда из одного единственного источника — отсюда. Так или иначе, теперь понятно, как она обеспечивала весь остров и на продаже чего выживала деревня. Естественно, об объекте торговли нам до этого частично наврали, говоря, что это лишь яд. С натянутой улыбкой, как на представлении, тот подходит к ещё одним банкам. — А теперь к “некоторым кускам”, о которых ты спрашивал. Узнаешь, что это? В банке с жидкостью плавал кусок туловища с грудью. — Да, я знаю, что это — ты опять в очередной женщине копаешься. — Во-первых, не очередной, а все в той же, что и в реке лежала отравленной — это она. Во-вторых, у меня к этому трупу есть ещё пара вопросов. В-третьих, это касается нашего дела — чтобы им тут и помочь, вообще-то. А в четвертых - ты сам чуть ли не каждом деле норовишь чьи-то ляжки потрогать - и это женатый-то человек! Хотя если так подумать, а может быть ты и самок лапал каких... Или что ты там делал тогда? Опять лихорадочно схватившись за горло, собеседника понесло: — Да чтобы самок!? Да я никогда!.. Ну, почти... Некоторых я бы никогда так уж точно, они были мне как… — Грег сам не понял, как продолжал оправдываться, — Хотя хуй поймешь порой, кто там, самки — не самки... Но человеческих — только если по долгу службы! И каждый раз сердце кровью обливается, чесслово! Но больше не буду, ни в жизнь, клянусь запястьем своим!.. — …Ты-то чего так с шутки напрягся? Опять осуждающе покосившись на друга, и рукой отмахиваясь от остатков душка такого навязчивого дыма, Шарп все же продолжает. — И всё-таки, почему отравление? — смотрит на голову и часть туловища в банках, что была когда-то официантки подругой, — Да, допустим, по какой-то причине она могла остров и делишки все сдать, из-за этого её решили убить, отравить, затем скормили конечности с ядом, чтоб те самцы дополнительно кислоту выделяли. Но почему только части, а не всё тело? Зачем ей этот трупа остаток — да ещё такого несвежего, вздутого — нужен у себя в лаборатории?.. Немного заметки Главы пролистав, блокнот с формулами что рядом с банкой лежал, Шарп опять всё раздумывал. — И вообще у нас с женой отношенья... Свободные... — пробурчал Маклагген всё о своём. — А она знает об этом? — следователь даже не отлепился от записей. — … — Возьми, пожалуйста, отсюда всякого. Мне нужно будет со всем ещё разобраться. — Что, и эмбрионов, да? — …Нет, их не надо. Грег взял какой-то саквояж, мягко погладив его по коже, чтоб тот не артачился — тот даже слегка заурчал — и начал сгребать всё без разбору, резко всё носом в отвращении выдыхая от вони и снадобий, которые вновь пробились без дыма. — …Знаешь, меня самого поначалу всегда воротило от запаха лекарств и зелий, — задумчиво, ненарочито и отстраненно как будто, говорит тот за книжкой с записями, — Но со временем они как-то сроднились со мной, ведь это то немногое, оставшееся, что я вообще могу о родителе вспомнить. И, честно говоря, я очень боюсь, Что на фоне этого места, этих запахов схожих и трупов, Моя память о ней просто заменится и померкнет. Поэтому я даже не зн… ЧТО ТЫ ТВОРИШЬ!?? Склянки Грегом сгружались в саквояж уже явно на похуй, ему точно хотелось поскорее уже с работы свалить – флаконы чуть ли не бились, в сумке те были уже в беспорядке полнейшем. — Ты же там всё побьешь! Надо рассортировать аккуратно! — О БОЖЕ! — вопит уже Здоровяк, пытаясь Шарпа не слушать, в нервах и суете кажется действительно что-то разбив. Последний, взинтившись, подбегает остервенело, вырывая все стекла и сумку. — Так, это должно быть в шестом отсеке, это в седьмом, а это... — до него постепенно мысль начала доходить, — а это должно быть…в третьем. Его осенило. — Послушай. А не окажешь мне честь — не поможешь? — Да я бы… Что ж, увы, но всегда. Ну и чем? — В том, что ты можешь лучше всего — здорово меня злить и раздражать. Грег сначала не сообразил, но затем те поняли друг друга без лишних слов. И двое пошли везде наводить беспорядок Что, Шарпа, конечно очень бесил, Но ведь будет не его одного. И вот, сотворяя этот новый бардак, Что в противоречии некоторое облегчение принёс, Шарп по пути опять натыкается На свежие капли слёзной эссенции, из греговских слизняков. Следователь глядит на них в отстранении: Ведь видеть их совсем не привык, Да и будто бы совсем не должны идти Такие жидкости из мужчины. — Какого лешего!? - среди горьких мужских каплей, среди влаги на паркете, будто вырос из темени от курева след, — Я же всегда просил тебя никогда не тушить так сигареты рядом с зельями, об пол! Ты же мог взорвать нас к чертям собачьим! Ты сдурел!? — Так я это... и не тушил об пол, — Грег показывает запястье со свежим следом от бычка, — И не ори на меня, пожалуйста. — Это не твоё?.. А чьё же тогда? Зельеварша бы здесь никогда не курила. Курево животным бы тоже не раздавала – секрецию испортила бы – да и она же не идиотка. Нагнувшись внимательнее посмотреть, следователь видит: Сигарета была брошена ненарочно, случайно — было видно по характеру следа, а также по черной дорожке, по которой сигарета и покатилась. Однако, глубина прожженной лунки была такой, будто сигарета упала с очень внушительной высоты. Медленно поднял следователь свою голову на второй потолок антресолей, что он же ранее и открыл. Посмотрел исподлобья на угол. Он взмахнул своей палочкой. Встав во весь рост, На министерских туфлях развернувшись На все триста шестьдесят Он видит: Помещение озарило мерцание следов. Они заискрились по всем плоскостям! Они были повсюду! На стенах, на полу и даже на потолке. Будто рождённые из этого Хаоса И Отрицания. И здесь. Тут. И там. И не было здесь никакой ведь ошибки! Кто-то был здесь, Кто-то существовал. Доказательством и были эти следы, отпечатки, Этот чей-то отголосок на предметах сквозь пространство и время. — Грег, тут был… И кто-то ещё. Но подошва совсем не местной однотипной женской обуви. Здесь был кто-то не из деревни. Точнее, даже двое. Да, вокруг озарились и другие следы, но всё же любопытнее был именно этот странный след дамский, что начинал свое шествие из окна, и в окно же под конец и уходил. И вот в какой-то момент пути своего, следы эти завели и запрятались прямо в тот самый темный угол на потолке, будто от кого-то притаившись. Шарп делает шаг очень широкий, как циркуля — размашистый, но осторожный — чтобы ни в коем случае еле заметные следы неизвестной не повредить. Наконец, его нога осторожно наступает в след зельеварши. Чья-то тень в углу тревожно делает вдох. Ещё один ход — ведьмин шаг он в точности опять повторяет, Будто сливаясь с ним. Та судорожно делает выдох. Мракоборец широко улыбнулся. Он осторожно двигается по направлению к выходу - всё по тем же следам зельеварским - и прямо у выхода сходит с них и оборачивается. Тень аккуратно из угла вылезает - и следы женские, пройдясь по потолку и по стенам, спускаются вниз, наконец. Они начинают ходить по всему чердаку, отпрыгивать, удивляться, бояться, суетиться и будто что-то искать. Следы, что достаточно долго, задумчиво ходили около уже давно пустующей клетки, то оборачиваясь на стену с трупами, то робко подходя к клетке опять. Эта тень так тоскливо провела своими пальцами по прутьям решетки, оставляя отпечатки, что Шарп невольно руку свою протянул, чтобы положить незнакомке ладонь на плечо. Но та, словно опомнившись, злостно дёрнувшись, быстро выскальзывает и идёт дальше чердак разорять и топтать. Следы, будто так же с кем-то умильно поссорились да подрались около рабочего стола. Отпечатки, что несколько склянок жадно забрали – теперь понятно, откуда порой были пустые места, для зельеварши нехарактерные. Пальцы, что в ящиках всё шуршали, и даже нашли рабочего стола тайничок – совсем неприметный. — Карта, кстати, — дамские пальчики её когда-то касались-вертели, — Что ж, тот кто её нашёл, был явно смышленым. Однако карту та не взяла — значит, у неё был другой способ как-то выбраться с острова... Следы, что особенно ярко и долго стояли, как вкопанные, около места, где ранее скальпель лежал. — Но если та неизвестная украла всякие склянки отсюда, почему она не забрала и серебряный скальпель, такой на вид дорогой? Он подошёл и будто склонился над этой тенью. Шарп опять скальпель достал — откинул платок — словно ярчайшие горячие отпечатки были на нём всё ещё — хотя этот странный феномен тут же потух, казавшись зрения лишь обманом. Проскользнул будто по плечам этой тени, прямо ей к рукам — вместе с ней её хват смоделировав, когда та судя по её руки оттиску болезненно повернула скальпель к своей же грудине. Он ниже к этой тени совсем наклонился — и готов был поклясться, что смог её волосы даже невольно вдохнуть. Но тень в испуге скальпель бросает - что вон, даже характерная вмятина от удара видна на столе - и отпрыгивает, отстраняется от этого места, пятится и убегает. А он, будто хватая за руку эту тень, вместе со следами начинает в танце кружится, А следы, стопы, подошвы, будто оголившиеся и засмущавшиеся перед кем-то, в непонимании, стыде и испуге, начинают спотыкаться, больше путаться и кружиться вместе с подошвами министерских туфлей, а может и тяжёлых сапог. Следы, что в спиралях и петлях, вели к такому неприметному ящику среди многих других таких же, что его б наверное никто никогда не заметил. “Если б только кто-то с ящиками не говорил” — подумал тот в шутку, кружась и наблюдая за этой чудной. Вот в этом она была вся. Почти. — Раз два три, Раз два три!.. И он так умиляется этой забаве, Что знакомится с кем-то таким глупым и наивным в пространстве, Что обо всем остальном забывает. Он всё шаг всё быстрее и ритм ускоряет, Будто пытается догнать, будто вот-вот и упустит! Словно сейчас они неумолимо исчезнут И бросят его — Давно оставленные кем-то следы. И уже с такой скоростью, Точно в соревновании, Уже просто в беге, На двух окрепших ногах в этой стезе, Будто если сейчас эти следы он не догонит, То не поймает и не настигнет их уже никогда. — Слушай, карта-то есть, так может ПОЙДЕМ!? Но он не может её отпустить, даже когда уже надо. — Погоди, здесь посерьёзней тайник!.. Таки до ящика неприметного докружившись, присев — он смотрит на ящик с новой дверцей чугунной — металл подпален вокруг. Вокруг того места, на дереве, полу, и фасадах — везде следы от пепла и смога, что въелись навсегда в зельеварческий лак — а рядом в щелях ящика лежали остатки и крошки трубы печной зельеварской, которую использовали будто как ограничитель, для фокусировки. Что ж это за температура была, что даже металл подпалила для очагов? И даже расплавила, рассыпала в прах, предыдущую дверцу ещё уничтожив. Но что же за дверцой?... И свет-огонек на древке замигал, А скальпель в кармане задребезжал, Будто почувствовали что-то уже знакомое ранее Или кого-то. На одно колено присев, рядом с тенью, Будто себя предлагая взамен, Он тянется левой рукой вперёд, почти еле коснувшись, он так хочет до неё дотянуться!.. — ПОСТОЙТЕ! – будто бросается вперед слушательница. Почти слившаяся с чердаком тень следователя медленно к ней повернулась. — ...Вы что-то хотели сказать? Одёргивается та резко назад. ____________________________________ — Ах.. Аа… У меня, кстати, есть одно предположение, почему лаборатория расположилась именно в этой части ратуши… — послышалось нескончаемое трещание. — Мисс Райт… — Ведь знаете, это вообще такая морока и странность обустраивать все такие опасные вещества в помещении из дерева, заниматься лакировкой, пропитками, гораздо проще помещение такого назначения обустраивать в каменном зале, вот например как у в... — Мисс Райт… — Я СДАМ ВАМ ЛЮБОГО, СДАМ ВСЕ ЯВКИ, ВСЁ ЧТО ХОТИТЕ, ТОЛЬКО СНОВА НЕ ПЫТАЙТЕ МЕНЯ! — Я, конечно, понимаю, что тут ещё о какой-то другой женщине речь, но зачем так сразу интерес-то терять? И прекратите всё время пытаться тянуть одеяло лишь на себя. — Что? — она опять глазами похлопала, засвистевшие в голове шестеренки повернули назад, — ах, о какой-то другой… — Прошу, я вас умоляю... Дайте мне с ней закончить. — Калека сам не понял и не заметил, как весь уже уставший и изможденный вконец, дышал тяжело, будто стофутку бежал. И сидел уже на колене больном, женских локонов почти что коснувшись, Застыл почти в миллиметре от сидящей напротив, С протянутой дрожащей левой рукой. — Закончить? С-с ней?..

А в чем дело?

Вон, он тоже на женщин уже

как на вещи лишь смотрит,

Как на исследований любопытный объект.

Ты же сама объективизацию лишь признаешь.

Так чего ж тебе не нравится вдруг?

“...”

А ты, моя дорогая, тот ещё лицемер!

Хотя, может в том дело,

Что он не способен узнать конкретный объект

среди других объектов и отпечатков,

Включая на самом же себе — на своей жалкой жизни никчемной,

Совсем в них запутавшись.

Такое, наверное, бесит изрядно, не правда ли?

“..!”

Но даже та для него наверняка

лишь увлечение мимолетное

И если только раскроет,

Расколет с азарта, из прихоти,

Потеряет к ней любой интерес.

И выкинет догнивать на помойку, обратно в тюрьму,

Просто как поломанную всеми забытую вещь.

Так или иначе, говоря нашим с тобой языком:

Та, что сейчас здесь, для него лишь бесхозная, бестолковая, некрасивая вещь,

Что затерялась среди других похожих вещей, для него покрасивше.

Будто нет тебя,

Пустое место ты для него.

Тебя он не видит, не хочет,

А я вот тебя - да,

Особенная ведь ты лишь для меня.

Если вы когда-нибудь слышали о женской ярости и ревности (да ещё к самой же себе), когда особь начинает колотить, и та чуть ли не дымится, то это были именно они. И только представьте, как в таком состоянии мисс Райт, которая будто уже была совсем не мисс Райт, тихонько говорит мужчине прямо в лицо: — Я передумала. Заканчивайте с ней. Скорее, что же дальше-то было? _____________________________________ — Совсем ёбу дал, — произносит Маклагген опять со слезами, видя как младший танцует вальс сам с собой на чердаке, со зрителями из трупов вокруг. Грегори уже хочет выйти за пределы этого помещения, этой двери, и уже у(с)покоиться наконец — он даже отщелкнул и приоткрыл ручку дверную — что-то снаружи его уже затягивало и приглашало обратно, может быть даже к жене, и к своим старикам в том числе. Но чего младший застрял, что ему ещё, блять, было нужно!?.. Но его осеняет, почему здесь оставлено было столько следов. Очевидно же!... И вот кто был настоящим здесь идиотом, Вот в чьей голове сейчас лишь женщины были, И это совсем был не Грег. — ПОСТОЙ! Он побежал обратно, быстро закатывая на ходу рукава. В то мгновение пожалев, что всё-таки Шарпу он не втащил, Ведь может быть порой всё-таки надо БИТЬ ДЕТЕЙ!!!?????? Но следователь же должен её достичь, Очередной своей цели, Вцепиться в неё И больше никогда не отпустить. Ведь он так хотел коснуться её этой тайны, его так к ней тянуло. И он касается дверцы теперь наконец — её приоткрывает. Внутри было пусто — лишь подушка со вмятиной от очередной исчезнувшей склянки. Бугай опоздал – пытаясь того оттащить. Изнутри под давлением хлынул в нос едкий дым. И два мракоборческих тела падают на пол.