жёлтые лютики

Августовская жара в Волгограде явно пыталась убить непривыкшего немца, он закрыл окна, но лучше не становилось. Утренние солнечные лучи просачивались через тюль и заливали комнату тёплым светом. Поэтому Вильгельм сидел на кухне, спасаясь под вентилятором. Денег на кондиционер не было, да и сам Гриша не страдал от высокой температуры, но прикупил для своего возлюбленного хотя бы вентилятор. Пропеллер работал громко и создавал лишний шум, который смешивался с музыкой старенького граммофона. Перед уходом Волжский поставил Вильгельму пластинку чтобы «не скучно было ждать». Сам он убежал пораньше на рынок, чтобы приобрести самые свежие и вкусные фрукты. В магазинах дефицит, поэтому центральный рынок стал спасением для жителей. Твангсте не имел пристрастия к южным дарам природы, но всегда был готов поддержать своего любимого. Из проигрывателя доносились задорные нотки, а Вильгельм пытался распознать слова сквозь шум вентилятора: «Этим смелым парням и беда не беда, Путеводная им помогает звезда…» В голове сразу возник образ Гриши, такого родного и такого отважного… Южанин не любил рассказывать и вспоминать о 40-х годах, а Твангсте и не настаивал. Для обоих это было больной темой, не хотелось ворошить старое, хотелось верить в счастливое будущее, выходило с трудом. Но всё-таки были редкие слова откровений и Волжский рассказывал только светлые моменты, которые на самом деле были. Он вспоминал о своих боевых товарищах, которые, по его словам, были самыми сильными и смелыми людьми. Он много говорил об их несокрушимой вере и преданности, он восхищался своими людьми, тем, что они были простыми смертными, но исполняли такие вещи словно были уверены в вечной жизни. Конечно приходилось умалчивать об их скоротечной смерти на поле боя. Вильгельм как-то раз решил упрекнуть Гришу, что тот рассказывал ему только о чужих подвигах, но всегда молчал о себе. Он понимал, что вспоминать себя куда сложнее и больнее. Немец лишь хотел донести до любимого, что его заслуг не меньше. На что южанин ответил: «Виль, легко быть смелым и бесстрашным, когда знаешь о своём бессмертии, я не могу равнять себя с ними». Твангсте больше не поднимал этот вопрос. Если Волжскому было проще думать так, он не станет насильно его переубеждать. Но в душе всегда теплиться чувство, что именно Гриша самый отважный и стойкий человек, если его можно так назвать, которого он встречал. Музыка продолжала играть: «Любите, девушки, простых романтиков, Отважных летчиков и моряков!» Вильгельм не сильно походил на роль девушки из песни, как и южанин не был задорным солдатиком, но сознание только и делало, что вписывало их в эти строчки. Нельзя было отрицать одного — Волжский и вправду был «простым романтиком». И Твангсте любил его таким: живым, весёлым, застенчивым, спокойным, меланхоличным, да любым. Любил его полностью. Любил редкие анекдоты, подслушанные у сослуживцев и других городов; любил детский восторг от вкусной еды; любил неуклюжие танцы на кухне под мелодии того самого старенького граммофона; любил делить постель, не рассчитанную на двоих мужчин; любил его бордовые глаза, которые когда-то вызывали ужас; любил жариться с ним на пляже под палящим солнцем, потому что его Гриша ну очень хотел искупаться; любил их письма во время долгой разлуки; любил зацеловывать его шрамы, которых не надо стесняться; любил успокаивать его после кошмаров; любил незаметно сжимать грубую ладонь в знак поддержки и понимания. Он просто любил… Его мысли прервал вернувшийся с рынка Волжский. Смотреть на него без улыбки было невозможно. Мужчина стоял в коридоре в сланцах, в абсолютно неподходящей панаме, которую его заставил надеть Вильгельм, в лёгкой цветастой рубашке и летних шортах с авоськами в руках. Эта картина вызывала лишь умиление. — Виль, возьми пожалуйста, — он вытягивает руки и ждёт, когда сумки покинут его руки. Твангсте быстро выходит из своих раздумий и помогает. Они вместе раскладывают продукты по местам, что в холодильник, что помыть и поставить на стол. На кухне повеяло уютом, сладкими фруктами и ягодами. Действуют слаженно, уже привыкли делить быт на двоих и понимать друг друга без слов. Когда с делами покончено, на деревяном столе, укрытом потрёпанной скатертью, красуются свежие, яркие и так любимые Гришей дары южного плодородия. Вильгельм садиться на стул и ожидает своего мужчину, чтобы разделить трапезу. Вдруг его слух цепляется за шуршание в коридоре, он оборачивается и видит перед собой Волжского с небольшим букетом жёлтых цветов. — Пока ходил по рынку заметил старушку, которая продавала полевые лютики, они мне напомнили твои глаза, не смог пройти мимо, — он потирает шею ладонью и отводит взгляд. Немец знал, что Гриша до сих пор иногда стесняется делать такие банальные и простые вещи, но продолжает делать, потому что он неисправимый романтик. Твангсте встаёт, забирая букет, и обвивает руками шею Волжского, прижимаясь ближе. Чувствует его вздымающуюся грудную клетку и запускает одну руку во влажные от пота волосы. — Гришенька, не смущайся, я ценю любой твой подарок, — мужчина чувствует широкие ладони на спине и целует южанина в скулу, — кроме пива, его ты выбирать не умеешь, — он отстраняется и с напущенной строгостью смотрит в багровые глаза напротив. Оба разливаются в тёплом смехе и только теснее прижимаются друг к другу. В такие моменты Вильгельм как никогда счастлив, даже если мир вокруг рушится, а страна рассыпается на глазах.