Дорога, ты, я… И твой брат

До того, как ты с Данте ушла за пиццей, до того, как они ушли за машиной, Вёрджил сидел в одиночестве на кровати, возвращаясь снова и снова к воспоминаниям о минувшей ночи. — Это больше не повторится… — И невыносимая тоска охватила Вёрджила от данного себе обещания, выполнять которое ему и придётся, и отнюдь не хочется. Сегодня он собирался быть честен с собой, встретиться лицом к лицу со страхами и выбить из себя признания, пускай они даже окажутся неприятными. Ему понравилось. И в этом была беда. Столько потраченных на ненависть к Данте лет, добровольное одиночество, выстроенные непроницаемые стены. Всё, лишь бы огородить себя от привязанностей и боли. Он больше не может позволить себе любить, обзаводиться близкими. Ещё одной утраты Вёрджил не вынесет. Ева, мама… Отец… Брат. Т/и… Неро. Т/и пробуждала в нём жизнь, человечность и сопутствующий ей ущерб: чувства, нужду в человеческом тепле, боль, спрятанную под корку высокомерия. А может, он постарел. Стал сентиментальным и мягким, более спокойным и порой трусливым. Жалобные стоны, молящие о большем отозвались сладкой истомой внизу живота. Это то, чего ему хотелось: делить т/и с Данте, разделить блаженство, одно на двоих. В минуты соития они были подобны детям, и Вёрджил возвращался в детство, когда они делились всем и были неразлучны. Единение. Ощущение себя частью большего и важного, ласковое дыхание летнего вечера: «ты не один», шёпотом лесного ветра ласкающего утомлённые солнцем тела. Когда они уснули, т/и и Данте, он обнимал их, прижимал к себе, вдыхал запахи их кожи. Тепло растекалось по его груди, стоило ему подумать, как много вечеров, ночей и лет они могли бы провести вместе, втроём. И никогда более не расставаться. Готов ли он на такой шаг? Решится ли отвергнуть свои же идеалы, принципы и догмы, свято оберегаемые и ставшие теперь ложными. Мир переворачивался с ног на голову и он признался себе: больше он не хочет быть одинок. И непременно хочет повторить, только теперь всё будет так, как он хочет. А хотел он… Вёрджил закрыл глаза и приспустил брюки. Налитый кровью член пульсировал в руке. Медленными движениями, сильно сдавливая у головки и ослабляя хватку, Вёрджил водил сомкнутыми пальцами вверх и вниз. Он бы хотел сделать им приятно, полностью контролируя процесс. Завязать им глаза, закрепить руки за спиной и поставить на колени. Овладеть т/и, пока Данте бы не взмолился о пощаде, умоляя дать ему разрешение присоединиться. Её скрепленные над головой ладони. Как он обожал их! Стоило ему подумать о них, и вот он уже течёт, выделяя густую смазку. Сейчас ему не хватало её и её жадных, пышущих страстью губ. Она сосала его член так томно и с наслаждением, так бесконечно красиво выглядела, распластанная между его ног, с тонкой нитью из блестящих бусин, тянущейся от её языка до его пунцовой головки. Данте… Его страсть и необузданная темпераментность в постели завораживали, и Вёрджилу нравилось наблюдать за запрокинутой назад головой с закрытыми глазами, самодовольной ухмылкой на небритом лице Данте. Как сокращаются напряжённые мышцы на его груди и стекают по ней капли пота. В их позиции на троих Данте всегда должен быть спереди, особенно в позе, когда он, Вёрджил, сидит, и на нём, спиной к его лицу, подпрыгивает т/и, широко раскинув ноги. Вот тут идеальное место для Данте — спереди, чтобы Вёрджил видел его лицо, и при этом ничто не мешало бы ему покусывать шею и плечи т/и, обхватывать её грудь сзади, чувствовать её тело целиком. Ритмичные движения, рисуемые воображением, поравнялись с его собственными, в номере на одноместной кровати. Крупным планом лицо Данте, ногти т/и, впивающиеся в кожу на его спине, её живот, бёдра, влажное лоно… — ААААГРХ! — Протяжный стон срывается с губ Вёрджила, и он кончает, обильно, долго, оргазм сотрясает его тело несколько раз. — Это больше не повторится… — Шепчут его уста, а душа и сердце уже подготовились ко второму заходу.