Свора

Тайный ход, о котором говорила Марион мать, находился за шкафом в её гардеробной. Правда, когда она жила в доме, дверь была всё время заколочена, но Марион была уверена, что у Жака хватит сил её открыть. Пижон добыл карту, Жак наложил на неё схему катакомб, которую нарисовал сам, и сразу понял, куда идти. Марион в тот момент восхищалась его умом как никогда прежде. Он был уверен в себе и готов на всё ради неё. Он взял фонарь и топор, и они начали спуск под землю. Под землёй, как и говорил Жак, не было ничего страшного, кроме людей, как и на поверхности. Они прятались в укромных уголках, когда мимо проходили воры. Когда было спокойно, шли быстро. Марион, поражённая тем, как легко он ориентируется в катакомбах, без умолку щебетала Жаку истории о своих детях и строила планы, как они будут жить все вместе. А вот и лестница, по которой семнадцатилетняя будущая мать её мужа, силком отданная замуж и влюблённая в другого, тайком бегала к любовнику. Как только это было открыто, дверь заколотили снаружи. Жак умело орудовал топором, грохот, наверное, стоял на весь дом. Неожиданного появления уже не получится. Ну и пусть. Прорвёмся как-нибудь. Жак удивительно легко отодвинул шкаф, закрывающий проход. Дом встретил их оглушительной тишиной. Все вещи на месте, но в воздухе витает ощущение брошенного жилища. Сердце Марион пропустило удар. Ещё один. И ещё. Всё покрыто слоем пыли, значит Маринетт и дети не ушли на прогулку. Значит, они бежали в спешке, бросив все вещи. Бежали от революции за океан. Навсегда. Марион переходила из комнаты в комнату, бесцельно перебирая вещи. Она всё складывала на свои места. Ничего из этого ей больше не нужно. Эта глава её жизни закончена. В игровой комнате в беспорядке разбросаны игрушки. Подросшая Виолетт ведёт себя всё так же неаккуратно. Уже такому большому Жюлю приклеили звёзды на потолок спальни. Дом готовился ко сну, когда им пришлось бежать. На постели разложена пижама её сына. Как же он вырос! Пижама равнодушно впитала слёзы матери и отправилась на место. В спальне Анжелик было приготовлено бальное платье, которое при Марион ещё не было. Девочке предстоял первый детский рождественский бал, которого уже никогда не будет. «Как же они будут в Америке без вещей?» - думала она, прижимая к себе платье дочери, - «Ведь зима скоро. А вдруг там холодно? А вдруг там… индейцы!» Вернув платье на место, шатаясь, она вышла в гостиную. Она больше не владела, ни разумам, ни телом. Она стояла посреди комнаты и истошно кричала, схватив себя за волосы. Жак Дюшен подошёл неслышно, прижал её к себе, закрыл ей рот, вытер её слёзы. - Пошли отсюда, - он твёрдо взял её за руку увёл из пустого дома. Марион послушно шла, глядя себе под ноги. Ей было всё равно, куда её ведут, что вообще будет с ней дальше. Она больше никогда не увидит детей, только это было сейчас важно. Она с усилием старалась вспомнить их лица в мельчайших деталях, впечатать их в свою память навсегда. Она не помнила, где и как они выбрались из катакомб, какими улицами шли, день был или ночь. Теперь в её памяти есть место лишь образам Жюля, Анжелик и Виолетт. Это всё, что у неё осталось. Только это и Жак Дюшен. Он оставил её посреди своей спальни, где она и стояла, как статуя. И простояла бы так всю ночь, если бы он не раздел и не уложил её. Она знала, что он понимает, что с ней сейчас происходит. Он не произнёс ни единого пустого слова сочувствия, но она знала. Он пережил кое-что похуже. Её дети хотя бы живы. Жак кормил и поил её. Поднимал и усаживал, когда она отказывалась делать что-либо вообще. Мыл, переодевал. Говорил с ней о чём угодно, кроме детей. И ни разу – ни взглядом, ни словом – не упрекнул её. И вот, в самом начале зимы, она впервые встала с постели самостоятельно. Молодой сильный организм восстанавливался быстро, к тому же, Марион грызла совесть за то, что Жак содержал её всё это время, ведь он даже не муж ей. В середине декабря она надела шикарное красное платье, украденное Жаком из её бывшего дома, коротенькую модную шубку и ожерелье оттуда же и вышла на улицу. В таком виде она походила на дорогую куклу, а не на настоящую себя, ну и пусть. Для работы сойдёт. Стоило Марион лишь раз поработать в красном платье, той же ночью её покараулили в подворотне Мими, Фифи и Виви. Эти стервы были самыми безжалостными, их боялись даже бывалые шлюхи. Ходили слухи, что однажды они убили особо наглую конкурентку. Так что, Марион считала, что ей повезло: они всего лишь ужасно избили её, изорвали платье и отобрали шубку и ожерелье. Будучи не в состоянии работать, она лежала в доме Жака до самого рождества. Жак несколько раз намекал, что может её защитить, а однажды высказался прямо: - Я убью их. Только скажи. Я смогу приготовить яд, который невозможно будет обнаружить. Марион, конечно, было лестно, что мужчина готов убить ради неё, но она решила пойти другим путём. В рождество она объяснила всем шлюхам, что у каждой может быть такое платье, какое было у неё. Она проведёт их в дом с неиссякаемыми богатствами, а за это никто и никогда не станет её бить. А кто станет, будет иметь дело с Жаком-зельеваром. В назначенный день подземелья огласились дружным гоготом. Толпа шлюх во главе с Жаком и Марион шла за сокровищами. Кто-то снова придвинул шкаф к потайной двери, Жак легко опрокинул его пинком, и толпа с победными воплями мгновенно распростиралась по дому. Жак и Марион остались у двери. -Ты! – закричала Кристин, горничная Маринетт, выскочившая вдруг из коридора, - Тебе нельзя здесь быть! Она набросилось на бывшую хозяйку, пытаясь затолкать её обратно за дверь, но внезапно маленькая тоненькая Марион прыгнула и прижала её к стене, схватив за шею. - Где эта старая сволочь? Где мои детки? – шипела она. - В Новом Орлеане… - от неожиданности забыв свою злость, прохрипела Кристин. - Где? Где это? – рычала Марион, - Я поеду! Я заберу! Кристин пришла в себя, вывернулась и швырнула в Марион вазу. - Куда ты поедешь, дура? Кто тебя на корабль пустит с сифилисом? Это в Америке, неграмотная ты потаскуха! Марион увернулась от вазы и принялась швырять в Кристин всё, что попадало под руку, включая ценные вещи, которые не успели вымести шлюхи, что уже вовсю орудовали в доме. - Посмотри на себя, - Кристин тоже уворачивалась от летающих предметов, но начала отступать в другую комнату, - Ну и какая из тебя мать? Деткам лучше с тётушкой! А что им можешь дать ты? Вы – свора бешеных собак, сама посмотри, что вы творите сейчас в этом доме! Такими ты хочешь сделать малюток? Не на шутку озверевшая Марион швырнула ей в голову тяжёлую лампу и на этот раз попала. Кристин взвизгнула и помчалась прочь. - Кого это ты собакой назвала? – рычала Марион, - Ну и пусть я сука, а ты – кукла! Все вы - одинаковые куклы! А я настоящая! Я живая! Мои дети тоже будут живыми! Я тебе сейчас покажу свору! Жак всё это время бездействовал, с ухмылкой подпирая стену, и с восхищением наблюдал за действиями «жены». Вдруг она вырвала из его руки фонарь и помчалась по всему дому белокурой бестией, красная, распустив волосы и рыча, поджигая всё на своём пути. Из дома с визгом выскочили шлюхи, гружёные имуществом семьи де Брюль, следом из окна выпрыгнула Кристин, ругаясь самыми страшными словами. Последними выбежали Марион и Жак и бросились к реке, взявшись за руки и смеясь, счастливые, как нашкодившие подростки, слыша ругань Кристин, но уже не разбирая слов. Она остановилась, запыхавшись, у опоры моста, он бережно поддержал её. Она снова беременна, и на этот раз совершенно точно от него. Он знает это, и она знает, что он знает. Им не нужно слов, чтобы понимать друг друга. Впереди раскрыл свою пасть жуткий, почерневший, осквернённый собор Нотр-Дам, пытаясь поглотить их, как чудовище, какими переполнен этот город. Вокруг жгут костры, пытаясь сжечь этого монстра, и отсюда кажется, что горит весь Париж. Пусть горит синим пламенем Париж, её дом, её прошлое. Но только она знает, как нужно бороться с чудовищами. Ни гильотина, ни костры, не излечат их от ран прошлого, не спасут от зла. На это способна только любовь. - Ты считаешь меня колдуном, а сама-то? – смеётся Жак, - Посмотри, каким ты меня сделала. Совсем околдовала меня, ведьма. И Марион смеётся в ответ, встаёт на цыпочки, смотрит в его глаза – чёрный и белый, – целует страшное лицо, смеющийся рот так нежно, как никогда не целовала мужа. - Это не я. Это любовь. Я люблю тебя, Жак Дюшен. Я. Тебя. Люблю!