Утопая в вине

‧͙⁺˚*･༓☾　☽༓･*˚⁺‧͙

Резко поднявшись, Чжоу Цзышу осоловело всматривается в темноту ночи, пытаясь прийти в себя. Нормализовать дыхание получается явно не с первого раза, но родное тепло рядом лежащего тела приводит хоть на немного в себя. Подавляя желание прикрыть рот рукой, приглушить, насколько это возможно, всего себя, лишь бы не потревожить такой хрупкий сон его возлюбленного. С таким трудом подарив ему хотя бы одну спокойную ночь без кошмаров, было настоящим чудом, и рушить это хрустальное спокойствие очередными играми разума не хочется, да и не стал бы он. Больнее всего осознавать, что это не просто игры разума, а реальность. Жестокая и радикальная, бьющая прямо в лицо холодной отрезвляющей водой, разбивая безумные мечты Цзышу ещё немного побыть в сладком забытье, в мороке счастья и спокойных, медленных, совсем не похожих на все предыдущие события, днях, что тянулись густой сладкой, почти приторной конфетой, но оттого не менее любимой. Но реальность не позволяла полностью забыться в совершенно новом для них мире, наполненном только ими двумя и бесконечностью. Сожаления, давняя вина и не вовремя проснувшаяся совесть давали выход себе редко, но метко, всегда тревожа беспокойный разум только ночью, как ноющая боль от гвоздей после полуночи несколько лет назад. Или прошло только несколько месяцев? Чжоу Цзышу не утруждал себя запоминанием дат, весь мир для него спит теперь в его объятиях, хмурясь от неспокойных воспоминаний. Аккуратно опустившись обратно на кровать, он позволяет холодным стенам морозить кожу, даря необыкновенную чувствительность. Повернувшись спиной к Вэнь Кэсину, Цзышу выдыхает и вдыхает прохладный воздух, чувствуя аромат снегов и земли. Наверное, когда-нибудь он привыкнет к этому. К тёплым, почти жарким рукам, блуждающим по его телу, влажным губам и прохладным простыням. То время, когда кожа уже потеряла чувствительность и отображала ощущения лишь по старой памяти, кажется, было вечностью, и теперь тело совсем отвыкло от каких-либо ощущений. Но вот они вернулись, и тело всегда ярко реагировало на любое, даже мимолётное прикосновения от родственной души. Или это он, сам Чжоу Цзышу, не привык к ласке и нежности? Мысли метались, разрывая голову, и сон этой ночью точно не придёт. Но это даже слишком малая цена, которую он платит за своё счастье, выторгованное у Богов и судьбы. Но когда придётся заплатить его сполна? Проворочавшись ещё пару минут, он аккуратно сползает на пол. В этой каменной клетке, окружённой снегами и льдом, единственным тёплым местом был сам Вэнь Кэсин, поэтому, оказавшись всего лишь на пару метров от него, неприветливая стужа тут же пронзает его тело иглами и небольшой судорогой. Но, не обращая внимание на холод, Цзышу голыми ногами по плитке плетётся на импровизированную кухню, где лежат их недавние покупки и кувшины вина. Прихватив уже открытый, в которой и на тройку глотов не соберётся, он решает взять ещё не распечатанный. Блаженное забытье покинуло его ещё давно, так от чего отказываться хотя бы от хмельной пустоты? Продрогнув в нижних одеждах, Чжоу Цзышу не горит желанием нарушать хрупкий покой его родственной души и приносить с собой холод, поэтому принимает решение усесться прямо на пол со стороны Вэнь Кэсина, получив возможность слушать стук сердца и мерное дыхание, присущее лишь спящим. Привалившись спиной к кровати, он откидывает голову, сразу перевернув себе в рот лёгкого цветочного вина, и безмолвно смотрит в потолок. Он утопает во тьме, как и каждый уголок в этой каменной клетке. Как и каждый уголок души Цзышу. Он хотел умереть без сожалений, прожить счастливо три года и сгинуть где-нибудь в подворотне, где никто так и не узнает в нём того самого Чжоу Цзышу, главу Чжоу, главу Тяньчуана, Окна Небес. Ему не нужно было ничего, он самолично обрёл себя на смерть, и единственное счастье — в его бутылочке всегда находилось хоть капля вина. Вкусив жизни без горя и сожалений, воссоединившись со своим шиди, встретив свою родственную душу и даже взяв к себе ученика, он, как любой нормальный человек, хотел жить, но не позволял и единой надежде проскочить в сознании, иначе план «умереть без сожалений» пропадёт, как пролитая на землю вода. Кто же знал, что он уже давно пропал? Выйдя последний раз из Окна Небес, он не представлял ни единой ценности. С каждой секундой его здоровье ухудшалось, а боль сковывала тело. Единственное желание увидеть краски жизни и вкусить жизнь безродного бродяги — все, что теплилось в этом бесполезном теле. Так чем он лучше? Рука запросто ломает печать на кувшине, не обращая внимание, что некоторые крошки попали внутрь. Вина, проклятая вина настолько сильная и яркая, что никакой кувшин вина не скроет её, хоть на секунду затуманив разум. Она — его вторая тень, вшита в его разум и плоть иголкой с ниткой, проходящей через сердце. Вино ударяет в ещё чувствительные рецепторы горечью и сухофруктами, заменяя тяжесть в груди. Кто, как не она, заслуживала счастья? Кто ещё, выросший в таких условия, останется чист и невинен душой, как она? Пройдя все риски и сожаления, кто, если не она, заслуживала счастья? Счастья и любви. Почему же он тогда здесь? Почему он сидит и пьёт вино в их честь? Почему ему досталось своё счастье, своя вечность с любимым, а она не смогла и минуты на этой земле побыть госпожой Цао? Если бы он мог повернуть время вспять. Не открывать ворота. Уберечь всех. Даже ценой своей жизни… Но Вэнь Кэсин… Даже в следующих жизнях А-Син ни за что не простил бы его. Уголки губ Чжоу Цзышу дёрнулись в преддверии грустной улыбки, но он скрывает её за большим глотком вина. Единственный человек, которого волновала его никчёмная жизнь, даже когда ему самому она была не нужна. Его родственная душа. Но достоин ли он счастья? В праве ли он сейчас сидеть и беззаботно лить в себя вино, надеясь, что все страхи позади него? Каждый принёс жертву, каждый отдал что-то ценно, но он… — О чём же ты так задумался, радость моя? — Ласковый голос окутывает сердце, вызывая тихий вздох облегчения, а нежные пальцы любовно оглаживают острый подбородок, игриво заправляют прядь за ухо, разглаживают хмурую прядку между бровей. Цзышу тянется к руке за большей лаской, прикрыв глаза. Он заслужил быть там, где он сейчас — на дне. Заслужил утопать в вине, с каждым сном быть всё больше погребённым в сожаления, и этот человек, кажется, единственный, кто может вытащить его от туда, но зачем? Вина давит грузом на грудь, который невозможно вытерпеть, — он почти готов сдаться под её весом и сгинуть, как ему и было положено, но только почти. Как он может подвести человека, который так старался защитить от вязких пут смерти, защитить ценой своей жизни, когда ему нужно было всего лишь новое вино да тишина, в которой он мог сосредоточиться на собирании добродетелей, хотя в следующей жизни он по-любому будет несмышлёной букашкой, что погибнет от любого бедствия? Чжоу Цзышу долго выдыхает, пока лёгкие не начинают колоть от недостатка кислорода, и открывает глаза, всматриваясь в тёмный потолок. Чёрные глаза с хмельной поволокой блестят мягкостью в свете дальней лампы, но Вэнь Кэсин различает отголоски боли, задушенной хозяином. Он нежно поворачивает лицо к себе и напряжённо всматривается в смягчённые, безумно знакомые черты. — Что-то случилось, А-Сюй? — Тихо спрашивает Вэнь Кэсин и приподнимается на постели. Кожа под пальцами необычно холодная, и в сонную голову только сейчас приходит, что его чжицзи восседает прямо на ледяном камне в одних нижних одеждах. — Ничего такого. — Отрицательно мотает головой Цзышу и укладывается головой на постель, неустанно следя за меняющимися эмоциями на лице своей родственной души. Чужой стук сердца заходится в неровном ритме, выдавая волнение, и Чжоу Цзышу слегка улыбается. Он так любит волноваться по пустякам, эта непоседливая натура, полная противоположность мирно спящему. — Ох, прости, я тебя, наверное, разбудил, — спохватывается Чжоу Цзышу и вскакивает, слегка шатаясь. Деревянные ноги едва ли могут нормально передвигаться, а застывшими пальцами плохо получается шевелить, но Цзышу всё равно наклоняется и аккуратно разглаживает складки на сползшем одеяле. Лёгкий порыв ветра приносит неустойчивому телу дрожь, которую Чжоу Цзышу упорно игнорирует. Вэнь Кэсин скидывает остатки сна, поджимая губы. Он накрывает своей обжигающе-горячей ладонью чужую и сжимает, перекрывая все попытки хоть как-то пошевелить пальцами и выбраться из захвата. Все дни, проведённые бок о бок в комфортном неведении, в ласковых улыбках и заботе, смывает волной холодного понимания. Надежда, теплившаяся где-то глубоко в груди... О Боги, как глупо было даже надеется, что эта дурная голова хоть как-то позаботится о себе. Как глупо было даже подумать, что человеческое сердце, так сложно отпускающее сожаления и других людей, в этот единственный раз отступит, порадуется новой жизни со своей единственной родственной душой. Поначалу, может, всё так и было, а что дальше? Мысли словно лавина выдавали лишь один вопрос — а какой ценой обретённая вечность далась им в руки? Кэсин легко отнимает из ослабевших пальцев ткань, переворачивает ладонь и переплетает руки. Внезапно хитро прищуривается и смотрит довольно, тянет ослабевшее тело на себя. — Иди сюда, — просит Кэсин, распахивая одеяло и приглашая к себе в объятия, но Цзышу снова качает головой. — Я холодный, А-Син, а ты только недавно восстановился, — возражает Цзышу и выпрямляется, но рук расцепить ему не дают. Недовольно посмотрев на почти всю проигнорированную заботу о наглом Вэне, он снова долго выдыхает и пытается уйти из захвата, чтобы хотя бы бардак за собой убрать. Но «только недавно восстановившийся» крепко сжимает руку и с силой тянет на себя мужчину. Вэнь Кэсин обнимает продрогшие плечи и недовольно цокает необычно крупной дрожи Чжоу Цзышу, тело которого судорожно привыкает к смене температуры. Расположив почти не сопротивляющегося мужчину между своих ног, Кэсин заботливо накрывает их двоих одеялом и чуть приспускается на подушки, оставаясь в полусидящей-полулежащей позе. Рука так привычно зарывается в чернильные пряди, заботливо вытаскивая простую заколку, скрепляющую верхние пряди на затылке, и массирует кожу головы, пока вторая очерчивает прекрасные лопатки, покорившие его с первой встречи, ведёт по худым бокам, чувствуя частые сокращения мышц от контраста температур, и по-собственнически останавливается на пояснице, кончиками пальцем поглаживая кожу. Чжоу Цзышу утыкается в живот своей родственной душе и одобрительно мычит, просовывая руки между телом Кэсина и кроватью и сжимая того в своих объятиях. От одних только прикосновений голова блаженно пуста, а груз на душе пока уходит в сторону, позволяя вдыхать лёгкий запах цветов и морозной свежести родного тела. — И куда же вы всё время от меня бежите, глава Чжоу? — Шепчет Вэнь Кэсин, склонившись над своим чжицзи. Тот ощутимо вздрагивает и ещё сильнее вжимается в чужой живот, спрятанный под лёгкой тканью нижних одежд, поэтому чувствует, как тот вибрирует от лёгкого смеха. — Если ты думал спрятаться от меня так, то ничего не выйдет. Вэнь Кэсин выдыхает, чувствуя усиленные объятия, и со всей нежностью гладит макушку, спускаясь по каскаду волос вниз, обводит ушную раковину, уловив рваный выдох, но отстранить лицо от себя не дают. — А-Сюй. — М-м? — А-Сюй! — Что? — А-Сююй! — Да? — Чжоу наконец отрывается от любимого тела и щурится на нежную улыбку чжицзи. Не улыбнуться в ответ — невозможно. — Ты что-то хотел, Лао Вэнь? — А-Сюй, о чём ты задумался? — Вэнь Кэсин легко отнимает чужую руку от себя и выцеловывает каждый палец, что уже немалое количество времени дарит ему столько заботы. — Ничего интересного, Лао Вэнь. Я тебя разбудил прямо посреди ночи, и ты совсем недавно от кошмара отошёл, давай ложиться спать. — Цзышу отводит взгляд и неосознанно хмурится, но под беспокойным взглядом кобальтовых глаз расслабляется и склоняет в бок голову. Приподнимается, собираясь перевалиться на другую половину кровати, но сцепленные руки на пояснице не дали сдвинуться ни на цунь. — А-Сюй, мы же договаривались, — Вэнь Кэсин показательно капризно дует губы, но в глазах не светятся привычные смешинки, в них не сыщешь сейчас и доли лукавства, только огромная, поглощающая пустота, омытая морем беспокойства. Серьёзность, которую Цзышу не наблюдал так давно, пугала похлеще шуточных обид, и он поспешил увериться, что все эти заморочки в голове точно не стоят и секундного беспокойства его чжицзи. Осталось только его самого в этом уверить. — Клялись делить радость и горе, счастье и сомнения… Чжоу Цзышу слегка прищуривается от переполнявшей его нежности и клюёт в обиженно надутые губы, прерывая пылкую речь. В голове нет ничего, кроме любви к этому невозможному человеку. — Это ненужные думы, вызванные глупой бессонницей, Лао Вэнь. И среди них нет ничего, чтобы могло привлечь твоё внимание. Одна ночь в твоих объятиях, и они растворятся вместе с сумерками, — ложь, витиевато сплетённая на языке, слетает до невозможного легко и незамысловато. Только если усиленно была повторена сотнями ночами до этого. И, произнеся в слух эту брехню, Чжоу Цзышу внутренне содрогается. Рассвет никогда не смоет чувство боли и груз вины, не подарит нужного облегчения. Кажется, из этой ямы вообще нет выхода, сколько бы сам не утверждал хозяин мыслей. — Но, А-Сюй, эти мысли — часть тебя, а всё, что связанно с тобой, я хочу знать. — Вэнь Кэсин давит на поясницу и с удовлетворением замечает опустившийся в сомнении взгляд. Конечно, он не мог не заметить эту перемену. Не тогда, когда дни пребывания после разделения силы слились в единый поток и теперь казались не разделимы друг от друга. Они постепенно отпускали прошлых себя — холодного и безразличного Главу Тяньчуана и безумного Хозяина Долины Призраков, — раскрывали друг друга всё больше с новых сторон, уживались вместе и были, в конце-то концов, родственными душами. И Чжоу Цзышу, который плохо выражает чувства, не зная, куда себя девать от неловкости, ещё хуже говорил о своих проблемах и переживаниях, поначалу вовсе скрывавшись за маской отчуждённости и деланного безразличия. Даже сейчас, открывшись так, как не открывался никому, пытается что-то скрыть и решить сам. Сложно и долго: открываться, искренне делиться и показываться себя уязвимым. Сложно и больно, но необходимо. Чтобы хотя бы не потерять то, что уже имеют. — Я-я… — Цзышу борется с собой, со страхом ухудшить состояние своего чжицзи, с собственными чувствами. Борется, но не может. Не может снова всколыхнуть загнившую рану, что уже почти превратилась в рубец, снова разворошить такое неприятное и болезненное для них прошлое. Руки на пояснице, перестав давить, действуют нежнее: оглаживают напряжённые мышцы и, налившись теплом, лишь крепко-крепко прижимаются по бокам, давая такую нужную опору. В этот момент руки, на которые опирается Цзышу, подкашиваются, и тот впечатывается лицом в мягкие одежды. Кажется, последние баррикады рухнули под напором нежности и любви. — Мой А-Сюй, я всегда с радостью выслушаю тебя, какими бы мрачными не были твои думы, — шепчет Кэсин, обнимая любимого и прижимаясь губами к чёрной макушке. — Я думаю о прошлом, А-Син, — тоже спустившись на шёпот, отвечает Цзышу и сжимается, словно в попытке стать меньше. — Понимаешь, А-Сян и братец Цао… Они так желали пожениться. Желали вечно быть вместе. И я не сомневаюсь, что в следующей жизни они обязательно станут единым целым, родственными душами. Но здесь… Тогда А-Сян так и не смогла побыть ни мгновение госпожой Цао… Она умерла невесткой, в свадебных одеждах, на своей же свадьбе. Она умерла, А-Син… — Пальцы до побеления сжимают простыни, а после безвольно расслабляются. — И я… Я бы почти всё отдал, чтобы вернуться в прошлое. Вернуться, и отомстить. Спасти и уберечь. Не убеждать тебя, а с таким же подозрением отнестись к этим людям. Защитить… Защитить всё, что дорого тебе и мне… — Шёпот срывающийся, почти на грани слышимости, но всё такой же громкий в каменных стенах и врезающийся в уши комом грязи и горькой правды. Оглушающая тишина давит, и ни один из них не знает, куда себя деть. Чжоу Цзышу ещё раз убеждается в правильности упущенного решения промолчать, задавить эту боль в себе и не дать своей родственной душе и секунды задуматься о этом. Слишком недавно это произошло, чтобы вспоминать, слишком невыносимо снова представлять заветное «А если…» Цзышу давит в себе всхлип и зарывается между телом и рукой, надеясь затеряться в складках ночной одежды. Он пытается спрятаться, уйти от острой колющей боли, что прожигает его грудную клетку, с замиранием сердца ждёт каких-либо, совершенно любых слов от своего чжицзи. Ждёт, что его прогонят. Жестоко столкнут с кровати на каменный пол, отнимут единственное тепло в его жизни и бросят там, где он заслуживает — на дне. Хотя, разве он уже не там? Вэнь Кэсин удивлённо смаргивает слёзы и косит взгляд на чёрную макушку, что, дрожа, зарылась в его одежды. Рука порывается успокаивающе погладить, но он только сейчас чувствует бившую дрожь по всему телу и противный ком в горле. И отчаянную хватку на своих одеждах. Такую, будто Вэнь Кэсин самолично сейчас вырвет одежды и уйдёт… Уйдёт? Куда же он сможет уйти без своей родственной души? Вэнь Кэсин улыбается сквозь слёзы и нежно ведёт рукой по каскаду чёрных волос. Как, как он мог обвинять своего А-Сюя в этом? Если кто и виноват, то он уже давно лежит если не где-то в чаще, то в братской могиле — его разодранный труп вряд ли бы смогли опознать, — так почему А-Сюй так усердно приписывает себе чужие грехи? Честно говоря, если бы он не вмешался, то показная холодность Хозяина Долины всё равно слетела бы под такими искренними просьбами молодожёнов, от чего он тоже порой чувствовал себя виноватым. Но, как и сказал А-Сюй, они по-любому отмечены красной нитью судьбы, и в следующей жизни обязательно будут вместе. — А-Сюй, — хрипло зовёт Кэсин, но в ответ ему мотают головой и сильнее зарываются в одежды. — А-Сюй, я никуда не уйду. Не уйду, не покину и не посмею прогнать тебя. Виноваты… Виноваты лишь Небеса, что допустили под своим взором кровавую свадьбу, не удосужившись даже как следует поздравить молодожён. Мы… Сделали всё, что могли. И ты, и я. Мы похоронили А-Сян госпожой Цао, законной женой братца Цао, и они счастливы на Небесах. Мы должны помнить, но не утопать в прошлом. А-Сюй, посмотри на меня. Вэнь Кэсин беспрепятственно поднимает чужое лицо и ласково стирает солёные дорожки, но Цзышу всё равно боится открыть глаза. Открыть глаза и вдруг осознать, что это всё сон. — А-Сюй, ну же! Посмотри на меня! — Вэнь Кэсин отчаянно чуть дёргает за волосы и всматривается в чужие глаза, доказывая, что он здесь. И у них целая вечность, чтоб залечить все раны, только не прятаться, а говорить, говорить напрямую пусть и больно, и противно. Но вместе. — А-Син, — полузадушено выдыхает Чжоу Цзышу, наконец, расслабляясь в чужих руках. — Мы сходим в ближайшее время на их могилу, А-Сюй. Попросим прощения. Вместе. Они заслужили того, чтобы их вспоминали светлой памятью, а не болью и скорбью.