Кукла колдуна

В холодном свете переговорки синяки под глазами Тэена выглядели катастрофически огромными, как будто на похудевшем от нагрузок лице не осталось ничего, кроме глаз и синевы под ними. От того напряженный взгляд ощущался еще выразительнее, вливая в душу Марка тревогу, нежность, злобу и упрямство. С годами этот котел эмоций стал родным и более понятным, но от этого было еще больнее спорить и ругаться. — Хён, нам нужен перерыв. Выбей хотя бы пару дней после тура, все на пределе, мы упадем прям на записи, — молил и приказывал Марк в одно и то же время. — У нас сдвинется весь график, я не могу, — Тэен увел глаза в угол, сильнее откидываясь на крутящемся стуле, чтобы создать дистанцию между ними. — Черт с два ты не можешь! — сорвался Марк. — Почему я могу выбить релиз для дримов, а ты не можешь выбить два выходных для ильичиль? — глаза налились кровью, пальцы тарабанили по столу в ритм резким словам, которые вырвались помимо воли. Напряженные брови Тэена опустились, скрывая последний след жизни в глазах, а губы поджались до острия ножа, готовые резать в ответ. — Прикуси язык, Ли Минхен. Хлыстами слов умеют бить они оба. Следов от слов Марка много, они пылают жаром и ноют, слова Тэена как спинномозговая пункция: глубоко, больно, нужно. Одной фразой он сумел проклясть Марка на безмолвие, от чего хотелось взорваться на месте, потому что слова больше не находили выход, а сворачивались внутри в разрушительное торнадо. Хлопок дверью переговорной должен остаться в ушах всех на этаже. Марк надеется, что резкий звук пошатнет стеклянную стену обороны Тэена, за которой он трусливо спрятался в надежде превратить свою боль в перфоманс. Когда он появляется в репетиционной, все стихают, в воздухе остается только их новый трек и усталое напряжение, от которого Марк пытался избавиться, но только подкинул дров в огонь. Он хотел как лучше, честно. Сейчас он хочет что-то сломать, постричься налысо, набить татуировку, поджечь общагу — всё, что угодно, чтобы остановить чертово колесо ярости внутри себя. Его тянут за руку, выводят из комнаты, прижимают к стене и смотрят. Просто смотрят в самое нутро, доходя до седьмого круга ада. Только один человек мог проникнуть в него так глубоко, что самому Марку страшно спускаться в кривые и убогие низины своей души. Вместе с Ютой ему никогда не страшно, ему никогда не стыдно. — Марк, — Юта перекатывает его имя во рту, как кубик льда. Вместе с Ютой все становится реальнее и волшебнее одновременно, хочется кричать и шептать одновременно, умирать и рождаться заново. Марк молчит. А Юте не нужны слова, чтобы его понять. Холодные пальцы массируют кожу на макушке, цепляясь кольцами за отросшие белые волосы, даря нужную боль, чтобы отвернуться от отвратительного варева эмоций внутри и увидеть перед собой личную вселенную, сконцентрированную в одном человеке. Есть много вещей, которые Марк любит в Юте. Глубину, безумие, нежность. Холодный блеск сережек, которые можно подцепить зубами и потянуть на себя. Длинную шею, которая всегда напоказ и сейчас дразнит до скрежета зубов. Если Марк не вцепится в нее прямо сейчас, он сойдёт с ума, поэтому в этот раз он хватает Юту за руку, переплетает пальцы и молча ведет за собой. Прямо по коридору, поворот налево, по лестнице вниз и через балкон первая дверь по правой стороне: по этому пути Марк мог пройти с закрытыми глазами. Это склад старых костюмов, и по иронии судьбы среди фальшивых образов они открывались друг другу настоящими несчетное количество раз. — Я держу тебя, я с тобой, — прошептал Юта перед тем, как обхватить длинными руками и прижать к себе в удушающе нежное объятье, подталкивая Марка к стене. Знакомый запах ударил в нос, и все остальное перестало иметь смысл: только крепкая талия под ладонями, рельеф которой невозможно спрятать футболкой, влажная шея и губы, шепчущие сладкое заклинание на японском. Знания японского хватало, чтобы разобрать слова, но Юта почти всегда не про “что”, а про “как”. Как он обхватывает ягодицы, как он ластится по ночам, как он стреляет глазами из любой точки комнаты, как он дрожит, находясь внутри. Как заставляет Марка рычать от любви, потому что позволяя себя приручить, он превращает дрессировщика в зверя. Марк кусает поцелуями, Юта целует укусами. Сейчас они про одно и то же, и итог у них общий: отдать себя друг другу и вместе утонуть. Двойное самоубийство, пережив которое, жизнь снова обретет краски. — Марк… — шепот Юты течет по позвоночнику прямо в пах, в котором нестерпимо тянет от возбуждения. Резкими движениями Марк расстегивает свои джинсы и стягивает с Юты черные спортивки, чтобы соединить их в руке и сжать до дрожжи в глазах, провести вниз и услышать тихий стон в ответ. Второй рукой он ведет по торсу, поднимая футболку и задевая пирсинг в пупке, направляется к часто вздымающейся груди. Юта встраивается в рваный ритм бедер Марка и выгибается навстречу его ладоням, толкается в ответ и облизывает нижнюю губу, как будто снова хочет попробовать Марка на вкус. Тот не может оставить эту немую просьбу, она будет преследовать его одинокими ночами, которых у них слишком много в погоне за своими амбициями. Движения ускоряются и воздуха становится недостаточно, поэтому Марк разрывает влажный поцелуй, на который сорвался минуту назад. С его губ уже летят обрывки слов, но ему все ещё мало: он всегда был жадным до всего, что касалось Юты. Читая его как книгу, Юта кладет ладонь сверху на оба члена, лаская нежно в контраст жесткой хватке ниже, от чего у Марка окончательно срывает крышу, и он толкается еще сильнее в попытке догнать дразнящие-легкие прикосновения. — Крикни моё имя, — задыхается Юта в шею Марка, утягивая их в пропасть, в которой нет места стыду и тревоге, только нежная страсть и головокружительная необходимость в друг друге. — Ютааааааа, — срывается Марк, зажмуривает глаза и напрягается всем телом, рождая первое слово в новом отрезке жизни, в котором с него снято проклятье безмолвия. Он почти готов заплакать от освобождения. — Я близко, помоги, — тихо стонет Юта, задыхаясь от влаги на пальцах и судорог, которые волнами проходят сквозь Марка. Он перемещает ладонь, чтобы обхватить член Юты в тугое кольцо и быстрыми движениями тянет его за собой, по ту сторону наслаждения. Губами находит губы и он смазанно облизывает их, открытым ртом ловя вереницу нарастающих стонов. — Готов идти обратно? — спустя время спрашивает Юта, откидывая рубашку, которая раньше красовалась на сцене, а теперь ей придется нести на себе грязную ношу их близости. Марк кладет руки ему на плечи и смотрит прямо в глаза, отмечая опухшие губы и следы на шее, которые так идут Юте, завершая роковой образ. Марк сомневался, что кто-либо угодно выглядит так же хорошо с отпечатками зубов и засосами. — С тобой куда угодно, хоть в рай, хоть в преисподнюю, — ласково улыбается он. В ответ Юта улыбается так широко, что рассеиваются последние тучи над головой Марка, и он снова готов сворачивать горы. Юта поистине волшебник, по-другому Марк не может объяснить, почему он так влюблён.