Память

      Темно. Откуда-то доносятся далëкие голоса и звуки, от которых проходят мурашки по коже: злой и раздражëнный мужской голос, тихие всхлипы, тяжелое падение тела, душераздирающий крик отчаянья.       Аккуратные шаги, намеренно медленные, чтобы не запнуться и не упасть. На ощупь двигаясь в темноте, пытаясь найти опору и заметить хотя бы небольшие проблески света. Но лишь холодная темнота, пробирающая до костей и неизменно давящая, окружала со всех сторон. С каждой проведённой в этом месте секундой становилось всë более жутко.       Добраться до лучей солнца, мягкого ветерка, приятно холодящего кожу, вдохнуть полкой грудью опьяняющий кислород. Оставить давящее чувство, прекратить задыхаться в четырëх стенах сырой комнаты, покинуть тьму.       Впереди прояснились неясные очертания. Они тускнели, отдавая таким же холодом, одинокие, но манящие. Шаг ускорился, срываясь на бег. Но чем ближе к силуэтам, тем тяжелее становится бежать. Тело начинает ломить, дыхание становится глубоким и тяжëлым, а руки и колени облепила мокрая опавшая листва. Силуэты же, становясь всё ближе, наконец начинают проясняться, и из тумана выступают высокие стволы деревьев, с широко раскинутыми ветвями. Недолгая тишина обрывается выстрелом.       Подстреленный мальчик, корчась от боли, пытается встать, что у него не получается. Он одет во что-то, напоминающую пижаму. Что-то знакомое, до боли щемящее рождается в сердце. Оно заставляет, нет, просит, умоляет помочь. Поднять, бежать вместе – желание столь сильное, что только хриплый крик останавливает, не даёт подойти ближе:       — Беги! Не останавливайся! Нам конец, если схватят! Прошу, убегай!       Постепенно начинает окутывать страх. Липкий, ненавистный, убивающий. Нет сил совладать с собой, сердце, чей долг помочь, бьëтся в бессильной панике, а в голову въелась отвратительная мысль: «Бежать!». Внизу живота скопился отвратительный комок, состоящий из боли, отчаянья и презрения. Ноги сами собой медленно начинают двигаться в противоположном направлений. Выбор сделан, осталось лишь бежать, бежать и не оглядываться, чтобы не случилось за спиной, чтобы не услышали уши.       Слезы от бессилия катятся по щекам, лес сгущается, заглатывая предателя, будто обещая покарать.       Постепенно остаётся лишь боль. Боль от утраты, боль от бессилия, боль от ненависти, что разъедает изнутри.       Слëзы застелили глаза. Дорога размазалась, превращаясь в темноте пятно. А следом под ноги попадается порог комнаты и тело падает на пол.       — Аккуратно! – слышится обеспокоенный голос. – Куда так бежать? Что случилось?       Перед глазами предстаёт улыбчивый мужчина. Его взгляд серых глаз мягкий и добрый. Слегка промокшие волосы растрëпаны и кое-где стоят торчком, слипшись от воды. На нëм плотно застëгнутый тяжëлым плащ чëрного цвета.       Волна чувств накрывает мощным потоком. Внутри кипят нежные воспоминания, спокойствие и свет которых заставляет почувствовать теплоту, но вместе с тем и горечь, что разрывает сердце на части. Стай желаний и мыслей вертятся, перебивают одна другую: хочется обнять, прильнуть и больше не отпускать; рыдать, утопая в невыносимом отчаянье; спросить почему дал уйти, не остановил, низвергнул в ад, позволил наступить кромешной тьме?       Слабо, но рука тянется дотронуться, проверить действительно ли это он, тот кто спас, пригрел, вдохнул новую жизнь и в то же время убил, позволил причинить столько боли, с позором умер, на прощание не извинившись, что оставляет одну, сломленную, превратившуюся в безвольный кусок плоти. И ангел и дьявол воплоти. Но рука дрогнула, а столь знакомый, пристальный и полный любви взгляд остаётся позади, за спиной, за, с грохотом закрывшейся, дверью.       Вновь новое место – вокзал. Одна из его платформ. Разносится голос, объявляя о прибытии поезда на седьмую из них. Идти никуда не нужно, она оказалась прямо под ногами.       Спокойно, хоть и не понятно, зачем здесь находится? Может, нужно кого-то встретить? Но кого?       Показался стремительно приближающийся поезд. Его прибытие оглушительно и неприятно, но всё же хочется подойти ближе к краю платформы. Сердце, в томительном предвкушении чего-то, забилось чаще. А поезд медленно остановился.       Недалеко открылась дверь и из вагона вышла весëлая девушка с тëмными, синеватого оттенка волосами и живыми глазами болотного цвета. На ней лëгкое летнее платье нежно-бежевого цвета и панамка в жëлтую полоску.       — Ась, – махая рукой в знак приветствия, улыбается девушка, – чего застыла?       Девушка подбегает и крепко обнимает:       — Словно век не виделись! Гляжу, ты уже поправилась? Вроде не виделись столько, а ты всë не растëшь, – по-доброму возмущается она, рассматривая чужие костяшки пальцев. – Как так? Тебя не учили кашу есть?       Слова, что она говорит, будто сливаются в одно единое журчание, смысл которых ускользает почти сразу, как только доходит до ушей. Однако получилось выдавить робкое, неверное, но полное надежды слово:       — Алиса? – короткое имя, произнесённое в слух, сразу же отдалось приятным трепетом.       — Тебе Слава память отшиб? – рассмеялись в ответ. – Конечно Алиса, а кто ж ещë?       — Ты надолго вернулась? – уже увереннее прозвучали следующие слова, и лёгкое чувство тревоги кольнуло в груди.       — Что за глупости? Я вернулась домой. Я больше никуда не уеду, обещаю.       Мягкие объятья смываются на плечах в кольце рук. Невероятно тёплые, настолько, что в них можно было растаять. Пальцами комкая платье на спине давней подруги, прерывисто нарастал приглушённый плачь. Не хочется терять снова. Не хочется оставаться одной.

***

      Глаза резко распахиваются. Настя чувствует, как что-то давит на грудь, затрудняя дыхание. Дыхание, учащаясь, становится всё короче: вдох-выдох, вдох-выдох, вдох... Воздуха начинает не хватать. Грудь сдавливает будто в тисках, голова затуманена и кажется что ещё один выдох и лёгкие прекратят свою работу, а сердце остановится. Всепоглощающее чувство страха, перемешанное с болью в груди, словно раскалённые железо по голой коже. Она хватается за рубашку, стискивает её до вмятин на ладони, пытается вновь начать дышать полной грудью. Она не знает где она, не знает, что происходит, лишь страх и боль сейчас её спутники.       Прикосновение чьих-то обжигающе холодных пальцев. Тихий, но твёрдый голос: — Дыши. Давай, вдо-ох-вы-ыдох, вдо-ох...       Постепенно, голова начинает проясняться, все мысли сосредотачиваются на голосе. Дыхание становится ровнее с каждых вдохом. И с каждым словом приходит осознание.       Настя подскакивает на кровати, лицом к лицу встречая Онно. Сердце и дыхание всё также быстры, но паники уже нет. Рука, сжимающая рубашку, расслабляется. Голова начинает ноюще болеть, и Настя, пошатываясь, но быстро, встаёт и уходит в ванную, не проронив ни слово.       Онно не остаётся сидеть на полу, а встаёт следом, направляясь на кухню.      Проходя мимо ванной комнаты, она слышит тихий шёпот, которое сложно уловить и разобрать, но Онно знает, что оно значит.       Через какое-то время Настя показывается на кухне. Её изможденный вид говорит сам за себя: тусклые глаза, растрёпанные волосы, сгорбленная спина, плетущаяся походка, руки, с которых почти слезли все бинты из-за частых нервных прикосновений к груди, открывая неприглядный вид на обожжённую кожу, покрытую засохшей коркой.       Она устало опустилась на дзабутон.       — Болит? – поинтересовалась Онно. В ответ отрицательное мотание головы. – Если расчешешь будет плохо, лучше принять успокоительное.       — Зайду к Йосано, попрошу, после перевязки.       — Приходи в себя, не собираешься же ты идти на работу в таком виде.       Протяжный вдох был ответом.       — Будешь есть?       — Кусок в горло не лезет. Выпью кофе в офисе.       — Не лучше ли остаться в общежитие, и так почти сутки проспала. Чего уж терять?       — Не могу.       — Ладно, – пожала плечами Онно.       За час собравшись, Настя покинула общежитие и направилась в сторону офиса. По пути она то и дело одëргивала себя от машинальных действий.       Добравшись до работы, Настя облегченно выдохнула.       — Доброе утро, – поприветствовала она полупустой офис. На рабочем месте были только Куникида, Танидзаки и Кенджи. Настя надеялась, что и Йосано тоже будет у себя в кабинете.       — Доброе, – взглянув мельком на неё, сказал Куникида. – Зайди к Йосано, она у себя. Сегодня больше бумажной работы, справишься?       — Да, – по привычке ответила Настя, направляясь к медкабинету.       — Войдите, – послышалось из-за двери в ответ на стук.       Йосано и вправду была на своём месте. Она повернула голову на звук открывшейся двери.       — Анастасия, здравствуй. Садись.       Настя повиновалась, садясь на кушетку и ожидая начала процедуры.       Пока Йосано перевязывала ладони, в кабинете цари тишина.       — Вы закончили медицинский университет? – спросила Настя, ища повод, чтобы завязать разговор.       — Да, – после короткого молчания ответила медик, – правда я его бросила. Там сложная ситуация.       — Ясно, а у вас есть успокоительное? Я плохо сплю.       — Ммм, – задумавшись, Йосано подошла к шкафу, что стаял в отдалении от стола. – Конечно, держи.       — Благодарю.       Закончив на этом непродолжительную беседу, Настя вышла из кабинета.       — Закончили? – спросил Куникида, тут же продолжив: – Отлично. Весь предыдущий день мы занимались бумагами по этому делу, поэтому сегодня тебе и Танидзаки нужно навестить клиентку. Передайте ей это.       Куникида кивком головы указал на небольшой свёрток.       — Там лежат вещи погибшего, – добавил он.

***

      Танидзаки и Настя шли молча, каждый погружённый в свой мысли. Настя сожалела, что ей не удалось выпить крепкого кофе, которое сейчас было бы как раз к стати. Хоть сейчас она была вполне спокойна, однако мысли всё же возвращались к сегодняшнему утру. Столь далёкие события ей снились не часто. Сравнив сон с остальными, из тех, что она смутно помнила, этот казался даже безобидным. Настя усмехнулась про себя, еле сдержав губы от того, чтобы те расплылись в лёгкой не весёлой улыбке. Но на душе скребли кошки, а совесть не оставляла в покое, подкидывая всё новые картинки из прошлого. В это время Танидзаки изредка поглядывал в её сторону, чего Настя не замечала.       Не выдержав, он осторожно спросил:       — Болит?       — Что? – выдернутая из мыслей, в недоумений посмотрела на него Настя.       — Руки...       — А, немного.       — Выглядит ужасно, – Танидзаки смотрел без страха, но скрыть содрагание у него не получилось.       — Да, я уже и забыла, насколько это неприятно, – задумчиво проговорила Настя. – Слушай, если, конечно это не секрет, – нервно хихикнула она, – а какая у тебя способность?       — Да ничего особенного, – замялся тот, что-то обдумывая. – Она довольно бесполезна, редко когда она способна пригодится в бою. Она называется «Мелкий снег» – способна создавать иллюзию.       Настя лишь кивнула, а про себя отметила, что способность не столь бесполезна, как Танидзаки о ней говорит. Вспомнилось, как разведчики между собой вели разговоры, насколько стала бы проще их работа, если бы они могли становиться невидимками. Конечно, они понимали, что подобное не реализуемо. Да и морочить мозги так проще, ведь психологическое воздействие всегда было эффективнее физического. Сейчас она бы и не подумала беспокоиться о чём-то подобном, но тогда это было даже в какой-то степени увлекательно.       — Думаю, – сказала Настя, – не все способности должны быть полезными. Никогда не думал, что проще жить вообще без неё?       — Не то чтобы прям думал, иногда проскальзывала мысль, но мне как-то всё равно. Иметь способность даже хорошо: благодаря ей можно помогать людям.       — Действительно...       Хозяйка квартиры не сразу открыла дверь. Её угрюмое лицо появилось в щели приоткрытой двери.       — Добрый день, – учтиво поздоровался Танидзаки, однако хозяйка явно не разделяла настроя незваных гостей. Однако в её глазах отразился проблеск понимания и она тут же с горячностью спросила:       — Что с моим сыном? С ним всё хорошо? Где он?       Танидзаки съëжился под её пристальным взглядом, полным надежды. Он пытался подобрать слова, которые с трудом находились. Настя от возросшего напряжения сжала конверт, в котором лежали вещи мальчика. Она была готова сказать все нужные слова за Танидзаки, но ей не хотелось вмешиваться не в свое дело, всё же здесь её вообще не должно было быть.       — Ваш сын... его больше нет. Это сложно, – попытался предотвратить неизбежное Танидзаки, – но, прошу вас, примите этот удар... Он не успел договорить, как дверь оглушительно захлопнулась.       — Послушайте, – почти с отчаяньем в голосе перед чужим горем пытался достучаться парень, – мы пришли передать вам его вещи! Откройте, пожалуйста...       Так же резко, как и закрылась, дверь открылась и рука показалась из мрака квартиры, а требовательны голос, в котором было заметно, с каким трудом хозяйка держит остатки самообладания, потребовал:       — Верните их.       — Конечно, – Танидзаки отошёл в сторону, подпуская Настю к двери, чтобы та отдала конверт. – И примите наши искренние соболезнования.       В щели двери блеснули злых глаза и тот же голос прошипел:       — Мне они не нужны.       Дверь вновь захлопнулась, уже не открывшись боле.