Эфемерность

***

Их чувства развивались медленно. Тянулись вязко, словно липовый мёд по ложке-веретену, оставляя на губах терпкое послевкусие не озвученных мыслей. Они всегда были здесь, на периферии. Сопровождали каждое ненавязчивое касание и неосторожно брошенный взгляд. Разжигали что-то несоизмеримо трепетное, пугали до разодранной в кровь кожи и теплились светом под ноющими рёбрами. Обволакивали, желая то ли согреть дрожащую грудь, то ли раздробить кости в мелкую крошку, и никогда у этих чувств не было безопасной середины, позволяющей остановиться, чтобы набраться сил и сделать полноценный вдох. Да, эти чувства шли с ними рука об руку всё это время, но одно лишь осознание их существования поразило так глубоко и сильно, что словно обухом поддых огрело. Без предупреждения, времени на осмысление и разрешения на капитуляцию. Выбило последние крохи рациональности, которой так славилась Первопрестольная и которую тот с усердием прививал своему ученику. Со стороны Александра влюблённость казалась закономерным исходом. Сложно не дрогнуть сердцем, когда подле твоей ещё нетвёрдой правящей руки настолько могущественный и, казалось, всесильный человек, бережно направляющий его и указывающий путь. Знающий, по ощущениям, всё на свете, оживший герой твоих детских грёз. Весь из себя такой уверенный и харизматичный, в этом своём мундире, сидящим идеально по стройной фигуре. С золотыми эполетами, подчёркивающими широкие плечи, и ухмылкой столь самодовольной, что ноги подкашивались не только у придворных дам. У романтичной натуры Александра не было и шанса, ведь сложно не почувствовать хоть что-то, когда за тебя горят. Принять факт существования залёгшей в глубине сердца нежности, казалось, совсем не сложным. Не таким страшным и всепоглощающе горьким, как осознать, что чувства не получат одобрения. Первые, такие трепетные и искренние, но беспросветные и обречённые, прямо под стать сухостойной душе объекта его симпатии. Они ранили невзаимностью до кровавых трещин на гулко бьющемся сердце, выходили из берегов при каждой мимолётной встрече и душили похлеще разбушевавшейся Невы в жуткие моменты наводнений. Саша всегда любил трагичные романы об обречённой любви. Бывало он зачитывался ими до самого рассвета, до красных глаз и тянущей боли глубоко в груди. Слишком чувствительный и эмоциональный для того, кто должен с холодной головой помогать императору управлять державой. Его одухотворённая натура требовала творческого наполнения, которого не могла дать унылая рутина. Чтение, казалось, хорошим способом отвлечься от работы и испытать то, что ему, как городу и столице Великой Империи было не дозволено. Саша любил проникновенные книги и наполненные эмоциями увертюры, потому что они напоминали ему о том, как прекрасно жить и чувствовать. Но забывшись в сладострастных муках даримыми историями чужого пера, он сам не заметил, как стал главным героем такого наивного, не обещающего хорошего финала произведения. И отчего-то, переживать эту разрывающую боль в собственной душе, оказалось совсем не таким прекрасным и возвышенным, как читать об этом на бумаге. Чувства Миши же размазали его сразу, как настигли. Для человека с настолько обширным уровнем знаний и огромным жизненным опытом, доходило до него, пожалуй, непозволительно долго. С десяток лет после своеобразной комы, если быть точным. Пожар, должный истерзать и загубить, вдруг оказался животворящим: разложил по полочкам мысли, неожиданно пришедшие в голову в момент разгорания спички; привёл к ясному осознанию в миг её падения, и позволил выпустить всё, что копилось, гноилось и отравляло душу долгий век, дав сгинуть в пламени вместе с его, Москвы, последним хрипом. Опустошил, иссушил раздражённость и злобу, так что не сил, не желания злиться на что-то, – кого-то, – включая самого себя, не осталось. Как и не осталось малейшего понимания, куда ему двигаться дальше. Жизнь без него, незаменимой Первопрестольной столицы, оказывается, стоять на месте не стала. Россия жертву оценила, оправилась от потери своего Сердца и лишь сильнее расцвела, укрепив положение и расширив границы. Нужда в нём, таком дорогом и важном, вдруг отпала. Даже как наставник и учитель для уже совсем не юной столицы он в своей новой жизни не пригодился. Столько лет выполнял чуть ли не всю работу за нерадивого ученика, мечтал наконец отделаться от статуса няньки и с насмешкой посмотреть, как без неподражаемого него, худо-бедно справляться будут, а оказавшись и без статуса, и без государственных забот, просто потерялся, не понимая что делать и за что цепляться. Чем-то неизменным и заземляющим во всей этой неразберихе неожиданно оказался Александр – удивительно близкий и неизменно поддерживающий, когда Москва в новых жизненных реалиях тыкался, как слепой котёнок, не успевая восстанавливать здоровье и собственный город. Обхаживать они друг друга начали совсем неосознанно. Действовали, гонимые больше сиюминутными порывами, чем трезвым рассудком. С каждым неформальным разговором всё больше сокращали заданную этикетом дистанцию. Слишком интимно для ученика и бывшего наставника, слишком дурной тон для подчинённого и его столицы. Подходили почти вплотную, тянулись невольно ближе и касались едва заметно предплечий, как будто невзначай. Наслаждались ситуацией и с упоением глотали удивлённо-восторженный блеск в глазах напротив. Совсем не останавливающий и не пресекающий. Заигрывали при виде друг друга уже машинально. Так искусно и так бесстыже, что впору было святым отворачивать лики. Заигрывали со всем почтением к возрасту и статусу, временами так издевательски любезно, что щёки начинало сводить от смеха. С многозначительными полунамёками, скрывающимися в каждом жесте и слове. С тихой дерзостью, позволенной в отношении друг друга только им двоим. Властно и язвительно, почти на грани издевательства. Война на истощение, кто из оппонента быстрее душу вытрясет и доведёт до полной растерянности. Игра, в которую играли два прирождённых политика, натасканных в риторике. Александр был воистину прекрасным учеником. Взял от скользкого и наглого стервеца Московского самое лучшее, приумножил это своими достоинствами и умудрился при этом остаться таким же искренним и настоящим, как в недалёком детстве. Вырос, возмужал и наконец дождался склонённой в уважении головы от того, кто уже давно не признавал равных. И где только тот неловкий, вечно смущённый мальчишка, что слово вставить поперёк не мог и бесконечно отводил взгляд, стоило ему только споткнуться о неодобрение и строгость? Смотря на игривые смешинки в серых глазах, которые теперь хотелось сравнивать исключительно с чем-то настолько же завораживающим, как грозовое небо, Михаилу оставалось лишь восторженно присвистывать. Воспитал обольстителя на свою голову. Сам всему научил и сам же в его кострище вляпался, не оставив себе и шанса не сгореть. Со временем, жадно следить за тонкой сменой эмоций на лицах друг друга, стало физически необходимым. Самым любимым способом времяпрепровождения, если уж на то пошло. Развлекающим в пыльных кабинетах, бальных залах, уединённых балконах или душных театрах (таковых исключительно по мнению Московского). Саше хотелось верить, что за целый век пристальных наблюдений за едкой мимикой своего наставника, он выучил его досконально, впитал исключительную манеру речи, запомнил каждое движение и выжег их под веками так бережно, что даже закрывая перед сном глаза, мог с поразительной точностью воспроизвести недовольно скривлённые губы и складку меж бровей. Саше хотелось верить, что он его знает. Но видя удивительно мягкий взгляд на расслабленном лице и чуть поддёрнутые вверх уголки губ – совсем не раздражённые и не усталые от его, Александра, глупости, он начинал теряться, не понимая, как реагировать. Михаил Юрьевич и тут смог его удивить, ну что за потрясающий человек. Мише же думалось, что, пусть и вынужденно, но знаний о подрастающем Саше для своей больной головы он хранит даже излишне много. Александра Петровича, как оказалось, он не знал совсем. Оттого, наблюдение за повзрослевшим юношей приводило в такой же неподдельный восторг, как и поимка кузнечиков на полях совсем младой Москвы когда-то. Александр всегда был живым на эмоции. Сейчас он такой же, на самом деле, только умело это прячет, чтобы соответствовать статусу и казаться старше. А то ведь как-то совсем несподручно среди древних воплощений, старших в десятки раз, но вынужденных склонять перед ним, едва ли ста пятидесятилетним юнцом, голову. Многие принимали его холодность и отстранённость за чистую монету, отзываясь о нём, как о человеке строгом и серьёзном. Даже города, что знали его с первых лет существования, не обошла эта смехотворная оплошность. Смехотворная и нелепая, потому что Александр из эмоций и ярких реакций, казалось, был соткан всем своим существом. Даже гнев у него был особенный – несдержанный и возведённый в абсолют, открытый, как на ладони, и ясный, как белый день. Но читать столицу по вздёрнутым бровям, резким жестам и покрасневшим щекам, почему-то всё равно получалось только у его бывшего наставника. Михаил недоумевал от чужой недальновидности. Михаил искренне наслаждался своей исключительностью. Ловить у Александра знакомые с детства реакции было особенно приятно. Значит ещё не очерствел, значит не испортился, не охладел и остался таким же светлым, и благодушным. Сохранить его детскую непосредственность, которую так тщательно выбивал весь предыдущий век, отчего-то теперь казалось Михаилу задачей первостепенной. Их увлечение неизбежно набирало силу. Дошло до того, что даже при лёгкой и ненавязчивой беседе, между ними искрило так ощутимо, что невольные свидетели старались испариться под любым предлогом, лишь бы не чувствовать это вязкое напряжение, разлившееся в воздухе смолой только что срубленного хвойного дерева. Их сосредоточенность друг на друге ощущалась как что-то очень смущающее, как то, что прерывать ни в коем случае не стоило, и никто по доброй воле не собирался проверять границы их терпения на прочность. Хотя со стороны это всё и казалось не более, чем обычными вежливыми разговорами, где они по неизвестной никому причине отчаянно распалялись с каждым произнесённым словом, проводя наедине долгие часы. То ли так странно уважение выказывали, то ли готовились вызов вместе с перчаткой бросить – непонятно. Впрочем, лишние глаза и уши им всё равно были только в тягость. Это чувство бесконечного, тёплого умиротворения и ласкающего душу покоя от общения друг с другом всегда было только для них двоих. И тональность их странных отношений в такие моменты волновала Михаила в последнюю очередь. Он ведь не сразу обратил внимание на происходящее. Действовал по наитию. Положился на атмосферу и свои сиюминутные желания, пустил всё на самотёк, почти не отдавая отчёта в том, что творит. А творил он много. Отрицать, что по началу он специально выводил из себя столицу, беззастенчиво поддевая, чтобы смутить и расшевелить холодную отстранённость, вместе с невесть откуда взявшейся фанатичной педантичностью и занудством – бессмысленно. Только вот Александр оказался действительно коварным оппонентом, быстро смекнувшим, что играть в это могут двое. Михаил слишком быстро забыл о первоначальной цели и так же непозволительно быстро увлёкся их общением, давно вышедшее за рамки обсуждения истории и политики. Собеседником Петербург оказался действительно потрясающим – видно было с кого брать пример. Гораздо интереснее дутых чиновников, думающих только о своих благах или инфантильных дворян, с которыми упорно не находилось общих тем. Даже скучные и совсем не трогающие душу рассуждения о литературе и искусстве, из его уст начинали литься песней, которой хотелось внимать часами, а не пресекать на полуслове. Они вырывались из впечатлительной натуры Александра неосознанно. Стоило лишь чуть-чуть его взбудоражить и маска холодной отстранённости тут же трескалась. Столицу настолько переполняла жажда поделиться своими эмоциями с умным, разбирающимся в теме человеком, что не поддержать самозабвенно отдававшегося чувствам юношу, было выше сил Москвы. О чём угодно говорить готов, лишь бы глаза Александра сверкали от азарта так же ярко, как хрустальные люстры в отблесках горящих свеч многочисленных бальных залов Зимнего Дворца. Искать всё больше поводов для нерабочей поездки в Петербург, сопровождать столицу в театрах и делиться мыслями в личной переписке, бережно хранимой в ящике стола, вскоре стало делом обыденным. Миша, наверное, впервые в жизни не думал и не анализировал. Наконец отпустил контроль, долгие века сжимавший его своими тисками, и просто наслаждался происходящим с небывалым упоением. Закономерным итогом стал теперь уже осознанно-влюблённый юношеский взгляд напротив, горевший неизменным восхищением, но непозволительно трепетной нежностью при виде фигуры бывшего наставника. Камалия лишь головой качала. – Влюбил в себя мальчика? Доигрался? Молодец. Как теперь расхлёбывать будешь? А Миша, вроде как, и расхлёбывать то не собирался. А надо бы. – Если с твоей стороны это просто какой-то изощрённый способ утвердить свою власть– Увидев абсолютно потерянный и оторопелый вид Московского, она невольно пресеклась на полуслове, не изложив упрёк. В обычной ситуации с такого по-детски открытого и даже нелепого вида у вечно собранного, и уверенного в себе Москвы, Зилант точно бы хихикнула. Но тут она лишь очень тяжело и показательно вздохнула. Конечно, нет, не в отобранной власти дело. А в чём тогда? Чего он вообще хотел от Александра? Их странное взаимное влечение пугало до дрожи, было фундаментально и этически неправильным с какой стороны не посмотри, и Михаил каждый раз покидая мощёные улицы Санкт-Петербурга клялся себе, что это было в последний раз. Что он прекратит этот фарс, не допустит слабости. Ему ли не знать, как она губительна для прокажённых чувствами умов. Он был уверен в своём решении, он знал, как будет правильно, в конце концов он старше, ему с высоты своего колоссального опыта будет виднее и с этим нужно считаться, хочет этого Александр или нет. Но отчего-то всё равно при каждой встрече терял дар речи, покорно сдаваясь на милость мягкой улыбки и выразительных рук, увлекающих в глубь дворцовых коридоров. Закономерные вопросы «что со всем этим делать?» и «готов ли я вообще подпустить кого-то настолько близко?» сжирали заживо, но, кажется, выбора и вовсе не оставляли. Поздно рассуждать о глубинном смысле их неправильной привязанности, когда она уже стянула его шею тугой петлёй. Осознавать свои чувства было банально страшно. Миша ведь сложный. Миша упрямый, эгоистичный и временами чёрствый. Совсем не подстать чуткому и возвышенному Александру, наверняка жаждущего от своей влюблённости романтичной сказки с широкими жестами и громкими поэтичными словами, которыми Московский раскидываться задаром никогда не умел. Сколько вообще шансов, что кто-то настолько юный, неопытный, почти тепличный, выдержит его дерьмовый характер с прилагающимися к нему травмами и неразложившимися трупами из недалёкого прошлого? Потасканный жизнью, ей же поломанный и сам себя собравший по кусочкам. Только свою душу устаканивший и вновь так некстати оказавшийся на хрупкой грани перед чем-то необратимым. У Михаила Московского совести не было отродясь, но вешать всё это богатство на только-только нюхнувшего пороху мальчишку, с его стороны было бы верхом эгоизма. Ох, не того человека Вы, Александр, выбрали, чтобы подарить ему свои первые нежные чувства, ох, не того... Миша же совсем неаккуратный. Поломает ненароком и разобьёт подобно драгоценному фарфору. Не сбережёт и наверняка обидит, не сумев в полной мере показать его, Петербурга, удивительность и важность. Не такого Михаил желает для Александра и не такого отношения тот заслуживает. Нет. Нельзя было подпускать его настолько близко. Оплошности этой исход фатальный. Она аукнется им в будущем, ведь как ни крути, ничто из этой связи не выгорит, кроме них самих. Задохнутся на пепелище и утащат друг друга на самое днище. И если сам Московский как-нибудь умудрится выбраться и по кирпичикам себя отстроить – не впервой же, – то разбитого и покарёженного Александра, лишившегося чего-то светлого и чистого, он себе никогда не простит. Но даже так, несмотря на все свои опасения и сидящие глубоко внутри страхи, отринув прагматичность и положа руку на сердце, Михаил впервые за много лет готов признать и почувствовать, что оно всё ещё живое. Не стеклянное, разбившееся о первые предательства и очерствевшее с первыми шрамами. Не каменное, забывшее о милосердии и не внимающее чужим мольбам. И даже не чёрное, подобное углю – сгоревшее за его идеалы и надежды. Временами ему говорили, что сердца у него и вовсе нет. Да что уж там, Миша сам в это охотно верил. Шутка ли, добиться власти, статуса и продиктованного страхом уважения, так и не потеряв всё самое светлое, бережно взращиваемое братьями на протяжении столетий. Собственное милосердие казалось меньшей платой за величие страны, он давно с этим согласился. А потом в груди что-то отчаянно забилось подобно раненной птице, заточённой в костяную клетку. Не таким уж и бездушным скотом он в итоге оказался. Узнали бы насильно присоединённые и покарённые города, точно бы захлебнулись в негодовании и желчи. И чем только Московский, воплощение всего самого скользкого и ползучего, заслужил что-то настолько светлое, как благосклонность Саши? Не заслужил, но видимо получил, как утешение за страшные, бесконечно долгие века истязаний и унижений, чтобы душа наконец отдохнула и руки судорожно трястись перестали. Михаил смотрел на достижения выросшего, за годы его отключки, Петербурга и насмотреться не мог. Чтобы покорить Европу, присоединить Финляндию и вздрючить турков, одного мудрого наставника мало. Нужно иметь характер, нужно иметь стержень, острый ум, не менее острые зубы и прирождённые лидерские качества. У него всё это было. И Александр оказался куда более подходящим для своей должности, чем про него сквернословили в лицо и за спиной. Александр теперь казался хозяином ситуации. Ходил гордо расправив плечи и высоко подняв голову. Нёс себя, как истинный имперский сын, обдавая морозящим до костей холодом всех, кто смел не считаться с ним или приуменьшать заслуги. Право слово, у Михаила устоять перед ним не было и шанса. Но один только Бог ведает, сколько усилий гордому и знающему себе цену Александру стоило каждый раз выдерживать взгляд поддёрнутых весельем голубых глаз и не заливаться румянцем, как девица, сипя от смущения и восторга, что это происходит с ним взаправду. Саша уже не маленький мальчик, он умел держать лицо, не выдавая такие неподходящие столице чувственность и ранимость. В прочем, его вековые навыки, наработанные долгим, упорным трудом и опытом военных переговоров, быстро давали трещину. Разбивались вдребезги вместе с бахвальством и напускной уверенностью, стоило полусухой ментальной лужице, много лет удерживающей их с Москвой от чего-то необратимого, иссушиться достаточно, чтобы от громких слов и задушенного шёпота перейти к действиям. Совсем не удивительно, что скромных касаний со временем стало недостаточно. Запреты сорвало после сердечного признания и первого неловкого поцелуя, мягкого и дрожащего – подстать Романову в тот момент. Никаких лишних и чрезмерных прикосновений, словно и не делили странный романтический флёр с момента пробуждения Михаила от пожара, но так близко, что ни о чём другом, кроме тепла тела напротив думать не приходилось. Это было медленно, тягуче и так до слёз долгожданно, что страшно было оторваться и осмыслить. Саше хотелось совсем неподобающе возрасту хнычать от переполняющих чувств, лишь бы на подольше задержаться в этом беззаботном мгновении и не сталкиваться с его последствиями. Михаил мог бы на правах старшего и опытного в делах сердечных притянуть Александра ближе, властно сжать в своих руках, прижать к ближайшей поверхности и углубить ласку, вторгаясь языком в чужой рот, чтобы показать, что такое настоящий поцелуй и как от него бывает хорошо. Он знал, как сделать момент ещё более приятным. Знал, но позволил Александру рулить процессом и лишь незаметно направлял, поддерживая инициативу и грея зардевшиеся щёки в своих ладонях. Их первый поцелуй просто обязан был быть самым чистым и возвышенным мгновением, по канонам всей мировой классики. Так на судьбе самыми въедливыми чернилами написано. Иначе романтичный и чувственный Александр, начитавшийся любовных книжек, был бы до глубины души оскорблён и разочарован не оправдавшимися ожиданиями. (Александр не был бы разочарован, даже если бы Михаил Юрьевич после этого закатил глаза и отвернулся). Московский не знал, что с ним творили эти чувства, не знал, что способен быть настолько трепетным в отношении кого-то, но с Сашей у него что ни день, то новое открытие. Скольких барышень он перецеловал, скольких перепортил не сосчитать. И всегда их медлительность его бесила, потому что становилась преградой перед чем-то более горячим и вертикальным, а Сашей... Сашей хотелось упиваться. Ловить глубокое внутреннее наслаждение от того, что он доволен, сцеловывать горячее дыхание и не отрываться, даже если мимо Его Императорское Величество прошествует. Император, слава Богу, мимо не проходил. Но и отрываться друг от друга не было ни малейшего желания. Они ещё долго прижимались. Мягко касались лбами, оставляя между губ дюйм настолько жалкий, что даже неприлично, а повторять поцелуй не решались, перенасытившись моментом. Михаил всё посмеивался, уговаривая смущённого Александра открыть наконец трепетно дрожащие веки и посмотреть на него хоть глазком. А тот всё головой мотал и кончиком носа притирался с засевшей в глубине души нежностью. Страшился перемен в их отношениях, с которыми теперь неминуемо придётся столкнуться, но страстно желал их и ждал долгие годы. Московский ждал тоже, но и опасался не меньше, только по причинам гораздо более глубоким, заставляющим и без того перегруженную голову гудеть. Александра рядом хотелось отчаянно, а отказывать себе в желаниях Москва не привык (особенно, когда эти желания были более чем взаимны). Все сомнения и страхи из головы любезно и продолжительно выбивала Камалия, упорно доказывая их несостоятельность. «Он уже давно не ребёнок, Миша». «Он умный молодой мужчина. Он поймёт». «Не решай за него». «Не надумывай лишнего». «Вы ещё даже не попробовали». Не доверять авторитетному мнению Камалии Миша не привык – она его лучше всех на свете знала. Если бы эта близость действительно ничего хорошего Александру не сулила, она бы первая грудью против Миши встала, защищая честь Петербурга, и на их с Москвой многолетние близкие отношения бы не посмотрела. За это и была настолько дорога и уважаема. Михаил был тактиком и стратегом. Привык выживать и уже давно забыл, что делать, когда головой руководит не холодный расчёт, а пылкие эмоции. Всеобъемлющие, порывистые, заставляющие идти на спорные решения, откровенно подставляться и лажать. Эмоции всегда были больше по части Александра. Видимо их многолетнее общение не прошло даром, раз заставило Мишу так размякнуть. Романов своими чувствами манил, как умирающего манит ключевой родник. И увядающим или слабым они его совсем не делали, даже наоборот. Научили бороться, дали цели и, выдернув твёрдую почву под ногами, вдруг вернули её обратно, заставив слишком стремительно взрослеть. Александр был такой счастливый, что можно было легко поверить, что ждущие их трудности совсем не имели значения. Так может Михаилу стоило и самому чему-то поучиться у своего бывшего ученика, а не строить из себя всезнающий фолиант? Довериться чувствам, а не холодному, прагматичному рассудку и просто... Попробовать? Дать им двоим шанс? Миша попробовал. В уверенные и радушно принимающие руки Александра почти рухнул. А тот только улыбался довольно, будто знал, что и быть иначе не могло. Вот же чертовка. Весь из себя такой кокетливый и прозорливый, в полной мере осознающий силу своего очарования. Видно не одному господину и прекрасной княжне доселе голову вскруживший, но одному лишь Мише с небывалым трепетом отдавшийся. После такого откровения держать губы подальше не получалось решительно. Срывать кроткие поцелуи – мягкие и ненавязчивые; самозабвенно выцеловывать тонкие черты и жадно приникать к алым губам, крадя судорожные выдохи, во всех уединённых уголках необъятной родины, куда их заносило по долгу службы, было даже забавно. Делить одну тайну на двоих, раскрывая что-то тёмное в светлой и невинной натуре Александра было будоражуще. Обласкав всё его смущённое лицо и тонкие, выразительные руки, Миша спустился к шее, едва виднеющейся над высоким воротом мундира – и никогда ниже. Она у Александра была до того чувствительна, что он каждый раз мелко подрагивал в надёжно удерживающих его объятиях, словно от озноба. Когда Михаил впервые опустил свои руки ему на талию, притягивая ближе и вжимая в своё крепкое тело без шанса отстраниться, у Саши мир схлопнулся, а коленки тут же подогнулись. В полной мере осознавать, что он трогает Михаила Юрьевича всё ещё было очень неловко, но он со своими скромными желаниями пока справлялся. Лишённая низменных потребностей, чувственная составляющая их отношений, своей показательно деланной непорочностью даже забавляла. Миша не знал, что кто-то вообще способен дарить ему столько любви, не требуя ничего взамен и не имея под этим никаких дурных намерений. Только ему Саша так улыбался, только в его руки побеждённо сдавался. Для всех остальных – строгий и ледяной Александр Петрович. Для него – самый ласковый и милый Сашенька, раскрывающий душу и обнажающий слабость. Потаённые слабости, пожалуй, открывались им быстрее тел. Когда Саша ненароком разглядел на лице своего смурного Михаила Юрьевича кроткие веснушки, он был в таком поистине детском восторге, словно ему мешком вручили самых диковинных заморских сладостей, дав их вволю неспешно отсмаковать губами. Миша, честно признаться, от его внимания смутился. Прослыв всё детство конопатым и лопоухим, он был счастлив осознать, что с возрастом его детские черты ушли вместе с запахом гари и клубов пыли, поднятой перебором лошадиных копыт. Но вот Александр… Александр от одного их вида приходил в такой душевный восторг, что даже под палящим солнцем пару лишних часов постоять не жалко. Для Александра хоть весь мир под ноги. Жадность же пришла в их чувства неожиданно, но закономерно. Александр искусству любви учился с большим энтузиазмом, чем решал в своё время арифметику, – наверное потому, что всё, что касалось искусства у него выходило с ненавязчивой лёгкостью. И даже журить его за это не получалось – на Московском же, в конце концов, тренировался. Они учились прикасаться друг к другу. Привыкали к мысли, что больше они не злоумышленники, вторгающиеся в чужое личное пространство, потакая лишь своим потаённым и эгоистичным желаниям. Желаниям, которым в пору бы было оставаться за закрытыми дверьми их опочивален до скончания времён. Друг друга хотелось испробовать, почувствовать, проверить границы дозволенного на прочность, найти самые сокровенные места на податливых телах и сделать так по внеземному хорошо, чтобы жажда по друг другу наконец ослабла, перестав скручивать внутренности в узел. Как же неловко Саша зарывался пальцами в золотистые волосы, увлёкшись горячим поцелуем и поддавшись страсти, а потом ещё очень долго извинялся, поправляя причёску своего Михаила Юрьевича перед грядущим советом, до которого они едва дошли. Когда большие, чуть подрагивающие ладони оказались под тесно сидящим на теле мундиром, а язык скользнул по шее, с губ Саши впервые сорвался сдавленный стон, а ноги едва ощутимо подкосились. О каком совете по делам финансового положения Империи идёт речь, когда Саша едва своё имя смог сообразить? Одним словом – дорвались. Потому и не могли удержать при себе руки. Нужда касаться друг друга, казалось, во мгновении стала важнее воздуха. И границы стёрлись, и крышу тут же сорвало, словно по всем заветам театральных драм. Только теперь им наконец-то было можно. Теперь они себе это позволили, пусть дальше поцелуев так и не заходили. После озвучивания нежных чувств, в их отношения пришли не только дозволенность и жадность. Те самые первые сложности подобрались настолько ненавязчиво, что Миша, забывшись в сладости редких встреч, даже не сразу понял, насколько был растерян. Он знал, что Александр не женщина. Как-то успел заметить между тем, как тесно жался к плоской груди и обнимал за широкие плечи, спасибо. Но в моменте это, почему-то, его нисколько не пугало и совсем не расстраивало, даже наоборот. Его это искренне радовало. Всё казалось простым и сложным одновременно. Простым, потому что в отличие от времени тет-а-тет с противоположным полом, им не нужно было беспокоиться о чести друг друга – их общение было неформальным, лишённым строгих рамок. Например они могли без зазрения совести провести в компании друг друга хоть весь вечер, панибратски касаться, вести себя развязно, и никто мало того, что косо бы не посмотрел, но и даже вмешаться бы не смел. С Александром было гораздо интереснее, чем с женщинами, с ним можно было говорить легко, на равных. Он мог поддержать любую беседу, разбирался в военном деле, в оружие, в охоте, политике, истории, – Миша не будет лукавить, что не был рад приложить к этому руку. Он пылкий и свободный в чувствах, каким никогда не будет ни одна воспитанная в рамках приличий дама. Александр рос мужчиной, оттого в нём не было предрассудков, он был раскрепощён. На нём даже жениться не надо, и его родственники не блюдут его честь, как сундук со златом (хотя, наверное, Тверь с её муженьком засуетятся, если вдруг прознают кто на их Сашеньку покусился). Красота же! Но одновременно с этим, мысли не были лишены путаницы, потому что за женщиной хотя бы было понятно, как ухаживать, а за Александром – нет. Ухажёр из Миши был хоть и сомнительный, но не безнадёжный. Уж в чём в чём, но в деле обольщения он был натаскан. Тем не менее, мысль что он впервые в жизни должен был конкурировать за желанное внимание, его несколько ошарашивала. Ещё никогда ему настолько сильно не хотелось чьего-то безраздельного внимания и ещё никогда ему не было настолько непросто его получить. Александр был молод, красив, умён и знатен. В высшем свете его время было расписано по минутам, всем хотелось урвать от него кусочек: получить мимолётный взгляд, утащить на танец или же перекинуться парой слов, кокетливо прикрывшись веером. Европейские столицы не смолкали, подсаживаясь на застольях и приглашая к себе с визитом, а Александр с довольством это время всем желавшим уделял, гордясь быть признанным. Саша был в самом расцвете свадебного возраста, на него уже все подряд оценивающе заглядывались, хотя, пока что, и не лезли. У мужчин на женитьбу был выписан негласный мораторий, в отличие от дам – ещё один повод радоваться тому, что Александр был рождён мужчиной. Но Сашиным приездам в Москву Миша всё равно радовался скрепя сердце. Москва славилась невестами, как Вязьма пряниками – все знали, что в неё съезжаются господа со всех уголков Империи и дружественных стран, чтобы урвать самую выгодную партию, и не было сейчас для них никого желанней юного Александра. Миша чувствовал непередаваемый восторг, когда воровал Сашу у всего белого света, уводил его на всё время бала, отрывая от бесед и танцев. При стольких вариантах, как скрасить время на очередном празднестве, Александр всегда неизменно выбирал общество Михаила, позволяя настойчиво утягивать себя куда ему только вздумается (даже если уводили его в совсем не романтичные и шумные кабаки). Миша этим упивался. Всё меньше Александр проводил время со знатными дамами и князьями, всё чаще он оказывался в Мишиных руках – то игриво прижатый к стене в полупустом коридоре, пока с его губ срывали шаловливые поцелуи; то ведомый ими в неловком хмельном танце, то уверенно забирающий из них инициативу, о чём и мечтать когда-то не смел. Во время очередного вальса, счёт которым давно затерялся в далёком звучании оркестра и отблеске свечей мерклых пустых залов, Александр отчаянно задирал повыше нос, чтобы скрыть смущение. Порядочные мужчины после стольких танцев, вообще-то, руку и сердце предлагают. Не то, чтобы кто-то из них вообще собирался, но всё же. В крепки объятиях Михаила Саша неизменно терял всю свою мужественную решимость, всё больше ощущая эту колоссальную разницу опыта между ними, даже банально в том, как они держали спину или удерживали взглядом прямой контакт. Движения Михаила, когда он касался Сашиной талии, были уверенные, вальяжные, лёгкие и естественные, как и весь он сам в эти моменты. Движения Саши были скромны, словно урывком сорванные, напряжённые, подрагивающие. Он чувствовал себя невинной девицей, что, в общем-то, было недалеко от правды – в делах любовных он был совсем неискушён и щёки краснели показательно, как бы не старался он быть для Михаила Юрьевича страстным любовником. Саша и так нецелованным непозволительно долго для мужчины проходил (по вине одного конкретного долго соображающего господина). И если Миша думать о ком-то из них, как о даме отказывался принципиально, Александр, видимо, решил за ним ухаживать, как ухаживал бы за самой целомудренной барышней высшего света. С пышными букетами цветов, галантно поданной в перчатке рукой, открытием перед ним дверей и вежливо выдвинутыми стульями. Трепетно и весьма забавляюще. Мише было не сложно этому подыгрывать, Сашина юношеская порывистость его умиляла. Саша старался делать подарки осторожно, не до конца понимая насколько дорогими они должны быть. Не обидит ли он Михаила их ценой, не подумает ли тот, будто Александр вкладывает в него средства, желая завоевать демонстрацией своего богатства. Саша решил действовать тоньше, в своём привычном сентиментальном стиле. Назначал свидания языком цветов, оставляя на рабочем столе Михаила распустившиеся бутоны; приносил книги со своими заметками на полях, а тот упорно их читал, комментировал при личной встрече, разбирая мысли и душевно дискутируя долгие часы, а позже сопровождал в театры, чтобы продолжить обсуждение там. Александр даже пробовал писать стихи, но так и не решился ни одно из них отправить, приложив к трогательному письму или рисунку, что, наверное, и к лучшему. Миша не желал отставать от него ни на мгновение. Он слабо представлял, что можно подарить Александру, у которого всё есть, а если ещё нет, то будет. Пришлось приложить не мало фантазии и смекалки, чтобы суметь добиться ответного восторга в сверкающем восхищением взгляде. Дарил ещё не изданные сборники стихов и черновики известных в узких кругах писателей, древние реликвии, к коллекционированию которых Александр был так неравнодушен. Сашиной романтичной натуре нравились и совсем простые, наивные вещи, о которых Михаил иногда не мог помыслить. Он с небывалым восторгом наблюдал за тем, как Миша плетёт венки из полевых цветов или находит красивые ракушки, который Саша любил рассматривать, принюхиваясь к морскому запаху и прислушиваясь к фантомно исходящему из них шуму прибоя. Но самым лучшим подарком, неизменно вызывающим у Александра восторг, оставались сладости. Вот так вот просто и даже по-доброму наивно. Свою любовь к сладкому он пронёс через все года взросления, сохранив из глубокого беззаботного детства, когда его, маленького и всё ещё играюче ползующего под обеденным столом с деревянными солдатиками, подкармливали все сердобольные императрицы и великие княжны. Миша ещё никогда не встречал кого-то, кто мог заменять одними лишь пирожными и помадкой все три приёма пищи. Миша старался, чтобы удивлять его каждый свой приезд и, пользуясь своим неоспоримым авторитетом и связями, доставал сладкое со всех уголков мира, лишь бы только видеть, с какой радостью Александр их уплетает за обе щёки, искренне поражаясь новым непривычным вкусам. Врядли Саша в те моменты понимал его гениальный посыл, но главное, что оставался доволен. Пока не ляпнет невзначай какой-нибудь Твери или Великому Новгороду, жить было можно. То, что происходило дальше, было закономерным – всё проводимое наедине время их к этому вело. Но Мише, который предпочитал вообще лишний раз о происходящем не задумываться, осознание наступившей неизбежности всё равно морально подготовиться к этому не помогло.

***