Хроники побега из тюрьмы

«Итак, либо у меня окончательно поехала крыша, либо я действительно единственный здесь, кто способен здраво мыслить.»

─── ⋆⋅☆⋅⋆ ──

Выглядящий весьма экстравагантно молодой человек, чей внешний вид выделяется на фоне строгого минималистичного и, признаться честно, откровенно унылого убранства кабинета, в котором он сейчас сидел, пуще обычного, с тоской смотрит на происходящее за окном. Хотя за ним, собственно, ничего и не происходит, всё такое же серое безрадостное и до пугающего статичное, как будто вместо окна повешена картина, лишь имитирующая образ внешнего мира. Даже потоки ливневого дождя как будто и не двигаются, создавая собой стену, замыливающую собой и так безжизненный пейзаж. Всё это создаёт впечатление полной отрезанности от реальности, как будто за пределами стен этого пансиона ничего нет и никогда не было. Кажется, что зайдя сюда единожды, ты больше никогда не выйдешь, словно ты попал куда-то наподобие закулисья. Над головой юноши раздаётся резкий женский голос, но тот, погрузившись в жутковатые размышления, не особо следит за ходом её речи. Тем более ничего стоящего из её слов он и не узнает — она всего лишь договаривается о пристройстве — в плане пристроить, как бездомного котёнка в какой-нибудь приют — его в это заведение, собственно, директором этой шарашкиной конторы. Парень лишь с горечью отмечает, что для него её голос, присутствие да и в целом существование кажутся такими далёкими и даже просто безразличными ему. Впрочем, диалог этих двух серьёзных людей длится недолго. И юноша к своему же собственному удивлению во время этих переговоров стоически выдерживает строгий — скорее даже подобный зверскому — взгляд директора, который таким образом, судя по всему, отчаянно пытался испепелить его, и прикосновения цепких пальцев к его волосам, которые ловко и с особой искусностью завязывают ему на голове тугой хвост. Женщина вскоре, любезно откланявшись, удаляется, оставляя их с директором один на один. Впрочем, к великому облегчению парня тот не заводит с ним беседу. Он лишь снова окидывает его оценивающим взглядом, и, так и не проронив не слова, тянется к стоящему на его директорском столе стационарному допотопному телефону, из таких, на которых номер набирается при помощи вращающегося диска. Юноша с сомнением косится на это, с неудовольствием отмечая, что его невольно коробит даже от такой мелочи как этот несчастный телефонный аппарат — его наличие как будто ещё больше подчёркивает, что здешний мир и в целом порядки, царящие в этом заведении не имеют ничего общего с течением жизни всего остального, находящегося вне стен пансиона. Директор тем временем шустрыми пальцами ловко набирает какой-то номер и прислоняет трубку к уху, очевидно ожидая ответа, не сводя при этом с несчастного новобранца хищного взгляда. — Да, новый студент, — раскатывается его низкий глубокий голос по собственному кабинету, — да, сейчас, как обычно, — лаконично отвечает он своему собеседнику по ту сторону телефонной трубки, а парень невольно сглатывает, будто тот договаривается о его расстреле — пронзительный взгляд ни на секунду не даёт юноше избавиться от ощущения того, что его держат на прицеле. Директор кладёт трубку и ставит локти на стол, переплетая пальцы и опираясь головой на своеобразную перевёрнутую лодочку из ладоней, явно чего-то ожидая. Парень, который не проронил ни слова с того момента, как директор задавал ему стандартные вопросы относительно определения его в пансион, а было это почти сразу по приходе в его кабинет, то есть настолько давно, что этим фактом можно пренебречь, решает продолжать хранить молчание. Собственно, директор от него никаких действий и не ожидает — вскоре в дверях появляется миловидно улыбающаяся девушка, на вид почти девочка. Директор делает движение глазными яблоками, переводя взгляд на неё, как бы указывая парню на то, что вверяет его в руки этой девушки. Юноша понимает этот жест скорее интуитивно, нежели внимательно анализируя мимику мужчины. Он послушно встаёт со стула и на ватных — скорее от непривычки из-за долгого сидения на одном месте, чем от нервов или чего-то подобного — ногах подходит к двери, где его дожидается девушка. С её лица так и не сходит дружелюбная улыбка. Слишком, даже до жуткого дружелюбная улыбка. Взгляд юноши как будто намертво приковывается к ней, и чем дольше он смотрит на неё, тем больше ему становится не по себе. Он на чистом рефлексе следует за ней, не особо задумываясь о том, какова конечная точка их пути, по коридорам здания. Те представляют собой длинные ярко освещённые светлые туннели с рядом бледных дверей, сливающихся со стенами и не имеющих на себе никаких табличек, которые указывали бы на то, что находится за ними. В коридорах этих нет ни души, и юноша догадывается, что весь этот корпус состоит из кабинетов администрации и служебных помещений — под пансион выделена огромная территория вдали от цивилизации и на ней расстилается целый комплекс из разных корпусов, у каждого из которых, наверняка, своё предназначение. В какой-то момент они сворачивают из длинного коридора в маленькое и почти не освещённое крыло, тоже абсолютно пустое и безжизненное. Лишь в конце него была высокая широкая дверь с двумя створками, напоминающая скорее какие-то ворота. Юноша, всё так же мысленно находящийся глубоко в себе, не замечает как девушка проворно отпирает ключом, который видимо находился всё это время при ней, эту дверь, и они оказываются в просторном помещении со всё такими же ослепительно белыми поверхностями и ещё более ослепительным освещением. Внутри абсолютно пусто, лишь вдоль стен стоят длинные высокие шкафы, а в воздухе витает запах стерильности, отчего создаётся впечатление, что это какая-то смесь гардероба с прачечной. Впрочем, это не так уж и далеко от истины — пока юноша непонимающе промаргивается, выглядя совсем уж жалким котёнком-невдуплёнышем, скорее от неожиданности вновь оказаться в ярко-освещённой среде, чем от искреннего удивления, поражённости убранством — скудным, надо сказать, убранством — этого помещения, девушка, не теряя времени, направляется к одному из шкафов, со знанием дела отворяет дверцу, за которой оказывается множество ячеек, для открытия которых требуется ввести что-то наподобие пин-кода. Она открывает одну из них, предварительно вводя какой-то номер, сверяясь по карточке, которая, видимо, тоже была у неё с собой. Оттуда она вытаскивает большой запечатанный пакет и протягивает юноше, и всё это действо вызывает у него смутную ассоциацию с получением посылки на пункте выдачи заказов. — Это всё, что тебе здесь необходимо, — заговаривает она впервые за всё время, которое они находились вместе, её голос приятный, но слишком откровенно скользит хладнокровием на грани с жестокостью. Юноша рассеяно протягивает руки и чуть не роняет этот, стоит отметить, весьма увесистый пакет, на что девушка лишь усмехается — к этому моменту её улыбка как будто растеряла всё своё первоначальное дружелюбие — и, махнув копной ярких волос малинового цвета, собранных в высокий хвост, который расположен не ровно посередине головы, а выглядит чутка съехавшим набок, разворачивается и с горделиво выпрямленной спиной твёрдой походкой направляется к выходу из этого помещения. Парень, не имея никаких других опций, — конкретные указания девушка выдавать, очевидно, не горела желанием, — засеменил вслед за ней. Когда они покидают помещение — предварительно, естественно, она запирает дверь, оставляя всё в точности таком же состоянии, как и до их визита, — и наконец равняются друг с другом — иначе это выглядело достаточно комично: неловкий долговязый и разодетый в пух и прах, вооружённый каким-то огромным баулом, парень и будто бы вообще не озабоченная его существованием миниатюрная девочка, которая, несмотря на это, всем своим видом источает твёрдость и непоколебимость — она протягивает ему ту самую карточку, с помощью номера на которой она давеча открыла необходимую ячейку. Юноша с недоумением вертит эту карточку в руках. Та внешним видом напоминает банковскую, тоже пластиковая и с закруглёнными краями, только форматом чуть больше. С неё на парня смотрит его же фотография. Это несколько напоминает какое-то удостоверение, вроде водительских прав, только здесь кроме фотографии и того самого номера никакой больше информации не имеется. Ещё, правда, внизу, под номером есть какой-то как будто встроенный символ, и парень догадывается, что это, вероятно, чип, на котором хранятся его биометрические данные, — всего несколько дней назад ему пришлось проходить через всякие бюрократные учреждения, ради поступления в пансион, и тогда же у него снимали отпечатки пальцев, записывали его голос и собирали прочие данные, которых, между прочим, тот ещё послужной список. Тогда же и была сделана фотография, которую сейчас он видит на своём новом, видимо, документе. Всё остальное время блуждания по бесчисленным коридорам этого корпуса, они продолжают молчать, пока не выходят на лестницу и, спустившись по ней, на улицу, причём не через главный вход, через который сюда впервые попал парень, а через чёрный, использующийся, вероятно в качестве запасного в случае чрезвычайных происшествий. После того, как они оказываются на свежем воздухе, девушка указывает парню на неподалёку расположенный соседний корпус, который в отличие от всех остальных, выкрашенных преимущественно в тёмно-бордовый цвет, является однотонным, белым, без каких-либо дополнительных украшательств. — Это лазарет, — объясняет девушка, глядя на юношу снизу вверх, отчего кажется, что смотрит она насупленно, исподлобья, — пойдёшь туда — найдёшь кабинет дежурной медсестры, — продолжает она тоном, не терпящим возражений, хоть парень и не выказывал желания противиться её указаниям, — там тебе всё объяснят и отправят, куда следует, — жестикулируя одной рукой, расплывчато объясняет она, после чего удаляется за дверь, из которой они только что вышли, оставляя парня на произвол судьбы. Юноше, откровенно говоря, вообще не хочется здесь находиться, а теперь без сопровождающего, за которым можно просто бездумно следовать, ему становится вообще неуютно. Но делать нечего, он не настолько сумасшедший, чтобы прямо сейчас побежать в противоположную от корпусов сторону, перемахнуть через забор и быть таковым. Как минимум потому, что ему попросту некуда идти. Отдавая его сюда, его семья — так называемая семья, являющаяся семьёй чисто по документам, исключающая под собой более неформальное тёплое понятие семьи, — фактически отказалась от него. После выпуска отсюда — парень даже не знал, сколько лет нахождения здесь подразумевает под собой обучение — он будет устроен в жизни, с дипломом такого заведения как этот пансион он точно не пропадёт, да и само руководство пансиона, наверняка, заботится о своих выпускниках, но пути его навечно разойдутся с путями людей, вырастивших его, на это эти самые люди, вероятно, и рассчитывали, отдавая сюда, даже денег не пожалели, бешеных, стоит отметить, денег. Могли бы между прочим и в рабство какое-нибудь продать. Хотя негоже, конечно, когда у статусной семьи отпрыск пропадает невесть куда. Другое дело, если он пропадёт по причине обучения в элитном пансионе. Ему приходится довольствоваться скромным выбором из всего двух опций: или совершить абсолютно безрассудный побег, обрекая себя на незавидную жизнь и на, скорее всего, скорую и мучительную смерть, или следовать тому, что ему указывают здесь делать, надеясь вырвать счастливый билет в жизнь. Несмотря ни на что, он адекватный человек, и даже если далеко в глубине его души есть что-то, что противится беспрекословному повиновению, но здравый смысл упорно задвигает такие желания куда подальше. В конце концов парень прожил таким образом — подчиняясь тому, что ему говорят, — девятнадцать лет своей жизни, то есть всю прожитую им жизнь, в своей же семье. Ему не в первой, ему не привыкать. Он выходит из-под козырька рядом с дверью запасного выхода, отчего сразу же промокает от не прекращающего всё это время идти ливня. И преодолев совсем небольшое расстояние от этого корпуса к указанному ему корпусу он выглядит как котёнок, которого упорно топили и топили, но каким-то образом всё же недотопили. Ему приходится обойти практически весь периметр нужного ему здания, пока он не находит входную дверь, всё это время претерпевая стекающие по длинным волосам ручейки воды от дождя по лицу и за шиворот. Он с силой дёргает тяжёлую входную дверь, которая будто бы должна быть у какого-нибудь театра или дома культуры, а никак не у больницы, которой по сути своей и является лазарет. Вообще, юношу, откровенно говоря, удивляют масштабы этого здания. Неужели пансион настолько огромен, что так много его воспитанников могут быть больны одновременно, что требуется полноценное трёхэтажное здание? Войдя внутрь, он попадает в своеобразный предбанник, который имитирует собой одновременно контроль — на проходе стоит рамка-металлоискатель, а рядом со второй входной дверью, которая ведёт уже непосредственно внутрь самого лазарета, расположено устройство, к которому следует прикладывать что-то вроде пропуска, — вероятно, это распространялось исключительно на сотрудников лазарета, а не на, хоть и законно здесь пребывающих, но всё же мимокрокодилов, вроде учеников или работников пансиона, чья деятельность не относится к медицинской даже косвенно, — чтобы попасть внутрь. И одновременно что-то вроде зала ожидания — помещение, несмотря на то, что является по сути своей тамбуром, достаточно просторное для того, чтобы чуть поодаль от системы контроля уместилось несколько диванчиков для посетителей, да и на другой стороне в стене находится большое панорамное окно, за которым в маленьком закутке сидит вооружённый до зубов охранник, за спиной у которого стоят металлические шкафы с подписями на ящиках, в них, по всей видимости, находится документация, то есть это помещение выполняет функцию не только охранного пункта, но ещё и чего-то вроде регистратуры, как в обычных поликлиниках. Не придумав другого варианта, как обойти эту навороченную систему, тем более на глазах у бдительного охранника, который хоть и, очевидно, заметил появление незваного гостя, заговаривать с ним отчего-то не спешил, и попасть, куда ему необходимо, — да он даже не знал, куда конкретно ему нужно, — он подходит к окошечку, которое само по себе является частью огромного окна, но не успевает он и слова вымолвить, как охранник, всё ещё придерживающийся принципа хранить обет молчания, резко распахивает это маленькое окошко, благо то открывается вовнутрь, — впрочем, парня от лёгкого испуга это не уберегает, — и требовательно протягивает руку, ожидая чего-то. Парень откровенно тушуется под его суровым взглядом, — видимо иметь такие взгляды входит в служебные обязанности как минимум мужской части сотрудников в этом месте, — но быстро догадывается, что от него требуется, боясь навлечь на себя чей-то гнев в свой первый же день здесь, тем более гнев такого внушительного мужчины, и протягивает охраннику недавно полученную им карточку с данными о своей личности. Тот несколько секунд недоумённо вертит её в руках, как будто и не этого ожидал, но после небольшой паузы начинает сканировать её с помощью какого-то устройства, похожего на тот, с помощью которого проверяют подлинность денежных банкнот, там у себя и вводить данные в компьютер, также имеющийся в его кабинке. Закончив с этим он, выходит из своего закутка через дверь, видимо имеющуюся по ту сторону окна, — парню с его точки наблюдения не видно, — и всего через пару секунд после этого открывает вторую входную дверь, жестом приглашая юношу войти. Там внутри сидит за специальным столом ещё один охранник чрезвычайно похожий, во всяком случае телосложением, выражением лица и, очевидно, формой одежды, на первого. Тот тут же вскакивает, что выглядит как будто он собирается отдать честь старшему по званию, чего он однако не делает, и выходит из-за своего стола. — Проводишь этого, куда надо, — лениво, едва не зевая, вопреки своему напряжённому образу, говорит первый и подталкивает одной рукой юношу вперёд, — а я пока подежурю и за тебя, и за себя. — Окей, — беспечно соглашается второй, так же сохраняя суровый вид. Он натягивает дежурную улыбку, обратив наконец внимание на парня, и так же жестом предлагает ему следовать за собой. На сей раз они не блуждают по бесконечному количеству коридоров, а достаточно быстро доходят до нужного кабинета. — Йосано-сенсей, — окликает охранник, после того, как на стук в дверь никто не отвечает, а юноша только и удивляется тому, что в европейском пансионе так много, судя по именам, японцев. Спустя несколько мгновений дверь открывается и на пороге предстаёт женщина в медицинском халате, с перекинутым через шею стетоскопом на плечах, расположившемся на манер горжетки и возвышающаяся над парнем и охранником за счёт высоких каблуков. — Новенький что ли? — недовольно тянет она, не удостаивая при этом юношу и взглядом. — Так точно, — усмехается ей в ответ охранник. — Как скучно, — бормочет она себе под нос, ни к кому из присутствующих не обращаясь. — Она не похожа на дежурную медсестру, — зачем-то озвучивает свои мысли парень, поворачиваясь к охраннику, скорее всего, чтобы проявить излишнюю осторожность, — всё-таки та девушка с красно-розовыми волосами отправляла его конкретно к дежурной медсестре. — Это потому, что я ей и не являюсь, — услужливо объясняет названная Йосано-сенсей вместо охранника, которому был адресован вопрос, — её сейчас нет, учебное время ещё не началось, ученики, новые или старые, прибудут нескоро, ты один, так сказать, приранился, — заметив непонимание в глазах парня, объясняет она. Она почти что насильно выпроваживает из кабинета охранника, который несмотря на внешнюю грозность и собранность личность, судя по всему, весьма заторможенная, и закрывает за ним дверь. Юноша невольно сглатывает, не имея возможности даже вообразить, что подразумевает под собой нахождение в кабинете врача в его ситуации — от перспективы всякого рода медицинских экзекуций он, признаться честно, не в восторге. Впрочем, судя по всему сегодня это ему не грозит. Доктор Йосано-с-суффиксом-на-японский-манер-сенсей лишь извлекает из кармана его брюк ту самую карточку, являющуюся, видимо, здешним удостоверением личности, которую первый охранник ещё на входе ему любезно возвратил, предварительно бесцеремонно обшарив эти самые карманы, вместо того, чтобы просто попросить, — это произошло так быстро, что юноша от шока не смог ни сказать что-либо, ни даже пикнуть. Заполучив карточку, врач с удовлетворённым видом направляется к компьютеру, имеющемуся в кабинете, и начинает над чем-то в нём орудовать. — Это, между прочим, конечный пункт среди череды всяких проверок и заполнения документов, отсюда тебя определяют в нужный корпус, в нужную группу. — объясняет она, параллельно что-то высматривая на мониторе, — все твои достижения и уровень знаний уже закодированы в твоём паспорте, — на этих словах она машет его карточкой, — но твои медицинские записи доступны только в электронной системе лазарета, а на их основании тебя определяют в нужную комнату, — например, у астматиков или диабетиков свои комнаты, где для них созданы особые условия, как минимум необходимые лекарства в ближайшей доступности, — соответствующую спортивную группу, усёк? — она заканчивает разбираться с компьютером, точнее с необходимой ей документацией в нём, и поворачивается на стуле к юноше, — обычно этим занимаются дежурные медсёстры или медбратья, но, как я уже говорила, в данный период времени в них нет необходимости, а я работаю, во-первых, сверхурочно, а, во-вторых, среди персонала и администрации пансионата тоже есть люди, которым может понадобиться медицинская помощь посерьёзнее, чем та, которую способны оказать младшие медицинские сотрудники. Она встаёт со своего кресла и, подойдя к юноше, вручает ему карточку обратно, после чего подходит к своеобразной кабинке, стоящей в углу кабинета, которая не имеет четвёртой стены, благодаря чему в неё можно беспрепятственно войти, и начинает что-то настраивать на электронной панели, встроенной в одну из боковых стенок этой кабинки. — Подойди сюда, — через какое-то время зовёт она, — встань сюда и выпрямись в струночку, — инструктирует она, — отлично, — удовлетворённо говорит она, — постой так минуточку. Ты, кстати, так и не представился. Я, конечно, знаю уже твоё имя из твоих же документов, но всё же это невежливо, не находишь? — Меня зовут Сигма, — несколько поколебавшись отвечает парень, всё ещё находясь в непонятно для чего предназначенной кабинке. На лице врача на пару мгновений воцаряется недоумение, но она быстро оправляется и снова мило улыбается юноше. — Здесь не любят таких неординарных людей, как ты, будь осторожен, — задумчиво говорит она и протягивает ему свою руку в приветственном жесте, — я Йосано Акико, если что, хоть ты и не спрашивал. Сигма берёт её руку, но вместо рукопожатия она просто вытягивает его из этой кабинки. Он неловко шагает наружу, пока она заинтересованно изучает изменившиеся за то время, когда он был внутри этого приспособления, показатели на панели. — Приятно познакомиться, — немного смутившись говорит он. — Конечно, тебе приятно познакомиться, ещё бы тебе не было приятно познакомиться, — ворчит она. — В общем, судя по показателям соотношения роста и веса, температуры тела и общего физического состояния ты находишься не при смерти и готов начать обучение, — она подходит к столу и подписывает какую-то бумажку, после чего протягивает её Сигме. Тот вертит её в руках, внимательно разглядывая, — это даже не бумажка, скорее картонка, напоминающая билет в театр. — Здесь информация о том, в каком корпусе, какой комнате и на каком месте ты здесь живёшь, — объясняет она, — куда идти, разберёшься сам, где выход отсюда, думаю, знаешь. На этом мои полномочия всё. До свидания. — До свидания, — рассеянно соглашается Сигма, кивает, и чуть, помедлив выходит из кабинета. Беспрепятственно, даже без дополнительных проверок со стороны охранников, покинув лазарет, он вынужден самостоятельно разбираться, куда ему теперь следует направиться. Все остальные корпуса, за исключением, собственно, только что оставленного им лазарета, особых отличительных признаков не имеют, выглядят все как на подбор — тёмно-красновато-коричневого цвета, имитируют стиль барокко, — да и в любом случае на этом его «счастливом» билетике внешний вид нужного здания навряд ли был бы указан, даже если б они имели внешние различия, просто из-за однообразия корпусов, всё сливалось в одну непонятную картинку, что заставляло начинать паниковать. Естественно, поиск нужного корпуса не был квестом на выживание, на который его безжалостно отправила Йосано-сенсей. На выданной ей карточке-билете указаны номера корпуса, комнаты и даже конкретного места в этой комнате, по всей видимости, закреплённого теперь за Сигмой. Если подойти к какому-либо корпусу поближе, можно заметить на нём табличку по типу тех, которые бывают на домах, только эта более вычурная, чем привычные городские таблички, и вместо порядкового номера дома и названия улицы, на которой он находится, на ней значится длинный уникальный номер, — технически, это даже не номер, поскольку в нём имеются и буквы и дополнительные символы, скорее это напоминает какой-то случайно сгенерированный пароль. Собственно, путём поисков, хождения от одного корпуса к другому, которые, между прочим, расположены друг от друга не на таком уж и маленьком расстоянии, как может показаться на первый взгляд, он и находит нужное ему здание. Войти внутрь этого корпуса уже не так легко, как было в корпус администрации или лазарет. Дверь главного входа не поддаётся, будто вовсе заперта, но Сигма всё равно неумолимо дёргает её, попросту не имея другого выхода, — назад пути в любом случае нет, он уже полностью зарегистрирован здесь как полноправный студент, да и идти ему, собственно говоря, некуда, а возвращаться в лазарет и проходить заново весь этот охранный контроль только чтобы спросить, что ему делать в сложившейся ситуации, кажется совсем уж унизительным. Стоит сказать, что он не просто, забывшись в отчаянии, бездумно дёргает эту несчастную дверь, его мозг активно пытается найти здравое решение проблемы, отличное от продолжания ломиться в закрытую дверь, как упрямый баран, даром, что силы у него и вовсе уступают бараньим. Наверное, именно поэтому это продолжается не так уж долго — он замечает, что рядом с дверью есть устройство, подобное тому, что он видел в лазарете, то, к которому нужно прикладывать удостоверение личности, наподобие того, как прикладываешь банковскую карту в магазине, чтобы провести оплату. Разве что, это по сравнению с тем, что он видел в лазарете более плоское и незаметное, почти сливающееся со стеной — немудрено, что он сразу его не приметил. Сигма тут же прекращает попытки бесцеремонного выламывания двери, достают удостоверение и прикладывает его к устройству. Дверь издаёт жалобный щелчок, как бы признавая своё поражение в схватке с человеком. Сигма на пробу дёргает её, и та, действительно, как по мановению палочки — по мановению карточки, если быть точнее, — гостеприимно отворяется. Зайдя внутрь Сигма также оказывается в тамбуре — разве что этот существенно меньше предыдущего, здесь уже нет ничего наподобие зала ожидания, зато вместо одной двери сразу две, — одна, напротив первой входной выглядит тяжёлой и такой же вычурной, как и всё остальное здесь, другая же, гораздо более неприметная, находится чуть поодаль. Здесь также имеется большое окно, ведущее в выделенную для охраны комнатушку. Местный охранник в отличие от двух предыдущих имеет не столь суровое выражение лица, сколь попросту непроницаемое, — непонятно, какая эмоция на нём застыла, и непонятно, что он думает по поводу того, что кто-то только что пытался сюда вломиться без пропуска, если он вообще обратил на это внимание, по нему это всё равно не понять. На этот раз Сигме приходится постараться, чтобы привлечь внимание охранника. Просто подойти поближе к окну, разделяющему их и похлопать глазками в ожидании помощи в данном случае недостаточно. Он стучится в маленькое окошечко, что также не оказывает никакого эффекта. — Я новый студент, меня прислали сюда, — неуверенно начинает он, не зная как правильно сформулироваться, да и не будучи уверенным, слышит ли его вообще человек по ту сторону стекла. Тем не менее это даёт определённый результат: охранник встаёт с насиженного — наверное — места и удаляется из каморки. Как и в прошлый раз всего пару мгновений спустя входная дверь отворяется, но вместо того, чтобы пригласить юношу внутрь, охранник сам выходит в это промежуточное пространство, ассоциирующееся, откровенно говоря, с чистилищем между раем и адом — непонятно только, чем из этого является внешний мир, а чем внутренности пансиона. Когда охранник в требовательном жесте протягивает руку, Сигма кладёт ему в ладонь сразу и удостоверение и карточку с номером, собственно, и приведшим его сюда. Тот внимательно рассматривает оба документа, а затем, ничего с ними не сделав, никак их не применив, возвращает Сигме. Охранник достаёт связку ключей, которые, однако, ключи напоминают лишь отдалённо. Скорее это выглядит как безумная коллекция магнитных ключей от домофонов на подъездах. Он подходит ко второй, той самой ничем не примечательной, двери и открывает её одним из этих ключей, которые, видимо, и работают по такому же принципу как домофонные. Войдя в помещение, скрывающееся за этой дверью, — Сигма всё так же придерживается пока что безошибочной тактики следовать за человеком, с которым на данный момент имеет дело, — они оказываются в тесном помещении, сплошь заставленном высокими шкафами, отсеки которых напоминают собой сейфы, разве что без кодовых замков, вообще без каких-либо замков, как будто эти отсеки намертво замурованы. В целом помещение напоминает собой какую-то камеру хранения или, если не ходить далеко, подобное помещение в главном корпусе, где он был с красноволосой девушкой, исключая то, что здесь гораздо — гораздо — темнее и теснее, это больше выглядит как подсобное помещение, из тех, в которых тебя под шумок придушит твой начальник потому, что ты узнал то, что узнавать было негласно воспрещено. Охранник тем временем жестами показывает на дверной косяк, как будто бы прося Сигму что-то вытащить из кармана и… вставить в стену? Сигма послушно уже в который раз за сегодняшний день достаёт обе карточки. Он подходит поближе к месту, на которое указывает охранник, и действительно замечает в стене небольшое тонкое отверстие, обрамлённое металлическими пластинами, из-за чего напоминает собой какую-то табличку, только без каких-либо надписей. Он неуверенно подносит к этому отверстию своё удостоверение, внимательно следя за реакцией охранника, чтобы утвердиться, что он делает всё правильно, полагая, что этот аппарат работает наподобие банковского автомата, куда нужно вставлять карточку. Однако мимика охранника наконец оживает, и тот корчит такую страшную физиономию, что Сигма отдёргивает руку с удостоверением к ней от этого «купюроприёмника» словно ошпаренный. Охранник делает руками ещё несколько расплывчатых и трудноинтерпретируемых жестов, которые на сей раз выглядят более дёрганными, даже агрессивными, и Сигма наугад пробует провернуть ту же операцию, что и собирался, только с карточкой, выданной ему Йосано-сенсей. Лицо охранника снова принимает безучастное выражение, поэтому на свой страх и риск парень действительно опускает карточку в проём. Та, вопреки его ожиданиям, не плавно принимается в утробу стену, как это происходит обычно с банкоматами, а стремительно падает куда-то глубоко внутрь, что больше походит на опускание денег в ещё пустую копилку. Вместе с карточкой от неожиданности куда-то вниз ухает и сердце Сигмы. Он с беспокойством смотрит на охранника, но тот вновь ушёл глубоко себя и видом своим поводов для беспокойства не выказывает. Сигма только успевает с облегчением выдохнуть, как раздаётся звонкий щелчок, который вновь заставляет несчастное Сигмино сердечко отъехать в пятки своего хозяина. Однако охранник, что называется, и усом не ведёт, это поведение, собственно, и является залогом сохранения последних нервных клеток Сигмы в этом гнетущем своей атмосферой помещении. Тем не менее Сигма всё же оборачивается, чтобы узнать, что является источником звука, и обнаруживает, что створка одного из многочисленных отсеков отворилась. Он подходит к нему и заглядывает внутрь. Внутри он обнаруживает свёрток, идентичный тому, который ему вручила красноволосая девушка в здании администрации, который, между прочим, он до сих пор таскает у себя в левой руке, — та, естественно, давно уже на волоске от того, чтобы приказать долго жить. Он достаёт этот свёрток, что, видимо, от него и требуется, мысленно смиряясь с окончательной смертью одной своей конечности, — этот баул тоже тяжёлый, между прочим. Сигма, повинуясь указаниям охранника, в очередной раз выраженным в странных жестах, захлопывает створку отсека — из-за чего снова раздаётся оглушающий щелчок — и с двумя свёртками под мышкой выходит из этого злачного помещения. Охранник выходит за ним, дверь захлопывает, но не запирает, судя по всему, работу её замка можно сравнить с английским или, собственно, снова провести аналогию с подъездными дверями. Далее он проходит уже знакомую процедуру отворения охранником второй входной двери, сопровождающегося всё тем же пригласительным жестом. Войдя внутрь Сигма аж слегка жмурится от яркого света, контрастирующего с полутёмками помещения, откуда они только что выползли. Охранник, не боится покинуть свой пост, — здесь уже на входе нет его коллеги, — наверное, потому, что здесь автоматизированная система защиты в разы превосходит лазаретную, так сделано, вероятно, потому, что в лазарет может быть необходим быстрый доступ для каждого, кто находится на территории пансиона, жилые же корпусы представляют собой отдельный мир, доступный только своим обитателям. Они следуют по коридорам, пока не доходят до двери, для открытия которой охраннику вновь приходится выуживать откуда-то из-под своего бронежилета связку магнитных ключей. Он заглядывает Сигме через плечо — карточка, на которой указаны точные координаты проживания, теперь безвременно потеряна в недрах подсобки у входа, но теперь номера комнаты и места значатся на чём-то вроде этикетки, налеплённой на пакет, полученный всё в той же каморке внизу. Охранник, видимо поняв, куда требуется вести новичка, в тишине ведёт его на предпоследний этаж в здании. Дверь, ведущая с лестницы также заперта. Охранник отпирает её и говорит впервые за всё время, что Сигма с ним находится: — Находишь нужную комнату и место, раскладываешь вещи и с этого момента живёшь там, — несмотря на повелительное наклонение, используемое им, слова не звучат грубо, напротив даже несколько мягко, вопреки суровому внешнему виду своего обладателя. Он дожидается, когда Сигма послушно кивнёт ему, давая таким образом понять, что он внял его словам, разворачивается и уходит, отпуская дверь, которую придерживал, давая ей захлопнуться, отделяя таким образом себя от Сигмы. Сигма выбирает одну из двух возможных сторон коридора для того, чтобы начать поиски, причём выбирает неверно. Очень скоро он упирается в тупик, так и не найдя нужного ему помещения. Он направляется в другую сторону, тщательно сверяя номера на дверных табличках с номером на этикетке по аналогии с тем, как он делал, когда искал нужный корпус. Найдя наконец нужную дверь он несколько колеблется перед тем, как открыть её, но он в любом случае вынужден побороть эту минутную слабость. Он нажимает на ручку двери, и та без какого-либо сопротивления поддаётся, и Сигма аж выдыхает от облегчения — хоть что-то тут не заперто на добрый десяток замков. Отворив дверь, — не слишком широко, даже слишком не широко, буквально протискиваясь внутрь, боясь создать впечатление блатного, входящего в хату на зоне, — он попадает в светлое просторное помещение с несколькими высокими окнами вдоль противоположной от двери стены. Здесь на удивление уютно и приятно находиться. Обстановка также, как и везде в пансионе, косит под какой-то винтажный стиль, однако здесь это, очевидно, всего лишь имитация, благодаря чему комната не выглядит слишком вычурной, но при этом и не выбивается из общего антуража заведения. Всё помещение условно разделено на шесть отсеков, которые выделяются на полу областями разного цвета. В каждом таком поле стоит аккуратно заправленная кровать и прикроватная тумбочка рядом с ней. На стенах над кроватями висят уже знакомые Сигме таблички с номерами. Он сверяется с номером, указанном на свёртке, лежащим в его руках сверху, и находит своё место — оно расположено посередине в ряду, находящемся глубже в комнате. Сигма аккуратно присаживается на теперь уже свою кровать, боясь испортить её идеальный вид. Он кладёт два полученных им свёртка по две стороны около себя, и, повернув корпус к одному из них, начинает его распаковывать. Тут уже, конечно, нет какой-то зверской системы защиты, но тем не менее задача открыть пакет оказывается чуть ли не непосильной. Он крепко запечатан, да и сам материал, из которого он изготовлен, чуть ли не пуленепробиваем, так что разорвать его, как пакет из магазина, намертво завязанный на узелок, нет никакой возможности. В любом случае, приложив определённые усилия, Сигма открывает всученный ему багаж, однако после распечатывания места, в котором пакет и был, собственно, запечатан, его ожидает сюрприз в виде зип-молнии. Хотя та, к его удивлению, поддаётся легко, будто нужна чисто для проформы, чтобы создать иллюзию многослойной защиты. Содержимое пакета, откровенно говоря, Сигму разочаровывает — в нём лежит комплект форменной одежды, включая спальную и спортивную и даже несколько пар обуви, отчего пакет и казался невыносимо тяжёлым, хотя размерами своими никак не выдавал, что был наполнен таким огромным количеством вещей, те уложены каким-то секретным способом, которым, судя по всему, владеют исключительно волшебники или люди, заключившие сделку с дьяволом, иначе это не поддаётся объяснению. Сигма не задерживается на детальном изучении вещей, сразу же принимаясь за второй свёрток. Проделав ту же процедуру, что и с предыдущим, он вытаскивает тяжёлый, весом, наверное, в несколько килограммов, прямоугольный предмет. Освободив этот предмет от пут пакета полностью, Сигма с изумлением обнаруживает у себя в руках книгу в белой обложке, но без каких-либо опознавательных знаков, вроде, например, названия, на ней. Он открывает эту книгу на случайном развороте, бегло пробегаясь взглядом по строчкам, начертанным — вообще-то напечатанных, но в том-то и проблема, что создаётся впечатление, будто всё в этой книге написано от руки, — странным курсивным шрифтом. То есть, нельзя совсем утверждать, что всю эту книгу — а пролистав несколько страничек, Сигма убеждается, что в таком стиле выполнена вся книга, — кто-то не поленился написать от руки, тем более, что, насколько Сигма понял, в ней задокументированы правила пансионата, следовательно вручают эти книги абсолютно всем учащимся, а то и не только учащимся, этого заведения. Решив отложить прочтение сего, вероятно, чрезвычайно увлекательного документа на потом, тем более, что ему никто не приказывал приступить к его изучению так скоро, как только можно, Сигма встаёт со своего места и начинает бездумно наматывать круги — зигзаги, если быть точнее, — между кроватями, он ни о чём конкретном не думает, но где-то в груди у него непроизвольно сжимается ком как будто бы и беспричинной тревоги. Он неспешно проходится между средними и ближними к двери кроватями, пытаясь — довольно безрезультатно — утихомирить чувство беспокойства. Он преодолевает это достаточно большое для помещения, но слишком маленькое для прогулки расстояние и заворачивает, огибая одну из кроватей и проходясь теперь по соседнему ряду. Тот, что не удивительно, тоже быстро подходит к концу, в отличие от тревожных мыслей Сигмы, и их обладатель снова переходит на соседний ряд, более узкий, нежели предыдущие два, его образовывает уже не междукроватье, а промежуток между последним рядом кроватей и стеной рядом с ними. Сигма неспешно вышагивает, как бы смакуя эту последнюю дорожку, слегка запрокинув голову — не настолько сильно, чтобы иметь перед глазами один лишь белоснежный потолок, он всё ещё способен видить не менее белоснежную стену напротив, — помещение, конечно, уютное, но цветовое решение как для больницы подбиралось, ей-богу. Психиатрической. Одним словом, он периферическим зрением способен здраво оценивать пространство вокруг и уж точно врезаться во что-нибудь, погрузившись в свои мысли, точно не его случай, однако… Вскрик. Сигма рефлекторно отскакивает, что похоже на отдёргивание пальца от раскалённой сковороды, когда в голову приходит идея проверить таким способом уровень нагрева посудины. Только вот Сигма ничего не проверял и никак судьбу не испытывал, чтобы она на его пути — буквально — подкидывала ему жизненные сюрпризы в виде незапланированных сердечных приступов. Сигма слегка придерживается за грудь левее от её середины, будто у него действительно прихватило сердце, и смешно подёргивает ногой, которой не повезло столкнуться с неопознанным объектом на полу, будто пытается избавиться от неприятного ощущения. А ощущалось это столкновение достаточно странно: предмет определённо был достаточно большим и массивным, не какая-то там безделушка, нечаянно уроненная — кем, правда, — на пол, но при этом его консистенцию сложно было охарактеризовать — не твёрдое, не железобетонное, то бишь, но и не что-то мягкое. Это скорее похоже на человеческое тело… Сигма медленно с неподдельным ужасом опускает взгляд вниз, готовясь увидеть мирно лежащий на полу труп и, адекватно оценивая возможности своей нервной системы, тут же прилечь рядом, точно так же без сопротивлений отдавая душу Богу. Однако видит он лишь сгорбившегося в три погибели, сидящего на полу в углу юношу. Вроде живого — во всяком случае тот осоловело моргает, и если уж он и восстал, то только ото сна, навряд ли из мёртвых. Хотя бледная кожа, два тонких симметричных шрама на обоих щеках и длинные неестественного цвета, будто белоснежно-седые, как у совсем дряхлых старичков, волосы действительно делают его отдалённо похожим на мертвеца. Сигма с этим незнакомцем встречаются взглядами, и тот медленно, непослушными пальцами вытаскивает из своих ушей наушники. — Сколько я проспал? — хрипло спрашивает он. — Не знаю, — растерянно говорит Сигма, действительно не зная что и думать. Юноша тем временем обматывает проводные наушники вокруг старенького МР-3 плеера, к которому те подключены, и, оттолкнувшись одной рукой от пола, встаёт во весь рост. Сигма окидывает взглядом фигуру незнакомца — тот одет в какой-то однотонный серовато-белый костюмчик вроде пижамы или чего-то такого, — тюремной робы, например, — и Сигма припоминает, что что-то из похожей ткани уже он видел, скорее всего, это были одни из вещей из одного из врученных ему свёртков, так что этот парень, очевидно, просто воспитанник этого пансиона, и никакой паранормальщины в его нахождении здесь нет. Вместе с пониманием этого Сигма рукой как-то машинально тянется к своим волосам, стягивая нацеплённую ещё в кабинете директора на них резинку, распуская свои волосы, будто убедившись на примере своего соседа, что за распущенные патлы здесь всё-таки не расстреливают. Юноша в свою очередь тоже окидывает его оценивающим взглядом, делая для себя, судя по всему, какие-то выводы. — А, ты только что прибывший, — наконец-таки выдаёт он, подавляя зевок, а затем снова плюхается на пол, — Брэм Стокер, — добавляет он и утыкается взглядом себе в колени, показывая свою незаинтересованность в продолжении диалога. Сигма растерянно кивает и, потеряв желание наматывать круги по комнате, опасаясь наткнуться на ещё каких-нибудь подкроватных — или околокроватных — монстров, — или Брэмов там всяких — возвращается на своё место. — Я Сигма, — запоздало представляется он, опомнившись, что так и не сделал этого, и оборачивается через плечо, смотря в сторону кровати, около которой обосновался Брэм. Он ловит взгляд Брэма, чья макушка теперь слегка показывается из-за мебели, видимо на сей раз он решил не делать косплей на креветку, чтобы то ли людей впредь своим появлением неизвестно откуда не пугать, то ли себе решил не портить осанку. Тот кивает, как бы показывая, что принимает к сведению эту информацию, а затем снова утыкается взглядом куда-то вниз. От нечего делать Сигма снова берётся за книгу. Он конечно подумывает припереть своего нового знакомого, что называется, к стенке и заставить выдать всё об этом пансионате, но он сам не знает, что конкретно его интересует, да и навряд ли Брэм намного информированнее его, он сам, скорее всего, новоприбывший, они же будут учиться вместе. На сей раз Сигма открывает самую первую страницу книги вместо того, чтобы бездумно пролистывать её вдоль и поперёк, и принимается за внимательное изучение предоставленного материала. Всё-таки неплохо бы понимать, что из себя представляет кодекс — или как это вообще назвать — заведения, в котором ты вынужден находиться на неопределённый, но определённо долгий, срок. Собственно, практически весь оставшийся день Сигма только чтением единственной, имеющейся у него на данный момент книги и занят. И даже учитывая, что делает он это не от скуки, а действительно считая нужным, развлечений тут действительно практически нет. Мобильный телефон иметь среди личных вещей запрещено, других книг у него с собой нет, если таковые, конечно, вообще разрешены — Сигме как-то и не представлялась возможность выяснить это, большим фанатом чтения он никогда не был, всё своё время посвящая учёбе, причём не столько из-за давления родственников, сколько благодаря искренней тяге к обучению, ему нравится поглощать информацию, практическую, а не художественную. У него с собой вообще своего почти ничего нет, большинство вещей он просто считает не необходимыми, — в пансионе всё предоставлено, и это было понятно ещё до того, как его нагрузили тяжеленными баулами — а дорогие сердцу безделушки он не взял, оправдывая это страхом потерять их — хотя, домой он теперь, очевидно, не вернётся уже, наверное, никогда. Может быть, оставляя их, он таким образом хотел иллюзию того, что его возвращению будут ждать. Хотя вообще-то иметь личные вещи здесь навряд ли запрещено. Во всяком случае, в книге об этом пока ничего не говорится — там вообще непонятно о чём говорится, Сигма внимает каждому слову и по старой, выработанной когда-то привычке тут же запоминает всё написанное, но смысл этого написанного до него как будто не доходит, будто он запоминает какой-то бессмысленный набор букв или текст на иностранном, неизвестном ему, языке. Да и в то, что Брэм нелегально протащил сюда свой плеер не особо верится. Тот — Брэм, а не плеер, — похоже уснул в своём углу, или же просто самозабвенно слушает музыку с закрытыми глазами и облокотившись головой на ребро кровати, скрючившись в неестественной позе. Чуть позже, ближе к вечеру к ним в комнату приходит девушка, которая, видимо, выполняет роль кого-то вроде гувернантки. Сначала она, не произнося ни слова, отводит Сигму в находящуюся в этом же коридоре раздевалку, в которой он переодевается в выданную ему «домашнюю» версию формы, и забирает его одежду. Затем она выводит его и Брэма из комнаты к очевидному неудовольствию последнего. Они оказываются в ярко-освещённой просторной столовой, рассчитанной на просто огромное количество человек. Они одиноко сидят за случайно выбранным столом, за которым, судя по количеству стульев вокруг него, должны уместиться шесть человек. Вообще-то, наверное, у каждой комнаты здесь должно быть своё застолблённое место. Однако сейчас столовая абсолютно пуста, видимо, никого из учеников действительно ещё нет в пансионате. Сразу после ужина — а это был именно он, что можно понять по кромешной тьме, наблюдаемой из окон, — раздаются из динамиков, развешенных по всему корпусу, объявления об отбое. Они устроены по типу звонков в театре. Первые два предупредительные — хотя вообще-то они означают начало и конец времени, отведённого на вечерние водные процедуры — а последний, завершительный с помощью более грозной, чем у двух предыдущих, интонации диктора создаёт впечатление, что нужно срочно попрятаться по комнатам, нырнуть под одеяло и тут же заснуть, иначе несдобровать. Хотя, наверное, так и есть. После последнего объявления об отбое в здании тут же выключается весь свет, если не в принципе отключается электричество, и от этого атмосфера в помещении приобретает некоторую зловещесть. Сигма, лёжа в кровати, переводит взгляд сначала на окно, — но со стороны, на которую выходят окна их комнаты нет буквально ничего, никаких соседних корпусов, о состоянии активности которых можно узнать, посмотрев, горит ли свет там или тоже нет, только тёмный пустырь, за которым виднеется густой лес — затем на Брэма, который будто и с неохотой переползает с пола на кровать, принимая идеально горизонтальное положение, закрываясь одеялом лишь по плечи и протягивая руки по швам. Сложи он руки крестом на груди вообще получится вылитый мертвец, с его-то бледностью, которая заметна даже во мраке комнаты не успевшим привыкнуть к темноте глазам. Сигма ещё немного ворочается в постели в тщетных попытках найти идеально удобное положение, а затем, не найдя занятия получше, прикрывает глаза и почти сразу после этого погружается в сон. Наутро его будит что-то среднее между странной электронной мелодией и воем тревожной сирены — это, судя по всему, такая пансионатская альтернатива будильнику, транслируемая по всем, щедро развешенным, динамикам, отчего вызывающая желание лишиться жизни или хотя бы слуха лишь бы не слышать этого. После такого сказочного пробуждения всё проходит как по заранее продуманному и утверждённому кем-то сценарию, в котором действующие лица никак не могут уклониться от своих ролей. Они по объявлениям идут умываться, завтракать — на сей раз их никто не отводит в столовую, а также оповещают о времени приёма пищи по громкоговорителям, — а потом обедать, ужинать, снова умываться и отходить ко сну. — Почему вчера нас провожала на ужин та девушка? — не выдержав спросил Сигма, когда они с Брэмом сидели на завтраке. — Наверное, она приходила просто проверить комнаты, не заселился ли туда кто-то, служащих вроде неё об этом предупреждать не принято, как оказалось новоприбывшие в лице тебя действительно есть, так что она отвела нас в трапезную и только потом приказала активировать систему ежедневных объявлений ответственным за это, — скучающим тоном разъяснил Брэм, брезгливо помешивая ложкой выданную им еду в тарелке, превращая вполне презентабельно выглядящий завтрак в совершенно неаппетитную массу. Брэм выглядит безучастным, беспрекословно, хоть местами и показушно нехотя, повинуясь приказам, но сам Сигма со стороны, наверняка выглядит так же, во всяком случае никакого сопротивления не выказывает и недовольства или каких-либо других эмоций относительно происходящего. Делать в перерывы между приёмами пищи, сном и различными гигиеническими процедурами откровенно говоря абсолютно нечего. Брэм всё также предпочитает отсиживаться в углу, и Сигма не считает нужным его тревожить. Он целый день читает книгу, и поскольку она огромна по объёму ему хватит ещё на несколько дней точно. Однако у такого досуга есть свои подводные камни в виде боли в плечах от постоянно сгорбленной позы и, говоря начисто, в жопе от постоянного сидения на ней. Сигма думает, что со временем он привыкнет и ему нормально будет сидеть весь день в скрюченном положении, но на следующий день, когда после стандартных процедур он снова садится за чтение и во всех его суставах отдаётся болью, будто он несчастный старый дед — даже кряхтит он от этих непередаваемых ощущений как типичный представитель этой социальной группы, он решительно откладывает книгу куда подальше и, немного подумав, покидает комнату, оставляя Брэма в гордом одиночестве. Сигма прогуливается по пустому коридору взад и вперёд, и его не покидает ощущение, будто кто-то сейчас выскочит на него из-за угла и устроит ему знатную распеканцию за то, что он покинул свою комнату без какого-либо на то разрешения — честно говоря, это уже хочется назвать не комнатой, а палатой-изолятором в психоневрологическом диспансере, даром, что рассчитано помещение аж на шестерых человек. Он несколько раз полностью пересекает коридор этого этажа, прежде чем это ощущение несколько отступает и он, воровато озираясь, подходит к двери, ведущей на лестницу. Сигма внимательно осматривает дверь и площадь возле неё и, оправдывая собственные же ожидания, обнаруживает рядом с ней табло для карточки, наподобие тех, которыми он уже пользовался при входе в корпуса. Он достаёт из кармана, которые в форменной одежде, благо, присутствуют, своё удостоверение и на пробу прикладывает его к этой панельке. В замке действительно что-то ощутимо щёлкает и посредством нажатия на дверную ручку Сигма убеждается в том, что дверь действительно отворилась. Памятуя о том, что охранник, который сопровождал его сюда, отпирал эту дверь каким-то ключом, Сигма высовывается на лестничную клетку, придерживая дверь так, чтобы она оставалась открытой, а не захлопнулась, отрезав его от его же комнаты, и точно так же проводит осмотр внешней стороны этой двери. Он достаточно быстро обнаруживает точно такую же панель для прикладывания карточки, но всё равно несколько колеблется отпустить дверь. Он на пробу прикладывает своё удостоверение и снова слышит щелчок. Он было тянется к ручке, чтобы убедиться, что дверь действительно способна к открытию, но, когда касается её, карточка из его руки, по причине его же собственного забвения о ней, выпадает и укатывается по кафельному полу на приличное от своего владельца расстояние. На мгновение Сигму пронзает паника, но после того, как он всё-таки нажимает на ручку и окончательно удостоверяется благодаря очередному щелчку, что этот способ открытия вполне себе рабочий — вместо привычных выдвигающихся зубцов в качестве замка на этой двери замок представляет собой что-то вроде электронной схемки, которая, видимо, и работает по типу магнита, и разблокируется при обычном нажатии ручки, при условии дополнительной разблокировки с помощью ключа или удостоверения. Он со спокойной душой отпускает дверь, отходит от неё, чтобы поднять свою карточку, и, собравшись с духом, — его всё равно так и не не смогло полностью отпустить ощущение, что он совершает что-то противозаконное, — начинает спускаться по лестнице. Сигма игнорирует другие этажи, подозревая, что на них также расположены жилые комнаты, в которых, судя по пустующей во время каждого приёма пищи столовой, никого ещё нет. Сигма доходит до двери на первом этаже, которая по совместительству служит выходом с лестницы и открывает её всё так же при помощи собственного удостоверения. Он проходит по коридорам, по которым его некогда провожал охранник, и в какой-то момент к собственному же удивлению замечает дверь, на табличке которой вместо замудрённого кода, значащегося почти на любой двери в этом здании значится слово «Столовая» на шести разных языках — английском, арабском, испанском, китайском, русском и французском; шести официальных языках ООН. Причина удивления предельно проста: они никогда не ходили в столовую этим путём. В самый первый раз, когда их, как малышей в детском садике, отводила девушка-гувернантка, они спускались не по основной центральной просторной и освещённой лестнице, а, пройдя через всё крыло, вышли к какой-то сомнительно выглядящей двери — вроде бы, обыкновенная металлическая дверь, не является, конечно, примером эстетического интерьерного решения, но в целом она не должна наводить ужас. Однако именно он при виде этой двери Сигму и пробрал. Что-то жуткое мимолётно почудилось ему в этом мрачноватом закутке, и чувство это каким-то призраком оставалось в нём по мере того, как гувернантка отпирала эту дверь и вела их по узкой, плохо освещённой лестнице, но почти сразу, как только они вышли на белый свет в качестве которого выступило просторное помещение столовой, улетучилось и больше, в том числе и во все последующие случаи пользования этим ходом — после объявлений о приёме пищи эта дверь на некоторое время разблокировывается, позволяя беспрепятственно пройти через себя — не возвращалось. Сигма не решается проверить, та ли это вообще столовая, в которой они с Брэмом трапезничали всё это время. Хотя в принципе идея наличия выхода из помещения, помимо узенькой лестницы, ведущей на верхние этажи, кажется вполне разумной, хотя бы на случай чрезвычайных ситуаций. Сигма немного петляет по коридорам первого этажа, делая это скорее специально, чтобы с помощью такого весьма специфичного променада растрясти мысли, проветрить голову, нежели действительно не помня планировку здания. В конце концов он всё-таки выходит в фойе, где расположена входная дверь. Сигма несколько мгновений смотрит на неё, затем переводит взгляд на стекло, за которым сидит охранник, причём, похоже, тот же самый, что и в день Сигминого прибытия сюда, — для Сигмы становится откровением, что в этой охранной будке аж два панорамных окна, одно из которых выходит внутрь корпуса, видимо, чтобы охранник мог отслеживать всяких нарушителей. К такому выводу, во всяком случае, приходит Сигма, именно к таким злостным вредителям себя интуитивно и причисляя. Они с охранником встречаются взглядом, и Сигма замирает, как кролик под взглядом удава, в ожидании кары. Однако охранник очень быстро теряет всякий интерес к Сигминой персоне и снова утыкается взглядом в соседнее стекло, выходящее в тамбур при входе. Сигма же продолжает в растерянности стоять посреди холла. С одной стороны ему никак не вменили факт того, что он без какого-либо разрешения и, более того, без какой-либо цели разгуливает по корпусу, значит никакого закона, запрещающего подобные прогулки нет, с другой стороны, ему неловко просто удалиться, после того, как его присутствие было обнаружено. Оттого он и не находит ничего лучше, как пройтись по фойе туда-сюда, а затем плюхнуться на один из диванчиков, любезно ожидающих каких-то посетителей, судя по всему. Подходить к охраннику и спрашивать у него, можно ли выйти прогуляться на свежий воздух, тоже кажется как-то неудобно, а больше занять себя здесь нечем. Сигме, откровенно говоря, уже хочется вернуться и с новыми силами продолжить изучение книги, мышцы он размял, кровь в организме в целом и мысли в голове в частности он разогнал, а никакой иной цели, выходя из четырёх стен комнаты на, если можно так выразиться, волю, он и не имел. Он думает посидеть так ещё пару десятков секунд и удалиться восвояси, однако эти планы стремительно рушатся в момент, когда через окно, открывающее обзор на всю охранную будку, в том числе и на второе окно, через которое в свою очередь частично видно с акурса наблюдения Сигмы, что происходит в тамбуре, он замечает какое-то оживление. Ему бы как раз-таки сейчас и время убираться отсюда подобру-поздорову, если хочет избежать лишних столкновений с неизвестно ещё каким образом настроенными людьми, только вот он вопреки здравому смыслу подчиняется какому-то интуитивному любопытству и остаётся наблюдать за развитием событий. Охранник тем временем покидает свой пост и выходит за дверь, не удостаивая Сигму и взглядом, да так и пропадает на добрые минут десять. Сигма уже было собирается наконец тихонечко смыться отсюда, успевает даже встать с диванчика, как входная дверь распахивается и в сопровождении охранника в холл вваливается компания из трёх юношей. Они все, за исключением охранника, естественно, очевидно, такие же, как и сам Сигма, новоприбывшие студенты, — это можно понять хотя бы потому, что все они нагружены такими же свёртками в количестве двух штук у каждого, как некогда Сигма, причём один из них — светловолосый, с длинной косой и таким же длинным шрамом поперёк левого глаза — тащит эти свёртки на голове без помощи рук, что его самого, похоже очень забавляет, другой, ростом пониже, чьи прямые иссиня-чёрные волосы резко контрастируют с бледной, почти идеально белой кожей своего обладателя, несёт свою поклажу двумя руками, будто собирается её кому-то вручить, последний же, немного лохматенький, но в целом, более ничем не примечательный, безуспешно пытается спихнуть свои вещи кому-то из своих спутников, на что первый со смехом отбивается, а второй молча прожигает взглядом, который выглядит больше усталым, нежели пугающим. Первым из этой троицы на неприкаянно стоящего посреди фойе Сигму обращает внимание как раз-таки этот шебутной лохматик. Он оборачивается — вся эта делегация уже уходит дальше в коридоры, в противоположную сторону от Сигмы — с блаженной улыбочкой несколько секунд пялится на растерянного Сигму, а затем улыбается ещё шире, придавая своему лицу совсем уж дурацкое выражение, и заговорщически подмигивает Сигме же — больше тут просто некому подмигивать, а Сигма чувствует как у него начинает легонько подёргиваться глаз. «Это кто тут ещё эксцентрик,» — презрительно думает Сигма, припоминая слова Йосано-сенсей, слегка скривив физиономию. У него-то от так называемой «эксцентричности» только необычного окраса двухцветные волосы со своеобразной стрижкой, даже серьги из ушей и те попросили вынуть, а из таких, как эта компания, эту самую эксцентричность клещами не вытащишь, какие запреты не вводи. Он дожидается, когда, по его меркам, эта компания уйдёт как можно дальше, и потихоньку начинает двигаться в направлении своей комнаты. На лестнице он сталкивается с возвращающимся охранником, и тот даже приветственно кивает ему, сохраняя однако серьёзное лицо, однако с помощью такого жеста на мгновение выходя из своего сурового амплуа. Сигма на ходу вежливо кивает ему в ответ, размеренно продолжая свой путь. Уже, пройдя все барьеры в виде закодированных дверей, на подходе к своей комнате Сигма улавливает слухом какой-то гомон, и в душу его закрадывается какое-то очень нехорошее предчувствие. Он доходит до своей комнаты, распахивает дверь и внутри него что-то обречённо ухает, когда он видит внутри ту самую троицу. Не подавая виду, никак не выказывая, что он думает и чувствует относительно своих новоиспечённых соседей, Сигма проходит к своей кровати, только сейчас осознавая, что в комнате, рассчитанной аж на шестерых никакого личного пространства нет и в помине. И это ещё с условием, что одно из мест даже сейчас остаётся пустым. Он чувствует на себе заинтересованные взгляды, судя по всему, всех троих сразу, но мастерски это игнорирует, садясь на краешек своей кровати и тут же утыкаясь носом в книгу, цепляясь за неё, как за своё последнее спасение, — благо хоть новички никак его появление не комментируют, и на этом спасибо. Так Сигма и оказывается соседом с Миколой Гоголем, Фёдором Достоевским и Осаму Дазаем. Ну, и Брэмом Стокером, конечно, но его присутствие не так ощутимо, что ли. На самом деле всё не так уж и плохо, и сокомнатники личности хоть и определённо своеобразные, не такие уж и ужасные, стерпеться, свыкнуться можно. Просто какие-то они некомфортные, рядом с ними сложно почувствовать себя в безопасности, а безопасность и внутренний душевный комфорт являются первоочерёдными ассоциациями Сигмы к месту, которое можно назвать домом. А это место, как никак, будет играть роль Сигминого дома на протяжении ближайших нескольких лет. Микола, или, как его называет Достоевский, Николай проявляет к Сигме наибольшее внимание с самого момента как они все оказались в этой комнате. Он беспрестанно донимает какими-то расспросами, причём каждый раз на новую тему, и при этом ещё вынуждает задавать вопросы себе, а когда понимает, что род деятельности самопровозглашённого интервьюера мало впечатляет собеседника, он начинает мельтешить перед его лицом первыми попавшимися под руку предметами, проделывая с ними какие-то невообразимые фокусы и совершенно не стесняясь открыто выражает наслаждение от эмоциональной экспрессии, которую показывает его жертва в ответ на его действия. Сигма в этом плане является идеальным подопытным, что понимает и сам Сигма, поэтому у него не остаётся выбора, кроме как смириться с повышенным вниманием к своей персоне со стороны Гоголя. Совершенно другого поля ягодой кажется лучший друг Миколы (по словам самого же Миколы) Фёдор. Он в противодействие Гоголю взаимодействует с Сигмой, да и не только с Сигмой, менее всего. Он, как и Сигма, сразу по прибытии увлёкся полученной книгой, только изучает её каким-то одному ему известным способом. С неаккуратного скользкого взгляда может показаться, что он просто бездумно листает её, но если присмотреться к его действиям, совершаемым над книгой, повнимательнее, становится очевидно, что в беспорядочных перелистываниях и разнообразных загибаниях определённых страниц есть какая-то система. В целом такая стратегия поведения Сигму более чем устраивает, Фёдор даже несколько напоминает Брэма, который, уж не в обиду ему, ведёт жизнь какого-то простейшего организма, нуждающегося только во сне и питании, кое Брэм получает, судя по всему, в виде музыки, или что он там вообще слушает в своих наушниках. Единственной неприятной чертой Фёдора является то, что он, в отличие от Брэма, незаинтересованным во внешнем мире вовсе не кажется, и в частности это проявляется в том, что определённую долю своего внимания он уделяет в том числе и Сигме, молча наблюдая за ним с полуулыбочкой, что неизменно вызывает у объекта наблюдения жутковатые ассоциации. Дазай Осаму, единственный в их компании не европеец, в стороне также не остаётся. У него с каждым из обитателей комнаты складываются определённые отношения. Самым близким к близкому можно назвать его взаимодействие с Достоевским, у них даже случаются долгие и, вероятно, содержательные диалоги, — в которые Сигма однако не вслушивается, — что, глядя на Фёдора, достаточно сложно представить. С Гоголем у Дазая взаимоотношения напоминают деловые. Они, очевидным образом, питают друг к другу уважение, даже в некотором роде восхищение, но при этом к тесному общению не стремятся, предпочитая действовать обособленно. С Брэмом Стокером контакт у Дазая не заладился в самую первую попытку взаимодействия со стороны последнего. Кратко говоря, он просто получил в ответ на своё жизнерадостное и немного навязчивое приветствие неприкрыто недовольный взгляд, и пришёл к выводу, что ловить здесь ему нечего, собеседник из Брэма не ахти какой, да тот и сам по себе не желает заводить знакомств. Сигма, искоса наблюдая за этой сценой, хотел было прибегнуть к такому же методу, чтобы отвадить от себя, хотя бы Дазая, но ему, что называется, не фортануло, ну не получилось у него скорчить достаточно недовольную рожу. В общем, Сигме возможность спокойно выучиться здесь предоставляться не собирается. В передышках между болтовней Гоголя, когда у того иссякает энергия — даже с гоголеподобными такое случается — или его внимание переключалось на Достоевского, который к великому неудовольствию Миколы, эмоционально реагировать как будто и вовсе не умеет, однако с ним Гоголь будто бы даже больше времени, чем с Сигмой, к Сигме прилепляется Дазай, который по ощущениям хоть и чуть менее шумный, но такой же раздражающий элемент. Сейчас же они всем своим разношёрстным квинтетом сидят в столовой на обеде. Теперь столовая уже вовсе не пустующая, чем ближе к началу учёбы, тем больше новоприбывших, ежедневно появляются всё новые лица. Почти никто из пятёрки однако с другими студентами никак не взаимодействует, за исключением Дазая, который нет-нет, да заведёт с кем-то какое-то знакомство, хотя особой крепостью такие связи не отличаются, во всяком случае складывается впечатление, что Дазай ещё ни разу не заговаривал с кем-либо хотя бы дважды. Николай же, не смотря на очевидное наличие шила в одном месте и в целом общих черт наистереотипнейшего экстраверта в своём поведении, отчего-то предпочитает не выходить за рамки общения с соседями. Про остальных и говорить нечего. Хотя Сигме-то, может, и хочется найти себе товарищей поадекватнее имеющихся у него сейчас, но выбирать случайного человека для этого из общей массы видится ему уж очень сомнительной затеей, нужно на худой конец присмотреться сначала к тому, с кем думается завести дружбу, да и предложить Сигме потенциальным знакомым нечего — ну вот нельзя назвать его каким-то особенно интересным собеседником, он не Дазай и уж тем более не Гоголь, чтобы развлекать собеседника одним своим существованием. На самом деле, эти вылазки на завтраки-обеды-ужины являются для Сигмы некой отдушиной, как будто чувствуется чуть больше свободы, чем находясь в закрытом помещении, которое теперь уже и не кажется таким просторным, когда в нём делят пространство пятеро человек. — Нас специально как можно тщательнее отрезают от внешнего мира, даже на прогулки не выпускают, — в такт мыслям Сигмы доносится бормотание Николая. Он полулежит на столе, опёршись подбородком на сложенные руки, воздев глаза — один здоровый, второй, на котором красуется шрам, более блеклый — к потолку. И Сигма невольно задумывается над его словами, разглядывая его здоровый, насыщенного бирюзового цвета глаз, который почти всегда бывает скрыт длинной кудрявой чёлкой Гоголя, а только ещё по прибытии у него глаз вообще был прикрыт чем-то отдалённо напоминающим игральную карту, однако ей не являющимся, в любом случае этот аксессуар у Миколы изъяли вместе с остальными вещами, почему же он стремится скрывать именно здорово выглядящий глаз остаётся загадкой, во всяком случае для Сигмы уж точно. — Нам хотят навязать неволю, — продолжает он тем временем, и Сигма с удивлением улавливает интонацию какой-то печали в его голосе, это звучит очень странно — голос Миколы и грусть то же самое, что сочетание малосольных огурцов с мёдом, или же кофе с соевым соусом, максимально неорганично в общем. Сигма не вслушивается в дальнейшие рассуждения Миколы, отвлекаясь на возвращающегося со своих очередных светских похождений Дазая. Сигма лишь на мгновение задерживается взглядом на его самодовольной морде, гляди того облизываться начнёт, словно кот тайком объевшийся сметаной, а затем скользит по его фигуре, только сейчас обращая должное внимание на бинты, которые не очень привлекательно торчат из-под форменной одежды и которыми, кажется, только голова его и не обмотана. Сигма мысленно прикидывает вероятность наличия у Дазая какой-нибудь болезни наподобие синдрома бабочки — с одной стороны особо болезным он, конечно, не выглядит, но с другой, должна же быть причина, по которой эти бинты ему разрешили оставить, не такая уж и существенная разница между тряпками, обмотанными вокруг тела, и украшениями вроде серёжек или той же повязкой на глаз. Интересно, он вообще меняет эти бинты? Сигма с неудовольствием в очередной раз ловит себя на том, что его размышления заходят в какие дебри — вот какое ему вообще дело до глаз Гоголя или бинтов Дазая. Он постоянно предоставлен сам себе, отчего мысли начинают мутнеть, и его это не то, что пугает, но уж точно хотя бы настораживает. Он вынужден коротать дни в компании очень не близких ему по духу людей, не имея возможности даже почитать единственную имеющуюся у него книгу — в этом уже вина полностью лежит на Дазае, которые питает какой-то нездоровый интерес к этой книге, точнее даже нездоровый интерес к заинтересованности Сигмы этой книгой, потому что точно такое же увлечение Достоевского его никак не колышет, но только завидев Сигму, желающего погрузиться в чтение, он тут же устраивает балаган, направленный непосредственно на Сигму, даром только книгу прямо из рук не вырывает. Всё это заставляет Сигму вновь задуматься над монологом Гоголя, который, судя по приглушённому бормотанию, доносящемуся со стороны его места, продолжается до сих пор. Действительно, политика пансиона в отношении прибывших слишком рано студентов. Как минимум от элитного учебного заведения ожидается организация какого-никакого досуга, да и запрет на выход на улицу странноват, неужели те, кто устанавливает эти правила не должны обуславливать здоровые условия ученикам, руководствуясь тем, что свежий воздух полезен для здоровья и прочей белибердой. — Нам нужно бежать отсюда, — вдруг громко декламирует Гоголь, и Сигма тут же забывает, о чём только что думал, чуть не роняя ложку с едой, которая так и остаётся на полпути от тарелки к Сигминому рту. Сигма медленно поднимает взгляд и видит перед собой вскочившего на ноги Миколу, свысока — буквально — оглядывающего своих соседей, и заговорщически переглядывающихся Дазая с Фёдором. «Либо у меня окончательно поехала крыша, либо я единственный здесь, кто способен здраво мыслить,» — отчаянно подводит Сигма.