II
4 октября 2023 г., 11:30
«Итак, либо у меня окончательно поехала крыша, либо я единственный здесь, кто способен здраво мыслить,» — отчаянно подводит Сигма — «Хотя, может быть, этот ещё ничего,» — думает он, скосив глаза на мирно посапывающего Брэма — тот, проигнорировав любезно предоставленную ему тарелку пищи, положил голову на стол и забылся в безмятежном сне, из его приоткрытого рта стекает тонкая струйка слюны и, если присмотреться, блестит клык, выделяющийся на фоне остальных зубов, — «с другой стороны, находясь среди этих злоуёбищ, нужно всегда быть начеку, спать в их компании не самая адекватная идея,» — отстранённо рассуждает Сигма.
Он снова переводит взгляд на Миколу, который теперь смотрит в упор исключительно на него, всё так же ухмыляясь и будто со свойственным ему выражением предвкушения на лице ждёт реакции Сигмы. Сигма игнорирует это, опуская глаза на остальных и обнаруживает, что Достоевский с Дазаем точно так же пялятся на него.
Сигму порядком выводит из себя этот цирк, участие в котором его ещё и вынуждают принимать.
— Хватит предлагать всякие безумные и, что самое главное, бессмысленные идеи, и ждать какой-то реакции, — рявкает он, тоже вскакивая со своего места и в ярости тыкая Гоголю пальцем в грудь, от такого неожиданного перфоманса аж Брэм чуть-чуть приподнимает голову и начинает беспомощно моргать слипшимися со сна глазами, — я считаю, что это глупо, вот и всё, — продолжает он, переведя дыхание, одной рукой оперевшись на стол, а второй смахивая упавшую на глаза чёлку.
Гоголь, такого выпада не ожидавший и явно опешивший, немного меняется в лице, но быстро оправляется и набирает себе воздух в лёгкие, чтобы то ли возразить, то ли, что более вероятно, расхохотаться в своей привычной манере. Однако это ему не даёт сделать Дазай, который неожиданно проявляет желание выступить в роли эдакого миротворца. Он встаёт со своего места и сначала жестом просит Миколу сесть обратно, подразумевая, видимо, что тому в том числе следует заткнуться, на что Гоголь, к удивлению Сигмы, слушается и действительно молча усаживается на свой стул. А затем Дазай, обходя стол, подходит к Сигме. Тот было хочет высказать что-то и ему, но Дазай опережает его, кладя свою руку ему на спину и начиная успокаивающими движениями поглаживать ею Сигму, отчего последний теряет дар речи.
— Успокойся, — шепчет он Сигме на ухо уж чересчур нежным голосом, склонившись к его лицу, — не надо тешить его своей реакцией, — продолжает он, подразумевая, очевидно, притихшего Николая, — просто немного подумай над его словами, — выждав небольшую паузу вновь говорит он, — ты ведь и сам не хочешь здесь находиться.
Сигма поднимает взгляд на Дазая и видит перед собой только мягкую улыбку, даже немного успокаивающую, он опускает взгляд на Брэма, которого их страсти, по всей видимости, совершенно не заинтересовали, и он снова упёрся виском в поверхность стола и закрыл глаза, а затем переводит взгляд на сидящих по другую сторону стола — Гоголь уткнулся в тарелку и признаков жизни за исключением тихого мурлыканья какой-то песенки не подаёт, а вот Фёдор, кажется, испытывает от происходящего небывалое наслаждение, о чём свидетельствует поза заинтересованного слушателя — он подпёр щёку рукой, как и почти все за этим столом игнорируя свой паёк, — и бледные тонкие губы, расплывшиеся в блаженной улыбке, и Сигма чувствует, как от этого у него в груди снова начинает опасно искриться огонёк раздражения.
Дазай как будто чувствует это, поэтому снова проводит по спине Сигмы пару раз рукой, отвлекая его внимание от Достоевского, а затем слегка надавливает на его плечо, заставляя сесть, одновременно присаживаясь рядом на пустующий шестой стул. Он тянется руками в тарелку Сигмы и прямо этими же руками выцепляет оттуда несколько длиннющих спагеттин и начинает обматывать ими запястья и пальцы Сигмы.
— Что ты делаешь, чудовище?! — с новой волной праведного гнева взвизгивает Сигма, отдёргивая свои руки подальше от лапищ этого уникума.
— Если только от слова чудо, — заискивающе улыбаясь говорит Дазай, но, сдавшись под тяжёлым взглядом Сигмы, безмолвно требующего объяснений, добавляет с серьёзным лицом, так, будто объясняет что-то, что очевиднее таблицы умножения, — я делаю тебе украшения.
Сигма отворачивается от него, возмущённо бурча себе под нос что-то о том, что он вполне может обойтись без таких подарков и вообще он как будто магнит, только вместо металла притягивает всяких психов. Он с демонстративной брезгливостью избавляется от Дазаевского творчества, стряхивая несчастные спагетти обратно в тарелку, с очевидным намерением больше к обеду не притрагиваться и доблестно игнорируя сдавленные смешки Дазая и заливистый хохот Гоголя.
— Ты бы всё-таки поел, — раздаётся голос доселе молчавшего Достоевского, который Сигме кажется каким-то неприятно слащавым, — для побега потребуется много сил, а пища даёт энергию, — рассуждает он, и Сигма, недовольно нахмурившись, также игнорирует и эту слишком уж очевидную провокацию, просто желая, чтобы поскорее приблизилось ночное время и был объявлен отбой, чтобы перед тем как уснуть хотя бы несколько минут пробыть в тишине и спокойствии.
Собственно, желание это исполняется гораздо раньше отбоя. На протяжении почти всего оставшегося дня его никто не трогает и вообще никак не тревожит, однако вместо долгожданного чувства безмятежности он не может избавиться от ощущения даже не тревожности, а скорее отвращения ко всему, что его окружает. Он презрительно смотрит на стены и мебель в их комнате, таким же взглядом одаривает и книгу, которая после многочисленных атак Дазая и ему самому как-то осточертела. Он выглядывает в окно, чтобы как-то развеять эту тоску, но живописный вид большой зелёной, залитой солнцем поляны, которую по большей части из себя представляет обширная территория пансионата, зеленеющего вдали леса, более глубокого зелёного цвета, и безоблачного бездонного голубого неба только злит его, то ли своей недосягаемостью для него, то ли несогласующейся с его настроениями жизнерадостностью — в противовес этому он грозно хмурит брови, становясь мрачнее любого шторма, как бы компенсируя этим неоправданную яркость и лёгкость пейзажа во внешнем мире.
Так маясь — в частности от собственных мыслей, в целом же просто от банальной скуки — весь день, после ужина, на котором вся компания, в которой он вынужден находиться, ведёт себя подозрительно тихо, никак себя не проявляя, только Дазай вместо своего привычного места снова садится рядом с Сигмой, и тому только и остаётся, что стоически это проигнорировать, он ложится на свою кровать, хотя до отбоя есть ещё достаточно приличное количество времени, и прикрывает глаза, проваливаясь в полудрёму.
Он неплохо чувствует течение времени в принципе, по этому, когда его неожиданно кто-то дёргает за прядь волос, отчего он невольно вздрагивает, он много удивляется, по его ощущениям прошло совсем немного времени, а его зачем-то тревожат. Он садится на кровати, подслеповато моргая, пока расплывчатая картинка перед его заспанными глазами не превращается в бледнющее лицо Достоевского с натянутой на нём непредвещающей ничего хорошего улыбочкой.
Фёдор, заметив, что Сигма постепенно возвращается к способности осознавать окружающую действительность, встаёт в позу эдакого швейцара, приглашающего посетителя пройти внутрь, заводя одну руку за спину, слегка наклоняя корпус и зачем-то прикрывая глаза, а второй рукой указывает на на пустующую кровать Гоголя, ожидая, что Сигма переместиться туда, видимо. Зачем вообще?
Сигма, неспособный со сна на выражение каких-либо ярких эмоций, тупо пялится на Фёдора. Тот в свою очередь, не дождавшись от Сигмы ни действий, ни реакций, ни хотя бы вопросов, никак не объясняется, а просто уходит на указанное им место, на кровать Гоголя, то есть. Сигма с некоторой долей скептицизма следит за ним, а затем переводит взгляд в противоположный угол, где должна располагаться кровать Брэма и откуда всё это время доносилось и доносится до сих пор какое-то копошение.
Он видит по левую сторону от себя Дазая и Гоголя, тщетно пытающихся пробудить Брэма ото сна. От наблюдения за этой командной работой степень выражения скептицизма на лице Сигмы превышает все нормы допустимого. Впрочем, Дазай с Гоголем весьма быстро сдаются, и, почесав репы, безмолвно, с помощью одних переглядываний, приходят к какому-то решению. Они берут Брэма на руки прямо в спящем состоянии и несут на манер носилок — Дазай держится за плечи, бережно приподнимая длинную копну волос Брэма, чтобы та не брала на себя роль швабры, а Гоголь держит Брэмовы босые пятки, из-за чего тело Брэма немного провисает, представяя из себя эдакий человекообразный гамак.
Добравшись до пункта назначения в лице кровати Гоголя, они начинают раскачивать свою ношу, готовясь настолько аккуратно, насколько это возможно, швырнуть её на кровать, но Брэм от таких фокусов всё-таки просыпается, и в попытке защититься пытается цапнуть зубами руку Дазая, отчего тот взвизгивает и отпускает его плечи чуть раньше, чем следует, поэтому прикровачивается Брэм не с таким комфортом, с каким мог бы. А Сигме со своей точки обзора кажется, что у Брэма в попытке атаковать ладонь Дазая во рту показывается пара зубов чуть длиннее остального зубного ряда, что выглядит как аномально длинные для человека клыки, и Сигма внутренне усмехается, объясняя для себя такой мираж тем, что его подсознание невольно сравнивает кусающегося Брэма с котёнком, сопротивляющимся, когда хозяин тащит его мало того невесть куда, так ещё и в неудобной позе.
— Вот как самому топать, так ваше королевское величество недобудишься, а как кусаться, так пожалуйста, — тем временем разражается возмущённой тирадой Дазай, в очередной раз активизируя у Гоголя его смешинку, которая из его рта будто никогда и не выпадала, а у Брэма и Фёдора, которого вообще-то этой курьерской доставкой высшего качества тоже потревожили, укоризненные взгляды.
Микола и Осаму затевают своеобразную игру в гляделки, игнорируя пылающего праведным гневом Брэма, но сверля довольными взглядами недовольного Достоевского, явно чего-то от них ожидает.
— Ну и что вы стоите, болваны? — наконец говорит Фёдор, пытаясь свой спокойный голос преобразить в нечто грозное, что, откровенно говоря, звучит скорее забавно, нежели устрашающе.
— Так все в сборе, — жизнерадостным тоном заявляет Дазай и, немного подумав, добавляет, — ну, почти, — и на этих словах все присутствующие, исключая успокоившегося и вернувшегося к состоянию абсолютного безучастия Брэма, оборачиваются на Сигму, у которого тут же возникает непреодолимое желание сжаться до размеров блохи и ускакать восвояси куда подальше.
— У нас собрание, круглый стол, — тараторит Дазай, подходя к Сигме и размахивая своей пятернёй перед его лицом так, как делают это с ушедшими в себя людьми, пытаясь вернуть их в реальность.
— Зачем я вам там, за этой вашей… прямоугольной кроватью? — с вызовом говорит Сигма, хватая Дазая за руку и довольно резко отводя её от себя, приосаниваясь и напирая на лыбящегося Дазая грудью.
Дазай, не переставая улыбаться, меняет местами их ладони, вытягивая своё запястье из захвата Сигмы и теперь сам берёт его за запястье и тянет вверх. Сигма от удивления даже не сопротивляется, позволяя поднять себя с кровати, а затем закружить себя в каком-то сомнительном танце, напоминающем очень извращённое танго — Дазай кроме запястья бесцеремонно хватает его за талию.
У Сигмы со сна захватывает дух от таких пируэтов, но он даже не успевает выразить никаких возражений по поводу этого принуждения к танцам, как его мягко сажают на кровать Гоголя рядом с Достоевским, вслед за которым уже расположились Брэм и, собственно, сам Гоголь.
Сигма опасливо отодвигается от Фёдора, прижимаясь к спинке кровати, и Дазаю ничего не остаётся, кроме как плюхнуться в оставшийся кусочек пространства между ним и Достоевским. Дазай приобнимает Сигмуправой рукой, а Достоевского соответственно левой — ни один из них особенно счастливым от такого панибратского обращения не выглядит — и вдохнув побольше воздуха радостно провозглашает:
— Итак, на повестке дня у нас — побег!
Сигма тут же стряхивает его руку со своего плеча и вскакивает с кровати, разворачиваясь к этому народному собранию.
— Ну это уже ни в какие ворота не лезет, — аж чуть-чуть заикаясь от возмущения громко начинает он, — пошутили и хватит, не будет никакого побега!
Дазай снова берёт и, прильнув к ней, собирается что-то возразить, но Сигма опять упрямо вырывает свою конечность и, резко развернувшись, отчего, чуть не заехав своими патлами по лицу Дазая, идёт к своей кровати и садится на неё спиной ко всем остальным, насупившись и обиженно скрестив руки на груди, показывая, что никакие умоляющие мордочки всяких там Дазаев Осаму на нём не работают.
— Да пусть не бежит, над такими дураками только посмеяться и можно, — предлагает Гоголь.
— Тогда над нами повиснет вероятность, что он нас сдаст, и вообще, посвящая его в наши планы, мы должны были быть уверенными в его согласии, — всё таким же холодным, как и всегда, голосом, однако не без налёта раздражения и нотки упрёка в сторону Гоголя, говорит Фёдор.
— Он-то? Ой не смеши меня…
— Да тебя, чтобы рассмешить многого не надо!
— А я тоже не собираюсь никуда бежать, — лениво осведомляет всех Брэм, но его успешно игнорируют.
Сигма невольно вслушивается в эту перепалку, и ему становится очень мерзко, то ли от соседей, то ли от самого себя. Он смотрит на сияющую своей белизной стену перед своим носом, и думает о том, что идея провести несколько лет в этих стенах действительно уже не кажется столь привлекательной, если она вообще хоть когда-то воспринималась таковой, и даже скорое начало учёбы уже не видится панацеей, которая избавит от скуки и истощающего ничего не деланья, наоборот дни станут ещё более унылыми в постоянной борьбе за уважение сокурсников и педагогов, что отдалит этот пансион от какого-либо представления дома ещё дальше, чем сейчас.
Он разворачивается корпусом в сторону кровати Гоголя, несколько мгновений наблюдает за тем как Фёдор и Микола ведут ожесточённые переговоры о чём-то, он смотрит на Брэма, вынужденного быть живой изгородью между ними и Дазая скучающе пинающего воздух, оперевшись двумя руками на кровать, отчего его плечи выглядят напряжённо поднятыми, а затем, собравшись с духом, встаёт и с хмурым видом направляется к ним.
Дазай поднимает свою лохматую голову и замечает Сигмино приближение первым, отчего его лицо озаряет счастливая улыбка. Николай тоже начинает лыбиться, но его улыбка выглядит более хитро и даже кровожадно, Брэм по своему обычаю никакой реакции не выказывает, лишь переводя безразличный взгляд с одного участника этой сцены на другого, а Фёдор лишь презрительно комментирует:
— Возвращение блудного сына.
— Вы все сейчас объясните в чём заключается ваш план и зачем вы вообще хотите бежать, — стараясь придать своему голосу настолько устрашающий тон, насколько это в его силах, выпаливает Сигма. Микола на это радостно подпрыгивает, потирая ладони, Фёдор усмехается и закатывает глаза, лицо Дазая становится ещё счастливее, что вполне может справиться с освещением помещения, правда пока с этим прекрасно справляются лампы без участия его просветлённого лика, а Брэм, скорчив рожу, выражающую степень его разочарования в роде человеческом, заваливается куда-то за спины Достоевского и Дазая.
— Так а мы пока ничего не придумали, — блаженным тоном сообщает Дазай и снова расплывается в улыбке, параллельно этому нащупывая у себя за спиной голову Брэма и начиная беспорядочно ворошить его шевелюру, вызывая у того приглушённое ворчание. — Мы тебя ждали, — невинно уточняет он.
— Я никого не ждал, — кряхтит из-за Дазаевской спины Брэм, внося лепту своего мнения о происходящем.
— Во-первых, — напряжённо начинает Сигма, — хватит драть волосы Брэму…
— Ну, ты не даёшь мне доступ к своим, — жалобно тянет Дазай.
— Во-вторых, — упрямо перебивает его Сигма, решая не уточнять, что Дазай как бы никогда и не просил доступа к его волосам, да и вообще это его личные волосы, никто не должен их беспокоить с доступом или без! — каким образом я могу быть полезным в ваших планах?
Дазай на это никак не отвечает, и Сигма добрую минуту сверлит взглядом тёмную макушку будто пристыженно опущенной головы, силясь выжать из него хоть что-то таким образом, пока не чувствует какое-то шевеление внизу своих волос, он скашивает взгляд ещё ниже и видит, как Дазай самозабвенно заплетает тоненькую косичку из кончиков его волос. Сигма вскрикивает, не ожидав такой наглости, и, дёрнувшись в сторону и схватившись за подвергшуюся экзекуции прядь, вырывает её из этих загребущих лапищ. Сигма окидывает взглядом всю эту бесстыжую компанию — самого невинного из присутствующих, мирно храпящего в подушку Гоголя, Брэма, Фёдора и Миколу, с неприкрытым интересом наблюдающих за этим перфомансом, и Дазая, в глазах, выражении физиономии и даже позе совсем не заметно и капли раскаяния.
Сигма даже как-то поникает от такой неутешительной картины и в бессилии что-то с этим сделать опускает плечи и голову. Он подходит ближе к кровати и садится на неё рядом с Дазаем, окончательно смиряясь со своей причастностью к этой доблестной команде, предварительно бережно отодвинув Брэмову головушку, освобождая себе место.
— Так что там с планом? — уже гораздо спокойнее и с нескрываемой долей обречённости в голосе снова спрашивает Сигма.
— Нам известен план всего пансионата, то есть его территории и всех корпусов, — Сигма хочет перебить заговорившего первым Фёдора и уточнить, что ему-то как раз ничего не известно, но пока сдерживает этот порыв, — но правильно используя Книгу мы можем узнать ещё больше информации о тайнах этого заведения, которые могут помочь нам в осуществлении нашего плана или в убеждении некоторых наших товарищей.
Сигму переполняет уйма вопросов, но его опережает Брэм, нечленораздельно мыча в подушку:
— Меня не надо ни в чём убеждать, я сам себе тайна.
— А он, по-вашему, нас сдать не может? — подаёт голос Сигма, памятуя о недавнем диалоге Фёдора и Миколы.
— Он может, но ему это не выгодно, бесстрастно отвечает Фёдор, — да и у нас имеются рычаги управления им, — Сигма лишь бросает белую макушку мирно сопящего Брэма взгляд полный ужаса и думает, что же за рычаги такие можно эффективно применять к безразличному ко всему человеку и какие тогда манипуляции эти люди будут совершать над ним, чтобы сохранить его лояльность.
— Самое главное, — заговаривает в кои-то веки Дазай, отвлекаясь от издевательств над Сигмиными волосами, которыми он был занят всё это время, с чем самому Сигме остаётся только мириться, — что нам особенно-то нельзя болтать о своих планах, по всему пансионату уставлены мало того, что камеры, так ещё и прослушка, очень скоро руководство будет знать о том, что мы собираемся сотворить.
Фёдор, слушая это только усмехается, а Сигма снова нервно вскакивает со своего места.
— Зачем тогда мы сейчас говорим об этом во всеуслышанье? — цедит сквозь зубы Сигма со смесью негодования и страха, — и, что более важно, с какой целью тогда привлекать людей, которые могут сдать вас?
— Значит, ты отказываешься от участия в плане? — с вызовом спрашивает Дазай, странно сверкая глазами.
— Я не отказываюсь, — Сигма смущается и чувствует потребность оправдаться, — просто это неразумно.
— Мы вынуждены сами себе создавать трудности для того, чтобы от более трудных трудностей иметь впоследствии пути отхода, — рассуждает Осаму, прикрыв глаза и снова откинувшись назад, «перешагнув» руками Брэма.
Сигма только тяжело вздыхает, очень смутно понимая логику Дазая, и возвращается в прежнее положение между Дазаем и Достоевским.
— Мы можем разработать шифр или использовать уже существующий для дальнейших переговоров, — задумчиво говорит Фёдор, очевидно принимая на себя роль эдакого лидера-организатора, — в любом случае, мы не будем оглашать заранее точное время исполнения нашего плана, но в таком случае нам необходимо добиться очень высокого уровня кооперации, чтобы в нужный момент не испугаться и не затормозить, — слушая всё это, Сигма снова ловит себя на ощущении, что всё это какая-то хитровыдуманная наёбка для уёбка.
— Почему мы не можем общаться посредством каких-то записок? — Сигма всё-таки несмело спрашивает.
— Сейчас это трудно выполнимо ввиду отсутствия бумаги и письменных принадлежностей в открытом доступе, — спокойно разъясняет Фёдор, не показывая своим видом, что вопрос был задан максимально недалёкий, даже если считает так, а Сигма просто мысленно проламливает себе череп рукой, — когда начнётся учёба, думаю, с этим будет проще. но в таком случае перед нами встаёт другая проблема: необходимость эффективного уничтожения этих записок, иначе в них просто не будет смысла.
— Я могу есть эти записки, — говорит откровенно скучающий Микола, который, последовав примеру Брэма, находится в состоянии полудрёмы, завалившись на плечо Фёдора.
Сигма хочет нервно захихикать от этого заявления, но остальные участники совещания намекают ему своим притихшим поведением, — кроме Брэма, разумеется, тот похрапывает как ни в чём не бывало, — что шутки-то никакой и не было, и предложения Миколы рассматривается на вполне себе серьёзных щах. Сигме, конечно, хочется возразить и привести в качестве аргумента хотя бы то, что на здоровье Миколы это определённо повлияет не самым благоприятным образом, но не находит слов, подходящих настолько абсурдной ситуации.
— Сейчас… — Фёдор начинает говорить, но не успевает закончить фрау, его опережает первое объявление об отбое, — наше собрание подойдёт к концу, — он встаёт с кровати и направляется к выходу, совершать вечерние гигиенические процедуры, ничего больше не говоря.
Сигма неуверенно окидывает оставшихся взглядом и тоже встаёт и направляется к выходу. Его примеру следует и Дазай.
— Э, — раздаётся за их спинами капризный возглас Гоголя, — а эту спящую красавицу кто с моего места убирать будет? — и не дождавшись ответа добавляет, а его голос приобретает какие-то уж слишком радостные даже для него нотки, — ладно, пересплю с ним, чего уж тут, — после этих слов спящая красавица в лице Брэма шумно удаляется с законного места Гоголя, под звонкий хохот последнего.
«Интересно, это был один из рычагов давления на Брэма, — думает Сигма, — или это просто Гоголь?»
─── ⋆⋅☆⋅⋆ ──
На утро после этого злосчастного совещания Сигма просыпается не от привычной сиреноподобной мелодии и сопровождающего её объявления о подъёме, а от чьих-то голосов. — Скажи мне на милость, тебе никто там указаний вести себя потише в такое время суток не давал, а? — Между прочим, никого из здесь присутствующих, кроме твоей бессонной задницы, я не потревожил. Сигма сонно промаргивается и, наконец сфокусировавшись, находит источник этого диалога — источники, если быть точнее, на то он и диалог, в конце концов. Над кроватью Дазая возвышается — достаточно громкое слово для человека такого роста, на самом деле, — рыжеволосый парень с дерзкой ухмылочкой на губах, а на самой кровати сидит, собственно, сам Дазай и держится одной рукой за голову, будто вот-вот расколется на мелкие кусочки. — Как я могу спать спокойно, когда здесь находится сам дьявол собственной персоной? — говорит Дазай и морщится так, будто действительно страдает от невыносимой головной боли. — Может, у тебя бессонница, потому что ты, как вампир, питаешься чужой энергией, — нахмурившись отвечает неизвестный парень на повышенных тонах. — Хотя, какой же ты дьявол, — не слушая его, рассуждает Дазай, — так, мелкий, бес. У парня напрягается челюсть и будто по инерции поднимается кулак и он издаёт невнятный агрессивно-вопросительный звук, как бы требуя Дазая объясниться и извиниться. Сигма отворачивается от разворачивающейся на его глазах драме, думая, что Дазай, вероятно, откуда-то знает этого паренька, и вывернувшись на кровати в полулежачем положении выглядывает в окно, надеясь по расположению восходящего солнца хотя бы примерно определить сколько сейчас времени. Однако его шевеления не остаются незамеченными. — О, Сигма, — раздаётся, снова обретший жизнерадостные нотки, голос Дазая, — с добрым утром! Ты человека своими криками разбудил, — последние слова, произнесённые с укоризной, адресованны к парню, бесцеремонно схватившему Дазая за воротник пансионатской пижамы. Сигма снова поворачивается к этим двоим, он ловит взгляд сердито-нахмуренных глаз незнакомца. — Извини, — говорит тот гораздо более спокойным голосом, чем до этого, — Накахара Чуя, — представляется он. — Сигма, — делает то же самое в ответ Сигма, приветственно кивая и немного неловко улыбаясь, а Дазая это знакомство слишком сильно то ли забавляет, то ли умиляет, и он аж подпрыгивает на постели, хлопая в ладоши и счастливо улыбаясь, из-за чего быстро возвращается с небес на землю Чуей, резко дёргающим его за воротник одежды. За Чуей вскоре приходит одна из бесчисленного количества здешних гувернанток, уводя его, видимо, на стандартную процедуру избавления от личных вещей. Сигма, чувствуя, что больше не заснёт, садится на кровати и, скрестив руки на груди и пялясь в одну точку, обдумывает обсуждаемый вчера план, как они будут его реализовывать и как впишут в него появившегося внезапно Чую — вообще-то вполне логично, что в комнату на шесть человеку, заселяют шесть человек, тем более, что именно с этой комнаты и начали заселение в принципе, странно, что им никого не подселили раньше. Сигма игнорирует Дазая, подсаживающего к нему и обнимающего его одной рукой в порыве каких-то странных чувств и так и, пребывая в своих думах и только в них, дожидается объявления о подъёме. Чуя быстро осваивается и уже за завтраком оживлённо тараторит о чём-то с — что самое удивительное — Достоевским, Сигма не прислушивается к их разговору, как минимум потому что снова оказывается атакован Гоголем в словесном плане и Дазаем, который теперь всегда предпочитает место рядом с Сигмой, в физическом. Сигма в целом проводит день в более заторможенном состоянии, не особо обращая внимание на происходящее вокруг него. Он даже, можно сказать, ждёт очередного собрания их тайного общества, но все поголовно ведут себя так, будто ничего и не обсуждалось и вообще никакого плана нет. Сигма, конечно, понимает, что вообще-то такое поведение вполне закономерно, как минимум, в целях не навлекать на себя лишних подозрений, с другой стороны это теперь и бессмысленно, учитывая, что по словам Дазая, все их разговоры прослушиваются, а значит вышестоящим органам пансионата об их планах всё известно с самого начала. Всё это снова приводит Сигму к заключению, что его дорогие соседи над ним просто зло подшутили, и он мысленно твердит себе просто забыть обо всём этом, выкинуть из головы и больше не поддаваться провокациям со стороны этих людей. Этой ночью Сигма долго не может заснуть, после отбоя он не смыкает глаз на протяжении по ощущениям целого часа, если не больше, слыша даже в какой-то момент чьи-то шаги а дверью — вероятно, человека, ответственного за совершение ночного обхода, наблюдение за соблюдением порядка учащимися и пресечение беспорядков с их стороны. И это наводит на Сигму какой-то животный ужас. Он чувствует, что рано или поздно — по ощущениям уже сейчас — сойдёт с ума, будучи запертым в четырёх стенах, да и ещё находясь в максимально сомнительном обществе — ему думается подружиться с Чуей, но делать выводы о состоянии его психики сейчас слишком опрометчиво, Сигма решает присмотреться к нему, дабы не наступить на одни и те же грабли во второй раз и не завести общение с очередным фриком. А весь этот надзор только сильнее расшатывает нервы. Интересно, были ложью слова Дазая про прослушку? На следующий день Дазай, Гоголь, Фёдор и Брэм придерживаются своего обычного поведения — какие поведенческие тенденции привычны Чуе Сигма ещё не совсем разобрался, но тот тоже не выкидывает ничего подозрительного, — что заставляет Сигму выдохнуть с долей облегчения — камень с души не упал, но всё же чуть-чуть пошатнулся. Соответственно, ничем этот день среди других не выделяется, всё идёт расписанным руководством пансиона чередом. И, если по началу Сигма сохраняет внутри себя некоторую настороженность, то под конец дня позволяет себе немного расслабиться и тоже вернуться в привычное себе русло. Во временной промежуток между ужином и объявлением об отбое он снова берётся за всё ещё недочитанную им книгу, и с неудовольствием ловит на себе какой-то нечитаемый, но пристальный взгляд Дазая. Сигме удаётся прочесть, дай Бог, полторы страницы прежде чем Дазай не выдерживает и, прервав очередной свой беспредметный спор с Чуей, встаёт со своего места и, подойдя к Сигме, выхватывает у него из рук книгу, не произнося при этом ни слова, закрывая её и откладывая в сторону, неотрывно смотря Сигме в глаза. Сигма никак не комментирует это, подавляя желание выразить своё возмущения, не желая нарваться на очередные глупые шутки, только в бессилии сжимая челюсть. Он выжидает, когда Дазай снова отвлечётся на какие-то свои неотложные дела с Накахарой, и снова берётся за книгу, благо помня на какой странице остановился. Дазай, если и замечает это, уже никак не пытается этому воспрепятствовать, за что Сигма ему искренне благодарен, и даже Микола сегодня не так достаёт Сигму, выплёскивая свою гиперактивность на несчастного Фёдора, который, вопреки Сигминым представлениям, не так уж от этого и страдает, во всяком случае никак этого не выказывает. Однако чтение у Сигмы как-то не идёт, его снова посещает странное ощущение тяжести в голове и откровенного непонимания того, что он читает. Ему удаётся осилить лишь несколько страниц прежде чем он откладывает книгу и снова погружается в поток мыслей. Наступает новый день, который обещает быть таким же унылым, как предшествующие ему и, наверняка, будущие тоже. Только вот уже во время завтрака прямо в столовую приходит целая делегация санитаров во главе с уже знакомой Сигме красноволосой девушкой. Усилиями этого состава всех присутствующих в столовой строят в несколько шеренг — одна просто не умещается даже в таком просторном помещении, начало учёбы уже присело на нос и практически все, если не все в принципе, студенты уже прибыли в пансионат, вследствие чего столовая просто битком набита людьми. Всё это сборище на удивление достаточно ровным строем выводт из корпуса, и Сигме это представляется тем, как выводят какое-то стадо безвольных баранов на пастбище. Солнце сегодня местами прикрыто сероватыми облаковидными образованиями, но даже так некоторые щурятся от теперь непривычного им естественного освещения. Сигма недоумевает, что вообще значит вот этот выгул — так, получается, будут происходить все прогулки на свежем воздухе во время обучения? Студентов целым корпусом будут выводить, как заключённых психлечебниц под строгим наблюдением… медицинских работников? Микола, стоит отметить, несказанно счастлив покинуть осточертевшие стены корпуса, даже не беспокоясь о строгом надзоре со стороны этих самых санитаров и небезызвестной девушки. Он с удовольствием вдыхает ничем не загрязнённый воздух — пансионат отрезан от внешнего мира не только ограждённой высоченным забором, как это и следует подобным заведениям, территорией, но и многими километрами от ближайшего людского поселения, так что ни о каких выхлопных газах, испускаемых беспрерывным потоком разного рода автомобилей, да и промзоны поблизости не наблюдается — абсолютно изолированное местечко. Даже ничего вроде котельной поблизости нет, и, хоть сейчас и не сезон подобным конструкциям коптить воздух, непонятно, каким образом будет отапливаться пансион, когда ударят, что называется, крещенские морозы, географическое положение к ним более чем располагает. В общем, такой своеобразный выход на природу возводит активность Гоголя в квадрат, и тот, срывая какие-то колоски, беспорядочно растущие в дикой траве, за удивительным неимением никаких полевых цветов на полянах, на которых разбит пансионат, плетёт из этих обрывков венок, который с гордостью нацепляет на Сигму. — Эй, зачем мне какое-то гнездо на голове? — кричит Сигма вслед убегающему вперёд всей толпы Миколе, который, судя по его восторженному смеху, упивается такой реакцией Сигмы. — Скажи спасибо, что не терновый, — комментирует идущий рядом Достоевский. Сигма только бросает на него настороженный взгляд, решая не вступать в конфронтацию. Собственно, очень быстро какая-либо радость, в большей или меньшей степени посетившая, наверное, каждого из здесь присутствующих, улетучивается, становится понятна, что у этой прогулки имеется вполне себе конкретная цель, студентов ведут к медицинскому корпусу, известному как лазарет, что объясняет присутствие санитаров в качестве сопровождающих. Подведя всю многочисленную толпу совсем близко ко входу в корпус, красноволосая девчушка поднимается по ступеням, входя на высокое крыльцо, видимо, чтобы возвышаться над толпой и привлекать к себе необходимое ей внимание. — Итак, многоуважаемые, — раздаётся её высокий, но звучный голос, в котором сквозит неприкрытая насмешка, — собираемся в группы из двенадцати человек, в соответствии с вашими порядковыми номерами, указанными на ваших персональных удостоверениях, в соответствие с ними, выстраиваемся по порядку, то есть группы, включающие людей с меньшими числовыми значениями на удостоверениях, идут прежде тех у кого значения выше, понятно? — она выдерживает паузу, свысока оглядывая притихших студентов, — затем проходим на третий этаж и распределяемся по кабинетам, каждая из групп занимает один кабинет, поняли, точно также в соответствие с возрастанием номеров кабинетов, — лихо командует она, вызывая у толпы беспорядочные кивки, выражающие понимание данных инструкций. Таким образом, Сигма оказывается в группе, состоящей сплошь из незнакомых людей, все его соседи оказываются в других кучках в дюжину человек каждая, и это вновь заставляет его задуматься относительно системы распределения по комнатам, оно явно не упорядоченное, поскольку того же Чую к ним подселили много позже, остальные наоборот были в числе первых, прибывших в пансион, но учитывая последний фактор это также не выглядит беспорядочным рандомным распределением. Студенты следуя указаниям, упорядоченным строем, поднимаются на третий этаж и заходят в соответствующие кабинеты. Сигма со своей группой оказывается в обычном медицинском кабинете, отличающемся разве что особенной просторностью и наличием слишком уж большой ширмы. Встречает их ничем не примечательный врач, тут же отдающий их на попечение медсестёр, которые заводят их, собственно, за эту ширму. Ширма оказывается сама по себе разделена на двенадцать отсеков, и именно такое деление на группы приобретает смысл — изначально Сигма думал, что это будут группы, состоящие из жильцов двух комнат, в каждой из которой живут по шесть человек. Сигму заводит в один из отсеков медбрат со стрижкой под горшок и сбритым при этом затылком и в круглых очках в смехотворно толстой оправе. На его лице сияет какая-то слишком уж кровожадная улыбка, такая стереотипно злодейская, что Сигме, который и без того питает некоторую неприязнь к медицинским махинациям, становится несколько не по себе. В отсеке находится кушетка, на которую Сигме предложено размашистыми жестами не то присесть, не то прилечь, — Сигма решает пока не совершать радикальных действий и аккуратно садится на её краешек — металлический столик на колёсиках, на которых обычно в больницах привозят в палату инструменты для инъекции, который здесь по всем канонам прикрыт голубоватой медицинской салфеткой, и что-то наподобие аппарата искусственного жизнеобеспечения, с чёрным монитором и сотнями проводков, торчащих из него. Медбрат начинает подсоединять эти проводки непосредственно к Сигме, один к безымянному пальцу его левой руки прищепкой на манер пульсоксиметра, а два других присосками к виску и основанию шеи соответственно. Сигма непроизвольно напрягается, но никак не протестует, а медбрат смотрит на монитор, параллельно что-то фиксируя в графическом планшете стилусом, больше похоже, что он что-то рисует там, нежели записывает. Удовлетворившись показаниями, судя по ничем не изменившемуся выражению его лица, медбрат отсоединяет все эти «щупальцы» от Сигмы, и движениями циркового фокусника откидывает салфетку с металлического столика. Сигма ожидаемо видит разобранный по частям шприц без каких-либо однако ампул. Медбрат ловкими движениями соединяет иглу с самим телом шприца. — Протяни руку, юноша, — говорит он уж слишком жизнерадостно. Сигма повинуется. Игла толще привычных, да и инъекция сама по себе оказывается какой-то уж чересчур болезненной, Сигма еле сдерживает тихий стон. Медбрат ловко вытягивает иглу из кожи и залепляет прокол пластырем, идеально сливающимся с кожей, после чего берёт Сигму под локоть, заставляя встать, и выпроваживает его из кабинета. Сигма, оказавшись в коридоре, присаживается на один из диванчиков, в изобилии стоящих там, испытывая какое-то странное ощущение. У него ничего не болит, только место укола слегка зудит, но не так, чтобы доставлять сильный дискомфорт, голова не кружится и не мутит, но чувствуется, что что-то с ним не так, не так, как было прежде, во всяком случае. К нему подходит всё та же красноволосая девушка, контролирующая процесс происходящего. — Ну, и чего ты тут расселся, — вопрошает она, недовольно скрестив руки на груди, он с удивлением смотрит на неё, впервые замечая, что на её одежды имеется табличка вроде бейджа, на которой латинскими буквами написано Ōkura Teruko, — возвращаемся в корпус самостоятельно, ты не трёхлетний малыш, не потеряешься, удостоверение у тебя при себе. Сигма думает уже последовать её словам, но она уходит прежде, чем он успевает что-либо сказать или сделать, поэтому он позволяет себе ещё чуть-чуть посидеть. Мимо него проходят другие студенты, тоже уже освободившиеся после этих процедур, получившие указания от Теруко или догадавшиеся до требуемой от них последовательности действий самостоятельно. В какой-то момент Сигма замечает среди этого потока знакомую фигуру, и, недолго думая, поднимается, идя вслед за ней. Микола выглядит необычно поникшим, на его лице винегрет из злости, отвращения, страха и отчаяния. Приметив Сигму рядом с собой, он закидывает на него руку, прижимая к себе и как-то неестественно грустно улыбается, а затем снова отворачивается в сторону, принимая выражение безысходности на лице, и Сигма не чувствует ни сил, ни права огрызнуться на очередное вторжение в своё личное пространство со стороны Гоголя, просто молча чуть ли не таща его на своём плече всю дорогу до их комнаты. Весь оставшийся день, за исключением вынужденных вылазок на обед и ужин, Сигма лежит на своей кровати, бездумно пялясь в потолок. Он чувствует какую-то непонятную усталость и пустоту в голове, мысли могут вертеться в ней только в фоновом режиме, но как только Сигма пытается зацепиться своим вниманием хоть за одну из них, они все расползаются, оставляя в голове только белый шум. Вернувшись после ужина, Сигма вновь плюхается на кровать, ложась в позу звезды. Он не может сказать, что за чувство преследует его весь день, он даже не способен как следует проанализировать это чувство. Он переворачивается на бок, прижимая одну руку к своей груди. Он видит всё так же лежащего на своей кровати напротив него Брэма с воткнутыми в уши наушниками. Скосив глаза на соседнюю Брэмовой кровать он видит Миколу, который сидит на спинке своего спального места, и задумчиво теребит собственную косичку. Остальные в комнате тоже какие-то более пассивные, чем обычно, даже несмотря на то, что у них вроде никогда жизнь в комнате не кипит, разве что Микола да Дазай временами суету наводят, но всё равно, что где-то глубоко внутри себе, что в окружающем мире, ощущается какая-то неполноценность. Сигма резко садится на кровати, отчего его немного мутит. Он снова оглядывает помещение, надеясь, что вернуть себя к реальности и не зацикливаться на каких-то там странных ощущениях. Он оглядывается назад и с одной стороны видит Дазая, тоже, судя по всему, решившего прилечь и накрывшего лицо подушкой, а с другой Чую, которому, судя по его раздражённым дёрганиям ногой, давит на нервы общая атмосфера. Он шумно листает книгу — единственный доступный источник какого-никакого досуга здесь, даже не задерживаясь взглядом на написанном, будто ищет в ней что-то конкретное, картинки, например, которых там, собственно, и нет. Сбоку от Сигмы сидит Фёдор на своей кровати. Он тоже занят книгой, в своей необъяснимой манере продолжая изучать, параллельно шепча что-то про себя. Только он-то и ведёт себя привычным образом. Сигма невольно ёжится от пробегающих по затылку неприятных мурашек, чувствуя по всему телу нарастающее ощущение тревоги, будто ему срочно нужно что-то сделать, а он этого не делает. Он даже не пытается избавиться от этого чувства, уже приняв, что навряд ли все эти ощущения его покинут. Напротив, он старается внимательно прислушаться к самому себе, и, спустя несколько десятков секунд этих действий, вдруг преисполняется какой-то неведомой ему решимостью. Сигма вскакивает со своего места, подходя к Дазаю и сдёргивая с него подушку. Тот недовольно мычит, — видимо, он действительно спал — но Сигма не обращает на это внимания, хватая его за руку и буквально стаскивая с кровати, благо Дазай успевает словиться и встаёт на ноги, самостоятельно впопыхах семеня вслед за Сигмой. Сигма думает, что раз ему выпала судьба оказаться вдали от семьи, которая и семьёй-то для него никогда не ощущалась, в месте, где он определённо чувствует себя не в своей тарелке, будто и быть его здесь не должно, значит он должен бороться за право на существование там, где он хочет, значит он должен сам найти своё место в этом мире, и все эти мысли слишком уж хорошо пересекаются с недавними разговорами о побеге отсюда. Сигма подводит Дазая к кровати Гоголя, насильно усаживая его на неё — Дазай, впрочем, и не сопротивляется, только с недоумевающей улыбкой на лице смотрит на Сигму. Сигма в принципе чувствует на себе много взглядов, — восхищённо-удивлённый взгляд Миколы, которому, видно, надоела собственная причёска, и он решил избавиться от неё посредством отгрызания, ну или зачем он там жуёт свою косичку, пристальный заинтересованный взгляд Фёдора, вот его Сигма ощущает сильнее всех остальных и ему это не нравится, просто поражённый взгляд Чуи, который не знает что и думать и… Взгляда Брэма Сигма не ощущает, потому что тому на происходящее до дряхлого пня, гниющего от собственной старости где-нибудь среди лесных зарослей, раскинувшихся за территорией пансионата. Провернув всё это дело с Дазаем, Сигма подходит к Фёдору. Его Сигма уже не решается тащить силком, как мать-кошка тащит хулиганистого котёнка подальше от опасного места, он только молча указывает ладонью в сторону кровати Гоголя, и Фёдор, усмехнувшись, на удивление слушается и, отложив книгу, встаёт и идёт, присаживаясь рядом с Дазаем. Брэма Сигма решает не беспокоить, всё равно это бесполезно, а что там у Достоевского за рычаги давления на него Сигма даже знать не хочет. Единственное что, Сигма понятия не имеет, что делать с Чуей — выгнать его из комнаты сомнительная идея, да и неловко как-то, а посвящать в их авантюры нового человека… Впрочем, проблема решается тем, что Чуя не дожидается особого приглашения и приходит к кровати Гоголя сам, не желая пропускать всеобщий движ. — У нас собрание, — объявляет Сигма, когда убеждается, что все, кто нужно в сборе, и их внимание хотя бы относительно сосредоточено на нём. — Ты, вроде, говорил, что привлекать новых людей, не зная их намерений, опасно, — с деланной озадаченностью говорит Фёдор, кивая на Чую. — Эй! — не заставляет себя ждать реакция Чуи, который, откровенно говоря, не до конца понимает, о чём идёт речь. — Я считаю, что раз мы это всё затеяли в принципе, то приводить в исполнение наш план, каким бы он ни был, следует немедленно. — нетерпеливо тараторит Сигма. — Так вы действительно хотите куда-то бежать? — с долей неверия спрашивает Чуя, обращаясь к Достоевскому. — Нет, мы прикалывались, — язвительно отвечает вместо Фёдора Дазай, за что схлапатывает нехилый подзатыльник от Чуи. Сигма только стоит и растерянно хлопает глазами, однако быстро берёт себя в руки, внутренне даже радуясь, что Чуя хотя бы относительно в курсе грядущих событий, и нужда думать, как бы лучше поступить с ним — включить его в план или исключить из оного — временно отпадает. — С чего ты вдруг вообще так поменял свои намерения, — переключает внимание обратно на Сигму Фёдор, — я думал, ты не горишь желанием покинуть это прекрасное место, — усмехается он. — Не сбивай его с толку, — вмешивается Дазай, прежде чем Сигма успевает как-либо возразить, — он всё делает правильно. — Какие у вас наработки в разработке плана? — спрашивает Сигма, немного стушевавшись, чувствуя, что больше ему и нечего предложить. — Нам просто нужно всем стать мастерами иллюзий, и тогда для нас не будет никаких препятствий! — высказывается наконец Николай, который с самого начала незапланированной заварушки, которую устроил Сигма, заметно повеселел, а последние несколько минут весьма плохо сдерживал порывы начать скакать по всей комнате. — Что гораздо более важно, — с улыбкой перебивает его Дазай, — так это процедуры, которые нам сегодня проводили. Сигма, ты ведь, заметил, что в шприце, например, не было никакой жидкости, и медсёстры никакого лекарства в него не набирали, — Сигма на это лишь неуверенно кивает, припоминая, что это ему действительно показалось странным, — но ведь не воздух они тебе ввели, — медленно рассуждает Дазай, как бы подталкивая Сигму самому сделать правильный вывод. Сигма с ужасом переводит взгляд на предплечье, в которое ему сегодня ставили инъекцию — на месте укола, куда был налеплен пластырь, ничего нет, и даже сам этот пластырь сливается с кожей так, что его невозможно теперь ни разглядеть, ни отодрать, он как будто всосался в кожу. Сигма догадывается, что ему там ввели, весьма смутно, но его воображение уже подкидывает мысли о том, что это «что-то», чем бы оно ни было, будет контролировать его разум, его действия и решения, мысли и желания. — Нас, грубо выражаясь, чипировали, — поясняет Достоевский, дабы Сигма не забрёл в совсем уж неведомые дебри в своих фантазиях, Сигму такое заявление, впрочем, мало утешает, — это не тот мифический чип, который пускает корни в теле человека, доходит до мозга и уничтожает лобную его долю, — спешит успокоить Достоевский, — это устройство больше напоминает чип для домашних животных с очередным индивидуальным идентификационным номером, который считать возможно только в базе пансионата, с той разницей лишь, что с помощью этого чипа как раз-таки можно вычислить местонахождение объекта, в котором он находится. Впрочем, нам с Дазаем беспокоиться не о чем, с помощью нехитрых манипуляций нам удалось провести местных медработников, и нам ввели чипы-пустышки, — с ноткой самодовольства заканчивает он. — Мне тоже не ввели чип! — радостно информирует Микола, переключая внимание озадаченных Сигмы и Чуи на себя, — фокус, — пространно говорит он с таким видом, будто такое объяснение сразу ставит всё на свои места. — А нам что теперь с этим локатором внутри себя делать? — агрессивно вопрошает Чуя, говоря за себя и Сигму, который, судя по ошеломлённому выражению лица, интересуется примерно этим же. — Ну, в целом чип вполне возможно удалить, он введён не слишком глубоко, да и, повторюсь, корней в человеческом теле, — задумчиво говорит Фёдор, — правда, это болезненно, — на этих словах он неприязненно морщится, а Микола вытягивает из-за пазухи медицинский скальпель, кровожадно улыбаясь. — Это ещё у тебя откуда? — перестав вообще что-либо понимать, устало спрашивает Сигма. — Фокус, — загадочно отвечает Микола, ещё шире расплываясь в улыбке. Фёдор, как самый сдержанный член их плохо организованной ОПГ, аккуратно вынимает скальпель из рук Гоголя, подходя сперва к Чуе. Тот косится на скальпель в руках Достоевского с долей скептицизма, но рукав форменной рубашки на левой руке закатывает и руку эту протягивает без особых колебаний. Достоевский находит на его предплечье место, куда был наклеен пластырь — оттенок кожи Чуи и тон пластыря еле заметно, но отличаются и, если искать это различие целенаправленно, заранее зная, что оно есть, то определить то, что было некогда, казалось бы, простой бумажкой, а теперь намертво вросло в кожу, вполне возможно. Фёдор зажимает кожу в этой области между большим и средним пальцами своей левой руки, нащупывая перекатывающуюся под кожей твёрдую горошинку. Так и, стоит признаться, довольно слабо ощущая её под подушечками своих пальцев Фёдор скальпелем делает достаточно глубокий, но не длинный надрез, а затем как бы углублет его немножко вбок, не срезая при этом кожи, приближаясь к этой самой горошине. Чуя при этом разве что немного хмурит брови, но более никак своего дискомфорта от этой процедуры не выказывает. Фёдор, собственно, долго над ним не издевается, вскоре вытаскивая эту горошинку, перепачканную в крови. — По сути мы можем просто выбросить эту штуку в окно, в системе никого из студентов ещё не регистрировали, так что до поры, до времени о содеянном никто не будет ведать, — говорит Достоевский, подняв вытащенный чип ближе к свету и с каким-то благоговением рассматривая его, пока Дазай протягивает Чуе кусочек марлевого бинта, вытащенного, видимо, из собственной Дазаевской заначки. — Вот подцеплю от тебя, блохастого, ещё что-нибудь, — мрачно комментирует сие подношение Чуя, однако прикладывая к сделанному ему только что разрезу бинт, чтобы хотя бы кровь остановить, Дазай в ответ на такую благодарность только обиженно отворачивается. — В этом и состоит минус нашего плана, мы достаточно сильно ограничены во времени, и бежать нам следует, вероятно, ещё до начала учёбы, — продолжает Достоевский, — ты готов? — разворачивается он, обращаясь к Сигме. — Подождите! — вдруг выкрикивает Дазай, будто он вспомнил что-то важное и неотложное, — не смейте что-то без меня делать! — кричит он уже на пути к выходу из комнаты. Фёдор на это только пожимает плечами, но слушается, присаживаясь обратно на кровать Миколы, отдавая вытащенный из Чуи чип на потеху откровенно заскучавшему владельцу этой кровати. Дазай возвращается через добрые минут десять, если не больше, доставая из-под рубашки, заткнутые, видимо, за пояс брюк два флакончика. Сначала он деловито подходит к Фёдору и, ничего не объясняя, выливает на скальпель, который всё ещё находится в руке Фёдора, приличное количество содержимого одного из флаконов. Никакой аккуратности в его действиях не имеется, так что часть прозрачной жидкости попадает Достоевском на колени, отчего тот аж подскакивает со своего места. Дазай, не обращая на это никакого внимания, подходит к Сигме. Он берёт левую руку Сигмы и щедро поливает его предплечье жидкостью уже из другого флакончика. — Это анестетик, — поясняет Дазай, — он должен очень быстро подействовать, а то, — он кивает в сторону Фёдора, — перекись водорода, для дезинфекции. — Какая ещё перекись водорода, я весь промок из-за тебя! — Фёдор звучит совсем не недовольно, а скорее очень и очень жалобно, что Сигме хочется хихикнуть от этого, но он сдерживается, смеяться над человеком, который вот-вот будет орудовать над твоей рукой со скальпелем не самое лучшее решение, а вот Дазаю бояться нечего, и он не сдерживает задорной и даже удовлетворённой ухмылки. Дазай отходит от Сигмы, как бы давая Фёдору добро на проведение над Сигмой хирургических манипуляций, и, словив на себе убийственный взгляд Чуи, красноречиво выражающий всё, что он думает по поводу того, как Дазай Осаму к нему относится, кидает и Чуе флакон с перекисью водорода, а затем и гораздо более презентабельный кусок бинта. Спустя пару секунд он даже сам подходит к Чуе, чтобы помочь ему обработать и перевязать рану, попутно ободряюще подмигивая Сигма, замечая его слишком очевидное волнение. — Я вот тебе помогаю, — пыхтя над разрезом Чуи, пытаясь завязать бантик на бинте, говорит Дазай, — а ты меня на Достоевского меняешь. — С ним в отличие от тебя хотя поговорить нормально можно, — пренебрежительно бросает Чуя в ответ. Упомянутый Достоевский тем временем проводит такую же операцию, что и над Чуей, над Сигмой, и последний действительно почти не чувствует боли, правда его беспокоит другое, а именно Микола, стоящий у Сигмы над душой и с нездоровым интересом наблюдающий за действиями, совершаемыми Достоевским. Когда Фёдор извлекает чип и из Сигмы он тут же отдаёт его Гоголю, и тот, заполучив целые две мельчайшие металлические горошинки начинает ими жонглировать, что, может со стороны выглядит и не особо эффектно, но требует особой ловкости. Дазай также обрабатывает разрез и Сигме, завязывая бинт кривоватым бантиком. — У кошки боли, у собаки боли и у всей администрации этой шарашкиной конторы боли, — причитает над Сигмой Дазай, — и у Достоевского боли, — добавляет он, чуть подумав, за что получает угрозу скальпелем, измазанным в крови, — а у Сигмочки не боли, — завершает он и будто в надежде на какой-то отклик с улыбкой заглядывает Сигме в глаза. — Спасибо, — искренне говорит Сигма, — не стоило, — он не уточняет, что имеет ввиду, но Дазай всё равно тушуется и в каком-то смущении опускает глаза вниз, пятясь обратно к кровати Гоголя и садясь на её краешек, отодвигаясь от Достоевского — и от греха — подальше. Сигма пару мгновений стоит, раздумывая, как бы продолжить их собрание, но в это время раздаётся первое объявление о грядущем отбое. Практически все нестройно вздыхают с некоторым разочарованием, но повинуются зову голоса из громкоговорителя. — Мы можем ночью продолжить, — заговорщическим тоном предлагает Микола, отвлекаясь от поглотивших всё его внимание маленьких чипов. Достоевский на это сдержанно кивает, его примеру следует и Чуя, Дазай показывает поднятый вверх большой палец, а Сигма делает у себя в голове пометку подумать за время этого своеобразного перерыва в их обсуждении, какую лепту может в исполнении их плана внести он, не то чтобы у него в голове навязчиво вертится мысль о том, что он подобно какому-то нахлебнику, является лишней обузой, не могущей никак послужить для плана, но желание как-то помочь, проявить участие безусловно имеется. Продолжается их собрание отнюдь не с наступлением ночи, не сразу после отбоя, то есть. Сигма, Дазай, Микола, Достоевский и Чуя в лучших традициях шаловливых воспитанников каких-нибудь детских летних лагерей выжидают время, имитируя сонное царство в их комнате, во избежание кары от «вожатых» в лице охранников пансионата. Брэм ничего не имитирует, спит он вполне по-настоящему. Где-то ближе к полночи они начинают тихонько подниматься с кроватей, причём непонятно даже, кто из них делает это первым, кто запускает процесс этого «пробуждения», со стороны это выглядит очень слаженно, будто что-то заранее спланированное. — Сейчас нам необходимо по сути своей разработать окончательный план, чтобы более не возвращаться к его обсуждениям вплоть до самого его исполнения, — тихо говорит Достоевский, не переходя однако на шёпот, — поэтому сейчас нам нужно распределить как-то информацию между друг другом, которую следует зазубрить наизусть, под информацией я подразумеваю как минимум план отдельно взятых корпусов, в особенности, естественно, того, в котором мы сейчас находимся, и в целом территории самого пансионата и близлежащей местности за её пределами. — Достоевский в ожидании какой-то реакции обводит собравшихся юношей. — Я могу взять запоминание информации на себя, — сразу вызывается Сигма, — вы лучше уж приложите свои силы лучше к созданию надёжных схем в нашем плане, — говорит он отрывисто, как будто тщательно обдумывает каждое слово, — я на это не способен — совсем тихо добавляет он, больше для себя, чем для кого-либо в этой комнате, не замечая странного взгляда, который на него бросает Дазай. Фёдор прикрывает глаза, наклоняя голову в сторону, размышляя то ли над словами Сигмы, то ли над тем, что бы сейчас сказать ему самому. — Так а с Брэмом что делать? — Чуя решает заполнить паузу, начинающую становиться неловкой. Все синхронно переводят взгляды в сторону Брэмовой кровати. Владелец её ко всеобщему изумлению не спит, он полулежит на кровати, снова предаваясь прослушиванию музыкальных композиций через наушники со своего плеера. Айдозеры он там слушает, что ли? Иначе такую зависимость ничем и не объяснить. Брэм, почуяв, что на него обращено внимание, переводит взгляд на уставившихся на него парней, жутковато сверкая в темноте глазами, что, мягко говоря, выглядит не совсем естественно. Радужки его глаз мало того, что как будто бы излучают слабоватое свечение, так ещё, кажется, имеют какой-то красный оттенок — Сигма, смотря на это, испытывая какой-то лёгкий мандраж, думает о том, что до этого никогда не замечал, какого цвета у Брэма глаза. На сей раз Брэм своим убийственным взглядом не добивается желаемого, в плане никого от себя не отваживает, какое-то время они просто пялятся друг на друга, первым переводит взгляд Достоевский, снова обращаясь к Чуе, Сигме, Миколе и Дазаю: — Да куда он денется, с собой возьмём. — А, может, чёрт с ним? — с сомнением в голосе говорит Чуя, которому, судя по тому, как он неприязненно и, вероятно даже неосознанно, поводит плечами, тоже становится не по себе от Брэмового взгляда в душу, и он уже и жалеет, что заставил других вспомнить про Брэма, — не думаю, что ему есть какое-то дело до нашего плана, он даже навряд ли сдаст нас. — Да он сам по себе чёрт, куда ему ещё одного, — как-то печально выдыхает Фёдор, — он будет полезным для нас, — он говорит последнюю фразу с какой-то жёсткость в голосе, как бы информируя, что это не оспаривается.─── ⋆⋅☆⋅⋆ ──
Кратко говоря, план заключается в его отсутствии, или, если быть точнее, в его вариативности в зависимости от текущей ситуации, в том числе было принято решение не устанавливать точной даты совершения побега, более того наиболее вероятным развитием событий Фёдор посчитал то, что выбираться они будут по отдельности друг от друга. Дазай посчитал такое предложение каким-то подозрительным, о чём шёпотом сообщил Сигме, но спорить, тем не менее, не стал. Также решено было больше к обсуждениям плана не возвращаться, вследствие чего им пришлось выработать собственную систему знаков. Под системой подразумевается не какой-то общеизвестный шифр вроде азбуки Морзе и даже не самостоятельно придуманный ими шифр или секретный код. «Даже самый искусный тайный язык при желании можно без труда расшифровать, да и времени на то, чтобы разрабатывать и запоминать его, мы не имеем,» — сухо, но доходчиво объяснил Достоевский. Под кодовыми знаками подразумевается набор обычных бытовых действий, которые будут означать те или иные сообщения, сигналы.─── ⋆⋅☆⋅⋆ ──
— В чём смысл того, что мы сейчас придумываем, если вы говорили о том, что нас постоянно прослушивают? — задаёт резонный вопрос Сигма. — Если мы будем использовать в качестве общения самые простые действия, которые можно совершать в любой ситуации без какого-либо подтекста, никто не сможет понять, когда мы пытаемся друг другу что-то сказать, а когда просто, ну, существуем, — объясняет Фёдор. — Но всё равно! — возмущается Сигма такой беспечности, неосознанно повышая голос, — разве мы не подвергаем себя риску провала, если буквально разбалтываем руководству пансиона, или кто там занимается слежением за нашей жизнью, о наших планах?! — Итак, допустим три глотка подряд любой жидкости во время ежедневных приёмов пищи, будут означать, что у того, кто этот сигнал подаёт, какие-то проблемы с исполнением плана или вопросы по этой части, — игнорирует браваду Сигмы Фёдор, лишь прикладывая указательный палец к губам, как бы прося быть осторожнее. Фёдор говорит это тише, чем до этого, отодвинув как можно дальше от себя воротник пансионатской пижамы, и жестом показывая остальным сделать то же самое. Дазай додумывается до этого раньше указания Достоевского, и точно также оттягивает одной рукой свой воротник, зажимая большую площадь ткани в кулаке, а второй проделывает то же самое с воротником Сигмы. Микола быстро повторяет за ними, да с таким энтузиазмом, что аж слышен хруст готовящейся порваться ткани. Лицо Чуи выражает крайнюю степень недоумения, однако он тоже оттягивает воротник от себя. — Зачем мы это делаем? — не выдерживает Сигма, имея ввиду этот ритуал с оттягиванием воротников. — Прослушивающие устройства не расположены где попало в помещении, а вшиты в одежду, — шепчет, склоняясь совсем близко к Сигминому уху Дазай, обдавая его горячим и отчего-то сбивчивым дыханием, отчего Сигма, обращавшийся вообще-то к Фёдору, взявшему на себя роль неформального лидера, дёргается. — В таком случае почему бы нам не делать так всегда? — с долей скептицизма спрашивает Сигма, скашивая глаза на Дазая, стоящего чуть позади него. — Почему бы нам вообще не уничтожить их так, как мы сделали с чипами? — возмущённым шёпотом восклицает Микола, теребя кончиками пальцев воротник и действительно нащупывая в слоях плотной ткани жучок. — Потому что тогда это будет гораздо подозрительней, чем то, что мы напрямую выбалтываем свои планы, — цедит сквозь зубы откровенно заебавшийся Фёдор, он будто воспитателем в детский сад заделался, всё этим детям неразумным нужно объяснять, — на нас бы навесили ещё больше отслеживающих и ограничивающих в действиях устройств, а так они просто усилят охрану, и всё. — Всего-то, — саркастично тянет Чуя. — А ты только сейчас об этом узнал? — совсем внезапно наезжает на Гоголя Дазай, чувствующий, что начинается какой-то кипиш, а он в нём никак не задействован. — Я верю во всём Дос-куну, и задаваться вопросами насчёт его указаний не собираюсь, — Гоголь говорит это легко и весело, называя однако Достоевского на японский манер, передразнивая привычку Дазая прибавлять ко всем именам японские именные суффиксы, даже когда он говорит не на на японском. — Странное у тебя однако стремление к свободе, — не остаётся в долгу Дазай, — избавься сначала от зависимости от этой крысы, а потом стремись сорвать с себя уже какие-то другие оковы. Просто дружеский совет, — преувеличенно беспечно заканчивает он. Микола усмехается, очевидно имея что ответить, но никак не может сформулироваться. — Хватит! — Сигма прикрикивает аж в голос, — почему мы хотя бы не могли тогда ночью так зажимать эти жучки, ночью же мы должны спать и то, что мы не разговариваем не будет чем-то странным. — Потому что эти жучки фиксируют не только такие звуки, как речь, а, например, ещё дыхание, соответственно, даже то, что сейчас мы намеренно заглушаем их будет очевидно тому, кто всё это прослушивает, — Фёдор неопределённо крутит рукой в воздухе, будто пытаясь изобразить этого «кого-то», — но они всё равно не узнают, какие именно действия мы будем использовать в качестве кода, но это единичное нарушение, которое мы совершаем почти накануне побега, если бы мы делали так на постоянной, слежка за нами была бы существенно увеличена, что сильно бы ограничило нас в возможностях, — с улыбкой поясняет он, — а так, слушая, как мы выкладываем все наши планы, у них создаётся впечатление, что у них всё под контролем. У кого-то ещё остались вопросы? — Фёдор внезапно помрачневшим взглядом обводит собравшихся вокруг него и притихших от такой резкой смены его настроения юношей, если у кто-то и собирался что-то оспорить под взглядом этой волчицы местного разлива никто из не осмеливается и рта разинуть, — в таком случае продолжим составлять систему кодовых сигналов, Сигма, раз уж ты вызвался на роль ходящей камерой хранения информации, запоминай и это чуть тщательнее, чем остальные, на всякий случай. — Сигма только легонько кивает, — итак…─── ⋆⋅☆⋅⋆ ──
Запоминать Сигме однако пришлось по большей части вовсе не состряпанный Фёдором секретный шифр, а планы помещений разных корпусов, которые включали в себя какие-то тайный ходы, лестницы, подвальные помещения, а также то, как выглядит территория пансионата и что приблизительно находится за её пределами. Объяснил Фёдор наличие этих знаний у себя «разумным подходом к чтению», указывая на свой экземпляр Книги с по-издевательски загнутыми страницами, как это обычно делают ввиду отсутствия даже какого-нибудь обрывка бумаги, который можно использовать в качестве закладки, Сигма в таких ситуациях обычно просто запоминает номер страницы, на которой останавливает чтение, дабы не портить книжку, однако до сего момента был уверен, что Фёдор наворачивает эти оригами как раз-таки в целях помечания страницы, к которой он хочет вернуться. Достоевский попытался объяснить схему, по которой он изучал Книгу, но Сигма, на тот момент уже сдававший позиции в борьбе с желанием рухнуть спать прямо на то место, на котором он стоял, поэтому даже не пытался особо вникнуть, как там нужно читать Книгу, чтобы вместо текста, составленного нейролингвистами и погружающего благодаря стараниям своих создателей в состояние, подобное углублённому трансу при гипнозе, складывать написанное во вполне себе разумный текст, объясняющий положение многих дел в пансионате, поэтому Сигма просто устало покивал, несмотря на это достаточно успешно запоминая то, что ему плёл Фёдор.─── ⋆⋅☆⋅⋆ ──
Утром следующего дня, а если быть точнее, всё этих же суток Сигме совершенно ожидаемым образом очень тяжело проснуться. «Будильник», безжалостно транслируемый по динамикам, с щедростью в изобилии установленным по крылу, в котором находится их комната. Громкие звуки безжалостно проникает через слуховые каналы Сигмы и наносят удар прямо по ничем не защищённому мозгу, и преграда в виде подушки, которой Сигма перекрывает одно из своих многострадальных ушей, переворачиваясь на бок и подлезая головой, собственно, под подушку. Он лежит с закрытыми, даже зажмуренными, глазами, терпеливо ожидая, когда эта аудиопытка закончится, но даже сквозь веки его глаза улавливают, что солнечный свет, струящийся из-за ничем не прикрытого окна, начинает перекрывать какая-то тень. Из любопытства и окончательно просыпаясь, он приоткрывает глаза, подслеповато щурясь, словно двухнедельный котёнок, у которого глаза открылись впервые в его жизни, и видит перед собой Дазая, который, очевидно, уже встал, как это и положено, и теперь смотрит прямо на него, смешно улыбаясь, — его улыбка не выглядит насмешливо, издевательской или даже просто весёлой и жизнерадостной, она какая-то скорее глуповатая, но Сигмин не успевший нормально зафункционировать после такого нежного пробуждения мозг классифицирует её больше как милую. — Мы, вроде, не бухали вчера, — как-то слишком по-доброму говорит Дазай, специально понижая голос, чтобы сделать его тише, — или ты от нас что-то скрываешь? — он приподнимает простынь и заглядывает под Сигмину кровать, — тебе, может, воды принести, бедолага? — спрашивает он сочувственно. Сигма ничего не отвечает, медленно и нехотя садясь на кровати, отчего в его голову снова вступает и он невольно морщится, — его одолевала бессонница и раньше в этом месте, особенно в первые пару дней после заселения сюда Достоевского и Ко, но прежде недоып у него не вызывал таких последствий. Дазай тем временем, не дожидаясь ответа, молниеносно, во всяком случае, так кажется Сигме, покидает комнату. Впрочем, возвращается он так же быстро, Сигма даже удивляется, — неужели он настолько медлительный, что Дазай успел совершить все должные гигиенические процедуры, пока он убеждал сея наконец-то проснуться и полноценно встать с постели, не обращая внимания на то, что Дазай до сих пор в пижамной форме одежды. — Вот! — гордо провозглашает Дазай, подсовывая Сигме стакан с водой под самый нос. — Зачем ты мне принёс воду в стаканчике для полоскания зубов? — Сигме трудно формулировать предложения, но он сумевает придать своему голосу достаточное количество скептицизма, чтобы донести до Дазая, какой тот дурак. — Я принёс тебе попить, — объясняет Дазай, всё так же протягивая стакан двумя руками, словно ребёнок, в силу маленьких ручек, не могущий удержать круглый выскальзывающий из ладошек стакан, что определённо не ситуация Дазая, и обида в его голосе настолько очевидно деланная и гиперболизированная, что если бы не общее физическое состояние, Сигма даже рассмеялся над этой театральной игрой. — Там ведь вода из-под крана? — спрашивает Сигма, вопреки своему вопросу принимая стакан из рук Дазая. — И что? — пожимает плечами Дазай, — у пансиона своя водопроводная система, и если в ней будут какие-то неполадки мы об этом точно будем знать, несмотря на всё остальное, руководство пансионата заботится о здоровье студентов, хотя на это у них тоже есть свои корыстные причины. Сигма действительно припоминает что-то подобное — сегодняшней ночью Фёдор говорил в числе вещей, которые стоит запомнить, что пансионат представляет собой чуть ли не отдельную цивилизацию, со всем своим и без каких-либо связей с внешним миром. Сигма делает глоток приподнесённой ему воды, за что получает от Дазая невероятно удовлетворённый взгляд, с одобрительной ухмылкой. Сигма оправляется от своего состояние только ближе к середине дня, и в какой-то мере даже недоволен, что теперь его ничто не отвлекает, потому что теперь его снедают мысли об их побеге, о том, нужно ли ему это, о слежке, ему кажется, что у администрации пансионата есть способ даже прочтения мыслей, и они обречены на провал, а после такой операции руководство их точно по головке не погладит, и любые надежды на какое-либо благополучие и место в мире в будущем окончательно канут в лету. К счастью, ему не приходится долго пожирать самого себя этими раздумьями. После обеда по его душу снова подходит Дазай, и Сигма ловит себя на том, что никогда прежде так не был рад тому, что до него доёбываются, но сейчас он принимает произнесённое ужасно заговорщическим тоном предложение «сходить, кое-что посмотреть» с несвойственным ему самому энтузиазмом. Дазай то медленно прогуливается по коридорам пансионата, то переходит на сверхзвуковую ходьбу, и Сигма не поспевает за этими переключениями. — Куда мы идём? — наконец задаёт Сигма вопрос, который волнует его наиболее всего в последние несколько минут, улучая момент, когда Дазай в очередной раз замедляется, однако даже даже не надеясь на то, что ему будет дан ответ. Дазай, что вполне ожидаемо, только загадочно улыбается, продолжая петлять по каким-то коротким коридорам, сменяющих один другой, представляющих собой какой-то лабиринт. Они выходят на лестничную клетку, подобную той, через которую они ходят в столовую, и начинают подниматься наверх. Дазай с Сигмой достигают двери, похожей на ту, через которую они попали на эту лестницу, и Сигма ожидает, что сейчас они выйдут в очередной коридор. Однако вместо того, чтобы беспрепятственно открыть дверь, как он делал это ранее, Дазай останавливается и начинает задумчиво почёсывать копну своих как обычно не самым аккуратным образом уложенных волос. Сигма, правда, не успевает спросить, что его так смутило, поскольку Дазай очень скоро вытаскивает что-то из своей шевелюры. Сигма подходит к нему ближе и склоняется, чтобы рассмотреть, что помимо блох Дазай может прятать в своих волосах. Он видит, как Дазай, совершенно не обращающий внимания на то, что Сигма стоит у него, что называется, над душой, вертит в своих руках две тоненькие чёрные шпильки-невидимки, которые, видимо, из-за цвета сливались с Дазаевским волосяным покровом, оправдывая своё наименование. Сигма наблюдает, как Дазай с лёгкостью, будто эти заколки вовсе не металлические, отламывает от одной из них половину верхней части, — той, которая слегка изогнута — а затем продевает её внутрь замочной скважины, которую Сигма замечает только сейчас, и наличие которой его очень удивляет — на всех других дверях в пансионате установлены электронно-магнитные замки. Над другой шпилькой Дазай также проводит какие-то манипуляции, без отрываний ей «конечностей» однако, во всяком случае характерного звука Сигма не слышит. Ему хочется, конечно, спросить, куда ж это они намереваются проникнуть, что им приходится взламывать нехарактерные ля заведения, в котором они находятся, замки, но он не решается отвлекать Дазая от взламывания. Когда замок поддаётся — что происходит, стоит заметить, слишком уж скоро, Сигма не успевает мысленно выдвинуть ни единого предположения, что может скрываться за этой дверью, — и послушно поворачивается вместе с кистью Дазая. Дазай открывает дверь, отодвигаясь в сторону вместе с ней, свободную руку заводя за спину Сигмы и подталкивая его этой рукой внутрь. Сигме рефлекторно хочется начать упираться, но он перебарывает этот порыв и заставляет себя заглянуть внутрь. Собственно, ничего ужасающего и даже в принципе особенно удивительного он не обнаруживает. Они с Дазаем, который входит вслед за ним и прикрывает дверь, оказываются в помещении слишком уж сильно напоминающем обыкновенную жилую пансионатскую комнату, такую же, в какой живут они с Дазаем и остальными. Правда, комната, в которой они очутились выглядит совсем уж голой и необжитой — все кровати идеально заправлены, да и в принципе пребывания здесь человеческого духа не ощущается. Не ощущается ровно до тех пор, пока Сигмин взгляд не зацепляется за фигурку мальчика, сидящего в противоположном от двери, через которую зашли сюда Сигма с Дазаем, углу на небольшом раскладном стульчике, из тех, что носят с собой бабушки для того, чтобы иметь возможность присесть и отдохнуть в любой момент своей прогулки, правда, вопрос, откуда у этого пацанёнка сей артефакт остаётся открытым. Сигма однако, поворачиваясь к Дазаю, задаёт последнему совершенно иной вопрос: — Так что ты мне хотел показать? — Не что, а кого! — подняв вверх указательный палец, с важным видом уточняет Дазай. Он обходит Сигму, направляясь прямиком к вышеупомянутому мальчишке. Тот сидит на этом стульчике закинув обе руки за голову и откинувшись назад, опираясь затылком о стену сзади него, а на его лице, что возможно благодаря запрокинутой голове, лежит что-то вроде кепки-берета, короче какой-то старомодный головной убор — точно, вот что ещё смутило Сигму в облике этого паренька, он одет не в пансионатскую форму. Дазай приближается к этому пареньку и срывает с него его кепочку. — Знакомься! — провозглашает Дазай, обращаясь к Сигме, — это Ранпо-сан! — Дазай переводит взгляд непосредственно на Ранпо и, замечая хитрую лыбу последнего, сам расплывается в улыбке, — ты знал, что мы придём, — обвиняет Ранпо Дазай. Сигме хочется, конечно, вставить что-то о том, что самодовольную ухмылочку на лице пацанёнка, названного Ранпо, он заметил ещё тогда, когда та была наполовину скрыта кепкой, но, глядя на то, как Дазай с ним общается, Сигма больше занят мыслями о том, какие отношения связывают этих двоих. Или Дазай со всеми так дружелюбен? — Это твой друг? — деловито осведомляется Ранпо у Дазая. — Ранпо может нам составить план получше любого Достоевского, — говорит Дазай, игнорируя, собственно, самого Ранпо, и в голосе его Сигма слышит намёк на какую-то гордость, что ли, отчего в Сигминой груди что-то неприятно сжимается. — И почему он тогда не придумал нам план вместо Достоевского? — спрашивает Сигма, — почему он вообще тогда не с нами? — Потому что мне и здесь нормально, — обиженно тянет Ранпо, — мне нет дела до ваших догонялок с офицерами военной полиции. — С какими ещё офицерами? — быстро переспрашивает Сигма. У Ранпо от этого вопроса аж загорается огонёк в его то ли намеренно прищуренных, то ли просто имеющих такой необычно узкий даже для восточного азиата разрез глазах и он отлипает затылком от стены, наклоняясь корпусом вперёд, в общем выглядит так, будто он невыносимо долго ждал, когда же его спросят о том, что его интересует и это наконец свершилось. Ранпо однако, будто опомнившись, быстро перелепляет это искренне одухотворённое выражение лица в надменно-самодовольную физиономию, которая, на вкус Сигмы, выглядит несколько комично. — Люди, составляющие местную охрану — не набранные по объявлению безработные неудачники без приличного образования, — со знанием дела объясняет Ранпо, чуть ли не упиваясь собственной осведомлённостью, — сюда набирают опытных служащих военной полиции. — Так военная полиция на то и военная, что в её юрисдикции военные объекты и люди, состоящие на военных специальностях, — растерянно возражает Сигма, — военная полиция за правопорядком в армии следит, — неуверенно добавляет он. Ранпо странно смотрит на него в течение нескольких секунд — в его глазах смесь смятения и любопытного интереса. — А, — выдаёт он наконец с видом, будто на него только что снизошло озарение и ему открылись все тайны мироздания, — он не знает, почему вы хотите бежать, — говорит он, обращаясь к Дазаю, не спрашивая, а утверждая. Дазай в ответ на это только неловко делает что-то среднее между недоумённым пожиманием плеч и осуждающим разведением рук в стороны. — Так, зачем ты хочешь бежать с ними, — напористо вопрошает Ранпо, и в голосе его сквозит то, что отказа отвечать он не принимает, — и что ты собираешься делать после того, как окажешься на воле? Последний вопрос застаёт Сигму врасплох. В первую очередь он удивляется сам себе — то, что они в целом или отдельно он сам собираются делать после осуществления плана по сути своей тоже должно быть частью плана, более того, эта часть побега тоже должна быть подробно спланирована, однако ни Достоевский, ни кто-либо другой об этом ничего не говорили, и ему самому по неизвестной ему же причине даже в голову не приходило подумать о том, о чём, очевидно, стоит думать наперёд. Во-вторых, вопрос, который задал ему Ранпо, хоть и запоздало, но заставляет задуматься о том, какие действия Сигма собирается предпринимать, оказавшись вне пансионата, когда ответственность за собственные жизнь и будущее будут лежать на нём и только на нём, и какой он вообще видит свою будущую жизнь. Представить всё это вот так с бухты-барахты непростая задача для, наверное, любого человека, во всяком случае для человека, не имеющего пошагового плана своего будущего с учётом всех неприятностей и неожиданностей, которые обязательно встретятся на его пути, ну, или просто человека, не обладающего нездоровой самоуверенностью, а таких людей, особенно из позднеподростковой возрастной группы, которую Сигма покинул совсем недавно, большинство, и Сигма относительно этого аспекта исключением не является. Но теперь, когда всё его будущее вот-вот перевернётся с ног на голову, и ему предстоит пережить, наверное, самый значимый из всех возможных переломных моментов, ему мало того, что нужно самостоятельно определиться с этим самым будущим, так ещё и ответить что-нибудь вразумительное Ранпо — Сигме совсем не нравится, с каким вызовом, будто почуяв, что поставил Сигму в максимально неловкое положение, тот на него смотрит. — На то есть причины, — уклончиво отвечает Сигма в итоге на первый вопрос, медленно чеканя каждое слово, — у меня свои цели. У Ранпо этот ответ вызывает приступ небывалого веселья — он заливисто смеётся, замахиваясь рукой в сторону Сигмы, будто хочет хлопнуть его по плечу, но не дотягивается. Дазай смотрит на него с осуждением, а у Сигмы ладони непроизвольно сжимаются в кулаки — вся эта ситуация его откровенно нервирует. Ранпо внимания на них обращать не желает, и смеяться перестаёт только когда Дазай бесцеремонно пытается запихнуть ему в открытый от хохота рот палец. — Давай, рассказывай, чем можешь порадовать, — ноюще тянет Дазай, легонько тормоша Ранпо за плечо. Ранпо сначала было отмахивается от него, будто бы сравнивая его социальный статус в своих глазах с положением несчастной надоедливой мухи, которой и жить-то осталось дай Бог пару дней, — её либо безжалостно прихлопнут, либо она сама издохнет от тоски в своём мухином бытии — но затем его глаза снова загораются, и он даже выпрямляется на своём стульчике, в кои-то веки принимая нормальное положение воспитанного человека. Ранпо собирается что-то сказать, и судя по тому, как напыщенно он выпрямляет спину, выкатывая грудь колесом, и какое количество воздуха он вдыхает, это должна быть очень грандиозная речь, но он быстро передумывает. Он пару раз легонько качается на своём стуле туда-сюда, будто колеблется, стоит ли ему делать, то, что он задумал, но по итогу своих размышлений с явно читаемой решительностью в движениях встаёт со своего места и — Сигма не успевает сообразить, как это происходит — ловко ныряет под близстоящую кровать. Сигма разрывается между желанием накричать на этого Ранпо, обвиняя того в придурочном поведении, или, более стратегически верным -Дазай, судя по всему, питает уважение к этому пацанёнку — аккуратно спросить, что задумал Ранпо. Он косится на Дазая, будто бы надеясь найти в его взгляде руководство по обращению с Ранпо или хотя бы просто инструкцию, как следует вести себя в подобных ситуациях, но однобокая ухмылочка на лице Дазая свидетельствует только о том, что тот искренне забавляется ситуацией. Сигма однако прокомментировать столь возмутительное поведение этих двоих никак не успевает — пока он пытается сформулировать свою претензию, Ранпо уже вылезает из-под кровати, что выходит у него, честно говоря, не так искусно, как выглядел процесс залезания туда. Он выползает, пятясь задом, уподобляясь кому-то из семейства ракообразных, вытаскивая голову в последнюю очередь, отчего его тёмный волосы, и до этого беспорядочно торчавшие в разные стороны, — от Дазаевских их отличает только абсолютная прямота — теперь напоминают собой какое-то непонятное хитросплетение, лабиринт из миллиарда дорожек. Ранпо это, впрочем, нисколько не смущает. Он трусцой подбегает к Дазаю и Сигме и с видом, будто делает им невероятное одолжение, протягивает какой-то свёрток. Сигма снова неуверенно косится на Дазая, и на этот раз тот действительно направляет его, кивая на свёрток в руке Ранпо, предлагая его взять, будто вежливо уступая какую-то привилегию. Сигма принимает в свои руки пакет с чем-то шуршащим внутри, и со скорее циничным скептицизмом, нежели боязливым сомнением — он не думает, что этот забавный мальчик по имени Ранпо может дать им что-то опасное, а Дазай это одобрить, и хоть он не может сказать, что уверен в том же Дазае на все сто процентов, Дазай всё ещё видится ему подозрительным типом, Сигме, скорее, просто не хочется лишний раз глодать себя мыслями о какой-то опасности, тем более в таких незначительных ситуациях. В свёртке, в который спешит засунуть свой нос Дазай, оказывается набор из разного рода конфет, печенюшек и прочих сладостей в цветных упаковках, которые, собственно, и являлись источником шуршащего звука. Сигма поднимает растерянный взгляд на Ранпо, а Дазай улучает момент, когда пакет в руках Сигмы раскрыт достаточно широко, и суёт в него свои загребущие руки, вытаскивая сразу несколько сладостей. Он, будто с нарочито громким шуршанием, разворачивает одну из них и прямо целиком запихивает себе за щёку, а другой, благо неразвёрнутой, тычет в Сигмину щёку. — Так а что… — мямлит Дазай, не обращая внимание на то, что Сигма отчаянно пытается отмахнуться от предлагаемой ему конфеты. — Всё там же, как и договаривались, — перебивает его Ранпо, на что Дазай мило улыбается губами теперь усеянными крошками и, в прощальном жесте активно махая рукой, выводит Сигму из комнаты через ту же дверь, через которую они сюда попали, аккуратно беря того под руку. Сигму, конечно, чрезвычайно волнует, о чём же они там договаривались и где это самое «там же», но он вовремя, прежде чем начать очередные заведомо безрезультатные требования от Дазая ответов на интересующие его вопросы, догадывается посмотреть внутрь пакет, который он всё ещё держит раскрытым в своих руках, будто милостыню просит, ей-богу. Присмотревшись, он замечает какие-то надписи, представляющие собой то ли набор японских канджи, то ли просто слишком уж изъёбистые символы какого-нибудь шифра, Сигма не успевает разобрать прежде, чем Дазай выхватывает у него пакет. Он тоже смотрит внутрь него, удовлетворённо кивая самому себе. — И где он только все эти провокаторы сахарного диабета берёт, — восхищённо присвистывает Дазай. Взгляд Сигмы тяжелеет. Он мог бы уточнить, что сахарный диабет возникает вовсе не из-за изобилия сладкого, а ввиду комплекса разнообразных причин, но его сейчас гораздо больше волнует, что за записи передал Ранпо Дазаю таким необычным способом и для чего они вообще Дазаю нужны и, самое главное, зачем Дазаю был нужен Сигма, когда он их забирал. А вместе с этим Сигма вдобавок вспоминает о том, о чём его самого спрашивал Ранпо: что он собирается делать, сбежав из пансионата. — Что ты собираешься делать после того, как покинешь это место? — осторожно спрашивает Сигма в размытой формулировке, опасаясь, что Дазай либо снова уйдёт от ответа, либо ответ его Сигме не понравится. — Я не знаю, что будет потом, — задумчиво говорит идущий чуть впереди Дазай, оборачиваясь к Сигме, — может быть, я вознесусь на небеса, прямо к Господу, а, может, упаду прямо в объятия дьявола, а, может, я стану призраком и буду пугать глупых смертных одним своим существованием. — Я имею ввиду, что ты планируешь делать после того, как ты покинешь пансионат, — раздражённо цедит Сигма, подозревая, что Дазай более чем прекрасно понял, что он имел ввиду. — Да не беспокойся ты об этом, — беззаботно машет рукой Дазай, — у меня всё схвачено, — он трясёт пакетом со сладостями, намекая на записи в нём. Сигма хмурится, смутно ощущая то ли разочарование от очередного скользкого неоднозначного ответа, то ли тревогу за такое же непонятное будущее, но больше распрашивать Дазая не решается, банально не чувствуя сил на выпытывание информации. «Я и сам смогу справится,» — с небывалой решительностью думает, усиленно гася внутри себя обиду — не на Дазая, больше на своё положение в мире.
