над Лондоном погасло солнце

Азирафаэль едет в лифте наверх и улыбается. Эта нездоровая пристукнутая улыбка режет его нежные, почти воздушные губы, и в глазах у него горит лихорадочно-безразличный восторг. Кроули практически висит на малышке бентли, задрав голову наверх. Лифт исчезает легкой вспышкой, и этой самой вспышкой исчезает все хорошее, все светлое и драгоценное в жизни Кроули, запакованное в бежевый старомодный костюм, белые кудряшки и любовь к книгам. Из салона к его рукам утешающе тянутся зеленые листья, стремясь погладить Кроули по нежной коже. Ноги довольно сомнительно выполняют свою основную функцию — поддерживать тело в горизонтальном положении, и демон, проводив взглядом ускользнувшего Азирафаэля, сползает по стенке машины на тротуар. Трясущиеся руки находят лицо, пальцы упираются в виски, и Кроули беззвучно подвывает. Неровным щелчком он делает себя невидимым для смертных, дышит ровно секунду, может две, и заходится в сбивчивом кашле сквозь слезы. Небо над городом рассвечивает закат. Люди снуют мимо, не обращая внимания на бентли, в окнах которой увядают и скукоживаются цветы. Кроули по-кошачьи забивается под бок своей верной боевой подруги, чувствует спиной ее черный металл, поднимая глаза на небо. Его ноги неловко подогнуты, а руки находят точку опоры в асфальте. Он даже не пытается встать. Где же его ангел? Волосы Кроули заметно тускнеют прямо на глазах. Из насыщенного апельсиново-огненного оттенка они становятся мутно-каштановыми, грязноватыми. Следом изменяется и бентли — ее блестящие двери становятся матовыми, и вместо того, чтобы ловить в свое отражение саркастичную ухмылку Кроули, его задор и рыжие пряди, они едва-едва способны отразить свет самого яркого фонаря. В Лондоне гаснет солнце в два тридцать пополудни. Если бы Кроули было до этого хоть малейшее дело, он бы обратил внимание на то, что погасил солнце. Он бы заметил, как люди высыпали на улицы, одновременно разом заговорили все новостные каналы, как нервно качающиеся толпы прохожих прижимали его к бентли. Но дела ему не было. Солнце погасло. Его солнце на прощание даровало ему прощение и в мгновение оказалось так далеко и недостижимо, как не было никогда раньше. Вспышка жалости к себе захлестнула Кроули, моргнула и угасла. Он мог бы взвыть от боли, он мог бы прийти в неописуемую ярость, мог бы разрушить горы и осушить океаны движением разгневанного, оскорбленного и униженного сердца. Но он не хотел. Вместо этого, в кромешной темноте, стянувшей Лондон густым сизым туманом, Кроули улыбнулся сквозь слезы. Сначала его губы слегка дрогнули, исказились, задрожали, и уже мгновением позже осветились настоящей, искренней, живой улыбкой. Он поднялся на твердых ногах, незаметно вытирая блестящие глаза, и улыбался. Из его лица лился чистый свет, благодатный и небесный, практически хрустальный, и сила его разгоралась с мощностью ядерного реактора. Лучи, прорезая мрак увереннее лезвий, разносясь быстрее ветра, вспыхнули с новой яростью, с ясностью нового солнца. Это была любовь Кроули. Солнце вновь взошло над Лондоном, и Кроули, уже перебравшийся за руль бентли, блестящими глазами без очков наблюдал, как люди озираются вокруг. Они обнимались, облегченно вздыхали, и на их лицах засверкали тысячи маленьких, скромных улыбок. Они улыбались, и их губами улыбалась любовь Кроули. Теплый дождь накрыл город, и город омыло любовью Кроули. Шелест обновленной листвы, маленькие улочки, залитые солнцем, свежий ветер с гор и даже отдаленное пение соловьев — все преисполнилось любовью Кроули. Впервые за шесть тысяч лет и двадцать три года Кроули позволил этому чувству быть, и оно, выйдя из берегов, затопило собой весь Лондон. (Кроули этого не видел и догадываться не мог, но на мгновение вспышка поразила всю бесконечную Вселенную. Это видела лишь Богиня, но она всегда хранила молчание.) Он впервые улыбался, а не напивался, и впервые любил, а не изображал безразличие. И это оказалось сильнее боли и крепче обиды. Это, в конечном итоге, было любовью к Азирафаэлю, жившей шесть тысяч лет, способной осветить Все Сущее и погасить солнце по своему желанию. Это было гораздо весомее и сложнее, чем могло показаться в первую секунду обиженному демону. Кроули, все еще сидящий в машине и улыбающийся, вдруг заметил Нину, которая помахала ему из окна магазинчика. Кроули вытер последние сухие слезы и помахал ей в ответ. Он снова посмотрел в небеса. Светлый образ Азирафаэля предстал перед ним, расслабленный и домашний, сочетающий небесный эфир и легкий налет земного. Кроули завел бентли, и образ растворился, но Кроули отпустил его без сожаления. Сегодняшний день у Всевышней, подумал Кроули, должен быть помечен как день великих открытий. На душе у него было так прекрасно и по-хорошему просто, как не было уже долгие годы. Сначала он осознал, что любит Азирафаэля. А потом — осознал, что любит так сильно, что один небольшой отказ не может изменить то, что существовало шесть тысяч лет. И поскольку умные Нина и Мэгги уже повстречались Кроули на его жизненном пути, а Богиня, должно быть, догадалась, как воздействовать на Кроули, он смог в этот раз догадаться сам. Ему нужно поговорить с Азирафаэлем. И сделать это сейчас. Улыбаясь этой простой мысли, он гнал бентли по магистрали. И если бы Кроули было до этого дело, он бы заметил, что в небе почти на полчаса взошло три новых солнца.