Клеймо

Редко можно было выловить тот момент, когда Тетта Кисаки не был бы в компании своей верной улыбающейся так мерзотно, — у Харучиё отвращение вызывал весь образ этого долговязого парня, — псины, Ханмы Шуджи. Очень редко. Санзу знал, потому как следил за ним вот уже несколько дней кряду. Кажется, третий. Вёл записи и заметки так старательно, подмечая мелочи. Сначала, в первый день и ближе к вечеру он проследовал за ними двумя вплоть до дома Тетты, адрес которого тут же выписал, хотя знал, что запомнит запросто. На подобные вещи у него была просто прекрасная память, и казалось, что быть ищейкой один из его талантов. Потом пришел туда же, но рано утром. Высматривал. Пытался понять, когда обычно свой день Кисаки начинал. Но здесь не было ничего необычного, в конце-концов Тетта до чертиков прилежный ученик. Отвратительно прилежный. От такой прилежности будто бы напыщенной Санзу тоже воротило, хотя он, признаться, тем ещё перфекционистом был, и чистая одежда, так приятно пахнущая чем-то сладковато-цветочным, руки чистые, аккуратные, несмотря на кровавые драки, в которым им приходилось участвовать, вычищенный до блеска всякий раз байк говорили об этом сполна. Было много и других многозначительных факторов, что говорили об этом, но это лежало глубже, не на поверхности, доступной каждому. Лежало в том, как тщательно и сколько именно он мыл руки, как часто убирался в квартире, как много было везде и всюду пачек салфеток влажных, спиртовых, и антисептиков обязательно. Об этом знали только Мучо, — приходивший к нему играть в сёги, — да Майки, быть может, если не выбросил данного факта из головы. А он запросто мог, но об этом Санзу обычно не думал вовсе. Знали, наверное, и Сенджу с Такеоми, но их он не видел давно, хоть и уверен, что первые признаки подобного проявились у него ещё в самом юношестве после… инцидента? После произошедшего, думал Хару, кончиком языка едва ли проводя по собственным шрамам, спрятанным под маской. Но быть идеальным до тошноты, в отличие от Тетты, особенно в учебе, он не старался никогда. Только если для Манджиро, Короля своего, ради которого всё это и задумывалось, ради которого всё это и делал сейчас, ради которого и страдал этим, наблюдая за новым участником Тосвы, чертовым новым капитаном Третьего отряда… Которому не доверял. И не потому что ему точно также не доверял Баджи, тот сам не лучше был, ничего не говорил ему, Хару, молча оставил свастонов, — можно сказать, предал Майки, — и ушел в Вальгаллу. И погиб, защищая Казутору. Предал не только Майки, но и его самого, Харучиё, оставив одного. Теперь одного, почти одного. А ему разбирайся с этим как хочешь. Со смертью его, с разбитым Манджиро, и со странными намерениями Тетты Кисаки касательно Манджиро Сано, его Манджиро Сано, которого он так старательно старался оберегать, даже под Мучо стелился, льстил, даже соглашался нарочито с тем, что Король — не главное. Пусть ему и нравились чизкейки, которые Ясухиро приносил… Вздох. Показываться Шуджи на глаза или же возникать рядом с Кисаки при нем — идея отвратительная, просто ужасная. Ханма ему объективно не соперник. Он способен отразить удары Манджиро, а его, Харучиё, он и запросто уделает, если захочет всерьез. А если Санзу что-то потребуется от Тетты, то решаться это будет через руки Шуджи татуированные, сжатые в кулаки. Драки Санзу не любил. Вот совсем. Грязно, противно и мерзко. Но, опять же, были исключения, потому что у Харучиё была основательная и железобетонная причина отступаться от собственных принципов, отодвигать себя на второй план: Майки. Он знал, — видел, — что Тетта и сам за себя постоять может, но он представлялся соперником куда более равным, чем всё тот же Шуджи. И если надо — готов был выбить из лица этого, вечно серьезного, вечно нахмуренного слегка и недовольного чем-то, всякую дурь, что могла быть в этом… совсем ещё пиздюке. Дурь, а именно намерения смутные, что мог он на Тосву направить, ибо мозгов у него было соразмерное количество с этой самой дурью, которую Харучиё в нем видел, с этой подлостью живой и склизкой, едкой. Ядовитой, может, но он ещё не знал, ему ведь… только предстояло. Ловит его Санзу вечером, в опустившихся сумерках. Тогда, когда совсем недавно разошлись они с Шуджи, — от Кисаки за версту несло табаком, на что тот бурчал неоднократно, — и на байке преграждает ему дорогу к дому, до подъезда которого рукой подать, вот он, аллею небольшую перейди, что-то вроде парка, где, как правило, всяким патлатым гопникам на своих розовых мотоциклах лучше не разъезжать. И этот байк Тетта узнает без труда, ему ли не знать? И бровь выгибает вопросительно, смотря в глаза человеку напротив него возвышающегося. Чужой взгляд был проницателен и в своём лазурном отблеске от желтоватых фонарей казался… необузданно диким, каким бы тихим на собраниях и вообще Харучиё не был рядом с Ясухиро. Ведь таким-то его Кисаки и запомнил. Черная маска, как всегда, скрывала нижнюю часть лица. Тетта сохранял равнодушие, лишь вопрос был нескрываемый в глазах, который он и вслух задает: — Что нужно заместителю пятого отряда от меня в такое время? Всё те же эмоции. — Поговорить. — Отвечает Харучиё односложно. Что-ж… информативно. И не успевает Тетта задать логично идущее следом “о чем?” как его хватают за грудки рубашки, грубо приближая к себе. Харучиё смотрит прямиком в глаза ему, или же нет, глубже… Но глубже у Кисаки только хладнокровность решительная. Это лишь небольшая помеха на пути к его цели. Найдешь формулу — и правильно решишь задачку, трудности как и не было. Тетта ответно хватается за руку чужую крепко, предупредительно, мол, взгляд собственный делая строже. На лице, кажется, ни единый мускул не дрогнул. Санзу это подметил. Смерил едким, затемнено-небесным взглядом, хмыкнул. — Плохая идея. — Говорит Тетта ровным голосом на это действие. Санзу шикает. — Ты мне не нравишься. Не нравятся и твои намерения касательно Майки. Тосвы. И как заместитель капитана пятого отряда, единственного, которому дозволено пиздить своих, я могу заиметь шанс с тобой разобраться. Профилактики ради, знаешь? Чтобы уверенным в тебе быть. В том, что ты не замышляешь ничего во вред нашему Главе. У Харучиё с Теттой словно соревнование негласное было — кто сможет дольше равнодушие держать на лице, а голос ровным. Кисаки неодобрительно сощурился. — Мне казалось, я доказал свою преданность и верность, когда защитил Главу в битве на Хэллоуин. Сам Сано это подтвердил, нет? И в конце концов… — Тетта руку свою на чужой сильнее сжимает. — …Разве имеешь ты право действовать без прямого приказа Капитана, Мучо?       В этом их соревновании не оговоренном Харучиё с треском проигрывает, когда явная раздражительность отражается на его лице. Тетта едва ли сдерживает ухмылку, оставаясь при прежнем выражении.              — Ты… — По одним только глазам видно было, как быстро удалось Кисаки вывести его из себя лишь парой правдивых фраз, логичных фраз. Объективными фактами, которыми Харучиё поступился не подумав, ставя Манджиро на первое место. — Не смей заливать мне свою хуйню в уши. Говори по сути, если есть что сказать, конечно, чтобы не отхватить по ебалу.              И встряхивает, ощутимо так. Тетта вздыхает только, но не раздраженно, устало более, оттого, что должен тратить на это время. Но, справедливости ради, он знал, что рано или поздно придется столкнуться с Харучиё. С Харучиё, который просто не мог не стать объектом слухов разношерстных в банде самой, среди всех её участников, а Кисаки интересовало абсолютно всё, что происходило в Токийской Свастике. Он хотел иметь больше рычагов давления. Это был шанс? Возможно.              Возможно, и вполне себе хороший шанс. Однако, его все же заебало то унизительное положение, в котором Харучиё вынуждал Тетту пребывать. Он пусть и безнадежно, но пытался отстраниться от него, произнося тем временем:              — Что? Мы в одной банде. В моих интересах то, чтобы и у тебя не было проблем, которые ты можешь нажить своими необдуманными действиями. Понимаешь? И я говорю, но ты не слушаешь. В конце-концов… нам ведь работать вместе. Санзу, верно?              Удивляясь последним словам им сказанным Харучиё аж выпускает его внезапно, а прежние эмоции сменяются недоумением.              Работать вместе..?              — О чем ты? — Спрашивает резко. Санзу не нравится факт того, что чего-то он не понимал. И судя по всему, это было чем-то важным. Здесь-то Кисаки и позволяет себе улыбнуться краями губ, поправляя рубашку.              — О том, что сам Манджиро попросил меня о кое-чем. О том, с чем, как мне известно… — На этих словах Кисаки сам теперь приближается к нему, к лицу удивленному, обрамленному светлыми прядами волос по бокам. Санзу отстраняется инстинктивно, хоть и нельзя было сказать, что Тетта нарушил его личное пространство… Просто самую малость в глаза чужие заглянул. — Ты тоже хотел бы ему помочь. Но тебя он не подпускает. Я ведь прав?              Повисла тишинаа. Взгляд у Харучиё бегающий и беспокойный, брови светлые сведены к переносице, и сам он был погружен в явное раздумье. Погружен настолько же, насколько и в глаза эти серо-голубые напротив, за стеклами бликующих от желтых фонарей очков. В них была всё та же решимость несдвигаемая, уверенность и будто бы даже… честность?              И ведь вправду отчасти было, что не врал Кисаки нисколько. Майки сам попросил его стать тем, кто встретится с той, темной частью его. Тем, кто будет его вести. Тем, кто обуздает его Тьму, как сам это Манджиро назвал. Тогда, когда лежали они на траве под ночным небом, и Сано доверил ему то, что никому не доверял. Тетта настолько удивлен был тогда, что спросил: уверен?              В ответ:              «Ага, мне без разницы.»              Харучиё в планах Сано не было, даже мельком не возникало. Именно поэтому Кисаки взаправду мог дать ему то, в чем Санзу так нуждался, нуждался как в воздухе. Дать гарантию на то, что он точно также заимеет право быть с Манджиро рядом, бок о бок. Коснется до его Тьмы, и пока Тетта ведет Майки, Санзу же послушно последует за ними двумя. Как верный, сторожевой пес, что своё предназначение видел только в этом. Нужно было только донести ему тот факт, что на Кисаки взаправду можно было положиться.       В характере Хару было бы начать упрямиться и язвить, огрызнуться чем-то вроде «это, блять, не твоё дело» или же «не впутывай меня в это дерьмо», и обе эти фразы бы запросто слетели у него с языка, если бы это не касалось… о, какая неожиданность!              Манджиро Сано.              Опять двадцать пять.              Вздох тяжелый, Санзу голову роняет немного, плечи опустив. Выглядит он… пораженно. Так, словно дьяволу проиграл в сделке на душу только что. Раздается гораздо более неуверенное, чем всё то, что он говорил ранее, словно последний шанс в надежде на то, что душу отдавать всё же не придётся:              — Это нелепо. Зачем ему обращаться к тебе? Чем бы то ни было, он не знает тебя так, как знает каждого из нас. И ты его не знаешь. Это не убедительно… В чем именно заключалась его просьба?              Тетта отстраняется обратно, смиряя Санзу взглядом с прищуром, мол, серьезно? А Санзу и сам знал, что теперь неубедительно звучал здесь только он один, неубедительно в своих предъявах. Кисаки незачем врать так нагло и так подло. Ему бы этого не простили, а это явно не то, чего он бы хотел, будь у него план на всех них, план на Майки. Хару не мог, ему не дано было знать, что открыта ему лишь часть, некий процент от настоящей правды, составляющей честную картину событий.              — Ты ведь всё понимаешь, Харучиё. Ты не идиот.              Кисаки руки скрещивает на груди, будто подтверждая этим жестом только что сказанное.              Ещё один вздох.              — Допустим…              Неоконченное «допустим…» словно он сказать хотел не только это, но и продолжить, только вот не знал, чем именно. Рукой взмахивает слабо, в жесте неопределенном, мол, и что ты предлагаешь?              Тетта засматривается куда-то вдаль, расстилающуюся за спиной Харучиё. Кажется, в сторону своего дома. Темнота за это время, что они разговаривали здесь, стала ещё более плотной и ощутимой, вязкой. Задул прохладный ветер, и одетый в одну рубашку да брюки Кисаки поморщился, ежась. Сунул руки в карманы брюк.              — Это долгий разговор, и я бы с удовольствием рассказал тебе все подробности, но, уж прости, время ты выбрал не лучшее. Мне пора домой. Знаешь что? Приходи ко мне завтра. И мы поговорим. Что скажешь?              Санзу вновь нахмурился, вновь закралось во взгляд прежнее неодобрение, искра, предупреждающая смотрящего в эти глаза об возможной опасности. Правда, Кисаки не боялся нисколько. Сам не знал, отчего.              — С чего мне тебе верить?              Резонно.              Кисаки усмехается глухо. Он отвечает не сразу, даёт вопросу несколько лишних секунд повисеть в воздухе. После чего раздается всё тот же ровный голос:              — Тебе придется сделать это так же, как мне доверился Манджиро. Если ты, конечно, хочешь сопровождать его в этом нелегком пути. Если же нет… дело твоё. — Юноша пожал плечами. — Я предложил. Ты можешь отказаться. Всё честно. Появишься здесь завтра — сочту за согласие, так что на размышления у тебя есть вся ночь. Удачи.              Поставив этим ответом точку в их диалоге, Тетта обходит его молча, и также молча, без возражения и сопротивления с чужой стороны, — он знал, что так и будет, — продолжает путь до дома. Никто его не окликнул, не попытался остановить. Долгое время Кисаки даже звука рёва байка не услышит за окном, потому что Харучиё достаточное время будет погружен в собственные, нелегкие размышления.              «У тебя есть вся ночь» — проносилось в мыслях, повторяясь из раза в раз тем самым юношеским голосом. Ночь-то у него была, только вот решение Санзу принял уже сейчас. Возможно и вовсе раньше, может, не признавая того, но факт оставался фактом: ему придется довериться и ввериться Кисаки, если он хотел оставаться с Майки рядом.                     

***

      

      Прошло, кажется, около двух недель с того самого дня, когда Тетта под окнами своего дома с утра обнаружил его. Того, кого и задался целью высмотреть. Волосы светлые, маска все та же, стоит отрешенно и отдаленно, сверлит взглядом этаж за этажом, словно знал и ждал, что Кисаки в окне появится, промелькнет картинкой секундной. Тетта не жил на высоком этаже, именно поэтому их взгляды встретились так просто. Несколько мгновений зрительного контакта — и Кисаки в оконной полутьме пропадает, пока Санзу о дерево позади себя оперся спиной, выдыхая. Значит, его ждали.       Разговор выдался не из легких. Да и честно, с Теттой будто и вовсе разговоров легких быть не могло… Потому что таким он был сам по себе. Нелегким. Сложным таким же и настолько, как Харучиё давались задачки по химии. Оттого-то Санзу и не думал, не представлял, даже мысли не допускал о том, в каком положении они окажутся после. Например, через две эти проклятые недели. А скажи ему кто об этом, предположи банально, то Харучиё не думая прописал бы этому человеку в лицо с размаху. Кисаки, возможно, сделал бы тоже самое, потому что звучало это даже в мыслях просто… отвратительно.              На деле оказалось иначе. Совершенно иначе.              Оказалось, что приятно. До дрожащих ног приятно. Приятно, когда Кисаки нависает, когда рукою водит по члену его, пока сам Санзу хныкает, скулит от этих действий, в спине прогибаясь и до треска сжимая простынь под собой, до побелевших костяшек. Тетта оставался на удивление спокойным, и всё, что уловил Хару в этих глазах, его сверлящих — любопытство. Словно он, Харучиё, не более чем эксперимент увлекательный, и может быть так оно и было. Для Кисаки как минимум, учитывая его научный подход ко всему. Даже, что очевидно, к сексу. Тем более с парнем. Тем более с парнем, с которым его вряд-ли что-то особенное связывало и будет связывать. Хару не был Шуджи, с которым, как Санзу выяснил за всё время собственных наблюдений, Тетта и вовсе другим человеком мог стать на какой-то недолгий период, на короткий очень, но всё же. Всё же — Ханме этого хватало сполна, чтоб расплыться лужей довольной. Какой и Харучиё становился, обрати на него Манджиро хоть толику внимания.              Санзу даже завидовал. Да, Шуджи. Оттого, что ему пусть даже так, но достается то желаемое, что он хотел бы увидеть и услышать от любимого человека, от человека, который является для тебя всем и сразу. Будет глупо утаивать и паршиво признавать, но что-то в Санзу гордилось в этот момент, пока Кисаки надрачивал ему, пока оглядывал его, пока наклонялся к уху, произнося:              — Тебе нужно вести себя тише. Иначе моя мать не поверит, что я тебя по математике подтягиваю, знаешь? Будет проблематично. — Тетта усмехается, и ведь вправду смешно, отговорка была до отвратительного глупой.              Всё это ему, ему, а не Ханме, и приятен был сам факт нахождения, пусть и временного, в приоритете у кого-то. Приятен до чертиков, до мурашек по спине, до скопившейся влаги в уголках глаз, стекающей небрежно по щекам, солоноватые дорожки оставляя. До покусанных губ, прокушенной кожи на руке, в которую Хару впивался, когда оставаться тихим было просто невозможно, но себя необходимо было заглушить. Санзу извивался. Отвернуться старался, на что слышал ровным шепотом сказанное:              — Если не будешь смотреть мне в глаза — я прекращу.              Действительно прекращает ведь, свои слова подтверждая, на что раздается очередная порция недовольства почти слезливого, — почти оттого, что слезами это назвать было нельзя, ибо возникала эта влага от переизбытка чувств и потому что он моргать забывал временами, — и Харучиё даже сам бедрами движет навстречу руке его. Такая реакция заставляет Кисаки улыбнуться вновь, но он бездействует ровно до того момента, пока Санзу зрительный контакт между ними не восстанавливает. А взгляд дрожащий, расплывчатый. Словно озеро мутное, небо слабо затуманенное. Неизвестный порыв ещё и неизвестно чего подталкивает Кисаки к тому, чтобы наклониться, работать рукою не прекращая, и поцеловать. Это было неловко. Хару любил жадные, влажные поцелуи, в который Тетту и затянул тут же, чего его партнер явно не ожидал, просто не смог прийти к такому выводу в этом уравнении непростом. У Санзу привычка была странноватая — он целовался с открытыми глазами, любуясь тем, как Кисаки сам веки смыкает. И как только Санзу языком грубо проталкивается в рот его, как язык чужой прикусывает, то брови чужие, формы причудливой, хмурятся, к переносице сводясь, и это сложное выражение на юношеском лице приводит Хаучиё в неподдельный восторг.              По-странному, но Кисаки это злит. Будто его вокруг пальца обвели, обыграли, и он очень срочно хотел отыграться, не мог оставить это так… Для чего он опускается к шее чужой, обведя изгиб языком, и следуя ещё чуть-чуть пониже — до ключиц прямиком, — кусает. Кусает грубо, заставляя тело под ним напрячься, губы прикусить, прокусить до крови, уткнуться в растрепанные волосы Кисаки лишенные какой-либо укладки, и почти завыть от испытываемого ощущения. Ощущения, пришедшего к нему в одно время с разрядкой. Тощее тело сотрясается небольшой судорогой, чувствуя которую Тетта усмехается, пока поцелуем словно бы рану зализывает, след красноватый, что бордовым расцветет совсем скоро. Так любил делать Ханма, и он решил это опробовать. Теперь, кажется, он понял, в чем смысл. Так ещё и победителем себя ощутил, осознавая, какими нехитрыми махинациями довел его, Харучиё, — а точно ли это тот парень, что доебался до него две недели назад поздним вечером? — до состояния подобного. До сбитого дыхания, до лица, рукою прикрытого, и как хватал он воздух ртом.              Забавно. Забавно было наблюдать реакцию такую, а ведь Тетта просто так уделил ему чуточку своего внимания, позволил себе эту шалость, опять же, будто бы эксперимента ради, мол, а как будет реагировать на это человек, подобный Харучиё? Обделенный желанным вниманием и близостью, которые ему недодали.              Тетта подбирает с пола, — рядом с кроватью лежащие, — салфетки влажные. Руку утирает от белесой субстанции, убирает и её остатки на животе Санзу впалом. Сминает и откладывает в сторону. Тело чужое всё ещё остро реагировало на касание любое, особенно такое прохладное и влажное. Разгоряченная кожа покрывается мурашками, Хару вздрагивает. Руку от лица отводит, улыбаясь ему слабо и устало, отчего улыбка кажется кривоватой, а вслед за ней и шрамы ромбовидные в уголках рта.              И к слову о шрамах.              Открылся Харучиё ему недавно совсем, но не то чтобы Кисаки заострял на этом внимание. Принял как факт, ещё и вероятно догадываясь, откуда такое «чудо» этому юноше досталось. Как же удобно пометил Манджиро свою собственность, но это, конечно, при том что Тетта угадал. Подумав об этих шрамах как о метке, Тетта хмурится. Ему тоже захотелось оставить на нем что-то. Хоть что. Чтоб как клеймо об их договоре было. У него появилась идея тут же — иероглифы имени своего где-либо у Санзу на теле вырезать, но это, кажется, слишком. И нет, так казалось не самому Кисаки, он бы так и сделал, да только Манджиро не обрадуется, а в данной ситуации это не то, что ему нужно. Себя приходится сдерживать, но всё же к его лицу он опускается для того, чтоб кончиком пальца по шрамам провести под любопытный и негодующий взгляд их обладателя. Под то, как недоуменно застыл он, даже дышать перестал.              Вопрос немой, одними губами произнесенный, Тетта улавливает.              — Что..?              Кисаки мотает головой.              — Хм… Да нет, — Он отстраняется обратно, да рядом укладывается, никоим образом не выказывая своих только что пришедших на ум намерений. — Ничего.              Хару больше не спрашивал, но не означает, что не думал. Да и было в этом прикосновении что-то. Что-то двоякое? Приятное? Будоражащее чувства? Пожалуй. Он был ему интересен, пусть даже своими увечьями? Как это объяснить, как это воспринимает сам Кисаки?              Санзу минуту спустя их такого вот молчаливого нахождения плечом к плечу приподнимается. Кисаки не обратил бы на это никакого внимания, если б не то, что Харучиё у ног его устроился, рукою дрожащей провел вверх по тонкой голени, вызывая череду мурашек, обводя пальцем колено. И ещё выше уходит. По привычке Тетта бровь выгибает в вопросе нескрываемом, что выглядит даже несколько возмущенно. Санзу это не то чтобы волновало, признаться, он упрямо сжимает юношеское бедро, с усилием даже. Это заставляет Кисаки напрячься, ноги к себе подобрать, что делает для Хару это положение ещё более удобным.              — Позволь отплатить тебе тем же.              Мальчишеские пальцы проникают под ткань домашних шорт, подцепляя те и стягивая неспешно.              А Тетта ведь и не противился, хоть и возникла такая мысль на одну единственную секунду. Когда Харучиё избавил его и от белья, наклоняясь и вбирая чужой член в рот, Кисаки только прошипел, пряча под этим отзвуком рухнувшее на него горячею водой, — кипятком, — возбуждение.              Пожалуй, сегодня он позволит этому случиться.