тот взгляд, полный любви и нежности, которой сам Мидей не видел никогда, останется в его памяти навечно незаживающей раной; рубцом, который он раз за разом будет вскрывать, пуская себе кровь, чтобы помнить. помнить, что живой, и что они тоже когда-то жили. что он — Мидей, его Мидеймос, когда-то был здесь.

поцелуй, однако, вышел коротким, — Фаенон и без того перенервничал, а пойманными быть им обоим не хотелось, пусть они уже и не подростки давно — но очень и очень правильным. на языках осело послевкусие гранатового вина и имбирного печенья. в глазах — отражение лиц друг друга и цветные всполохи на ночном небе где-то позади. «ты успел загадать желание?» — внезапно и шепотом, только для Мидеевых ушей, спрашивает Фаенон.

«любуйся своей родиной, пока у тебя ещё есть время», — Фаенон думал над словами Мидея весь оставшийся вечер; а Кирена, в свою очередь, не позволяет романтической истории, застывшей между ними, не случиться.

губы у Мидея теплые, но именно сейчас Фаенону казалось, что их касание если не охлаждало, то точно исцеляло все недуги на свете. правда, он боялся что крови пойдет ещё больше, чем до этого. «горишь весь», — шепчет Мидеймос.

в смерти нет ничего великого. она не о славе, не о восхищении, и не — тем более и чаще всего — о достойном уходе. смертью было — удар в спину, проходящее насквозь — ох, этот мерзкий звук — изогнутое лезвие; чувство, как жизнь покидает когда-то бессмертное тело, так тяжело рухнувшее наземь. это кровь, что подступает к горлу. кровь, что горячим золотом растекается под телом уже остывающим. какая ирония.