***
2 ноября 2025 г., 17:07
***
Голод — лучшая приправа к пище. Сократ
Невыносимый холод пробирает до костей. Всё тело мёрзнет, дрожит и вместе с тем горит. Вроде как, это нормальное состояние, когда человек оказывается без нормальной зимней одежды посреди гор, где лёд составляет основную их часть. Тут нет ни намёка на траву: все попытки найти её привели к разодранным в кровь пальцам. Они бы не пострадали так, если бы человек, рывший землю, думал трезво, а не полагался на отчаяние. Оно царствует тут, в месте, где иные чувства невозможны. Нет, есть ещё тоска, невыносимая и болезненная. Она напоминает о жизни вне гор, о том времени, когда спать приходилось не в одежде трупов, не есть остатки еды с самолёте, не видеть, как твой лучший друг медленно умирает о сильнейших ран. Они не заживают, а повязки приходится менять часто, чтобы заражения не произошло. А могло ли оно быть в горах, где умирает всё живое? Существуют ли здесь бактерии и вирусы, способные выдерживать столь низкие температуры? Непонятно, как двое выживших не принимают смерть и продолжают бороться. Силы не равны. У людей — у двух несчастных выживших — есть только ошмётки одежды, крупицы еды да нежелание так глупо умирать. А позвать на помощь невозможно: радиоприёмник сломался, а все самолёты не видят с большой высоты сигнальных знаков. Идти вниз в поисках других людей опасно, ведь у одного из выживших разбита я в мясо рука, а ноги и вовсе сломаны. Он не способен передвигаться, а оставлять его одного — значит бросить на верную мучительную смерть. Он не сможет позаботиться о себе сам. Ему постоянно больно, жарко и холодно одновременно, а ещё голодно. Экономить приходится буквально на всём: еде, медикаментах, топливе для костра и воде. Фактически люди просто продливают себе не жизнь, а жалкое существование. Один — наименее пострадавший — отчаянно старается привлечь внимание мимо пролетающих самолётов. Каждый день он выкладывает сигнал «SOS», не соглашаясь верить в бесполезность этого занятия. Никто ничего не увидит. Необходимо спускаться вниз, а не сидеть, ожидая чуда и окончания припасов. Но разве можно подвергать подобному риску раненного человека? Он и так постоянно пребывает в агонии, что пытается скрыть. Он по-прежнему широко-широко улыбается, глупо шутит и говорит о концерте, которого больше никогда не будет. В некогда ярко-голубых глазах появляется блевота серости, разрастающаяся с каждым днём. Спасать такого человека — равно медленно тянуть и себя на дно, поближе к смерти. Было бы намного лучше просто бросить умирающего, взять все припасы и начать спускаться вниз, чтобы хотя бы самому спастись. Но разве можно оставить человека, которого ты любишь больше жизни? Разве можно просто уйти, зная, что твой любимый наверняка мучительно умрёт не в тёплой постели, а в холоде далеко от дома? Нельзя, если любишь до безумия, если чувства твои так искренни и мучительны, что ты забиваешь на себя. Вот, голод скручивает желудок в трубочку, но всё равно отдаёшь часть порции любимому, чьи радужки всё больше и больше напоминают трупные. Долго он не протянет, и лишняя еда, которую ему от дают, тут не поможет. Не воскресят ошмётки курицы умирающего, не поставят его на ноги, не заставят его кости срастись. Да и если он непонятным чудом срастутся, то обязательно неправильно. Наверняка в будущем их придётся снова ломать, но в больнице. Если, конечно, это будущее настанет, и самолёты заметят жалкие попытки привлечь внимание. Всё тут жалкое, в том числе и оказанная медицинская помощь. Знаний о ней не было и нет, потому что в школе уроки ОБЖ воспринимались не как нечто важное, а как сорока минутная перемена. Ну кто мог представить, что в будущем доведётся выжить после крушения самолёта и бороться за жизнь с природой? Она беспощадна, потому и заморозила горы на многие километры. Или же так кажется, потому что добраться до травы не удалось? А ведь попытки были и будут. Невозможно смириться с тем, что еды тут совсем нет. Не могло же это место изначально быть мёртвым? Не давать даже шанса жизни зародиться? Всё может быть. В том числе и монстры могут существовать, охотиться за теми, кто уже одной ногой в могиле, кто с каждым днём всё больше и больше теряет надежду. Эти монстры неживые: они не дышат, а тела их ледяные, под стать снегу. Они бродят рядом, скалят острые зубы, пачкают ослепительно белый снег слюнями. Вой раздаётся постоянно: утром, днём, вечером и ночью. Эти твари голодны. Пусть и сердца их не бьются. Они страшнее всех тех существ, что придумал Андрей в своих стихах. У него та нечисть, которую возможно победить, как бы тяжело это не было. Помогут кресты, зелья всякие и командная работа. С горными монстрами ничто не сможет справиться: они есть смерть, её посланники, ждущие, когда выжившие, наконец, опустят руки и сдадутся и смирятся со своей судьбой. Чудища зубы точат, манят к себе, шепчут, что смерть — спасение, что она избавит от мук голода, сломанных конечностей и бесконечной тоски. Сдаваться нельзя, да и непривычно это. Столько лет бороться за право выступать и считаться успешными музыкантами, чтобы потом так легко сдаться и сгинуть в небытие. А ведь в молодости уже доводилось переживать и холод, и ночёвки на улице, и голод. Правда, в то время было как-то легче, а сейчас совсем тяжело, а смысл борьбы стремительно тает на глазах, превращаясь в лужу из красной жидкости. Нет, жидкость не красная, а чёрная такая, какую показывают у умирающих людей в кино. Кто бы мог подумать, что голливудские режиссёры окажутся правы? Узнавать подобных подробностей не хочется совершенно. Ночью спать страшно, холодно и голодно. Приходится прижиматься друг к другу, чтобы ощутить хотя бы каплю тепла. Выходит плохо: от одного из выживших почти не исходит тепла, кажется, оно есть только благодаря тому, кто может сейчас ходить. Он греет, кормит, а сам голодает и постоянно мёрзнет. А чудища всё воют оглушительно, так, что уши закладывает, а барабанные перепонки рискуют с минуты на минуту лопнуть. Возможно, именно глухота спасёт от страха, жидкого и липкого, перед смертью. Она и так послала сюда своих приспешников, что заставляют своими воплями сходить с ума, постоянно трястись и ненавидеть свою удачливость. Впервые она подвела, спасся от смерти. Нет, не спасла, а лишь отодвинула неизбежное, принудив наблюдать за тем, как самый любимый и близкий человек медленно увядает. Он не гниёт только из-за того, что сердце зачем-то продолжает слабо биться, а в желудок фактически насильно впихивается, и раны против воли обрабатываются. Сперва для этого дела использовался спирт, а потом холод сделался совсем невыносимым, и пришлось влить жидкость в тела, чтобы хоть немного согреться. Вот и пришлось смачивать повязки собственной слюной. А чего такого? Животные же раны себе подобным образом залечивают, а человек — тоже своего рода животное. Так почему должно не помочь? Не помогает. Ранам не лучше и не хуже. Кажется, их состояние замерло на месте. Всяко лучше, чем заражение или начало процесса гниения. Если бы оно произошло — рассудок окончательно покинул бы тело, а чудища радостно загоготали бы, клацая острыми зубами и улюлюкая, словно живые разумные существа. А может они разумны? А может вокруг да около бродят не посланники смерти, а изуродованные души тех, кто не пережил падение? А может они мечтают забрать с собой выживших, ведь они никогда не ценили саму жизнь, бездумно прожигая годы. Один так и вовсе стремился покинуть мир молодым, делал всё для этого и постоянно возвращался к наркотиками, очухивался от клинических смертей и опять принимался колоться. Вот, разве такой человек заслужил спастись? Он считает — нет и в глубине души искренне жалеет, что его череп не размазало о льдины, а сердце не превратилось в фарш. Тогда бы не пришлось мёрзнуть, наблюдать за мучительно долгой смертью любимого и голодать. Голод набирает новые обороты: запасы еды закончились, а кормит необходимо два рта. Очередная попытка отрыть траву приводит лишь к искалеченным конечностям и ярко-красным каплям крови на снегу. В него впитывается не только жидкость, но и часть самого человека, не ценившего жизнь и теперь борющегося за неё. Он беспомощно падает на снег, смотрит на ночное небо, морщится от воя собак и ловит себя на нежелании подниматься. На мгновение разумом завладевает безразличие ко всему: к жизни, к спасению, к будущему, к любимому. Какой смысл спасаться? Чудовища воют и больше не пугают. Они не воспринимаются угрозой, в них видится спасение от бесконечного кошмара наяву. Он тянется мучительно долго, будто стараясь выжить все соки и поглотить надежду. Какой смысл биться с природой? Она беспощадна, она вновь и вновь призывает снег, представляющий собой толстую стену из громадных «хлопьев». Из-за них ничего дальше пятнадцати сантиметров от носа не видно. Образ ночного неба быстро скрывается, а холод снова пробирается до костей, будто стараясь срастись с ними. Какой смысл надеяться на спасение? Его не последует. Пора оставить все мечты в стороне и смотреть на мир без призмы розовых очков. Они искажают действительность, дают крупицы сил, чтобы волочить существование в месте, где никто не выживает. Чудовища приближаются. Их гнилое дыхание чувствуется на лице, на кожу падает ледяная слюна. Готовность принять смерть растекается по телу, наливая конечности свинцом, благодаря чему не получается даже пошевелить пальцами. Сопротивляться нет ни сил, ни желания, ни цели. Хочется просто умереть. Раздаётся глухое угрожающее рычание. Оно отдаётся противным протяжным звоном в ушах. Поморщиться не выходит, скорчить гримасу ужаса или облегчённо улыбнуться — тоже. Лицо принимает пустое выражение такое, какое обычно есть у мертвецов, тех, кого только-только привезли в морг. Последнего в горах нет. Трупы просто заметят хлопьями снегом, и никто на могилы цветы не принесёт. Это не так страшно. После смерти безразличие распространяется и на память близких, и на их своеобразные подношения в виде красивых букетов из всяких гвоздик, их поминальных венков и куличей. Это всё служит утешениям для близких, но не для мертвецов. У последних атрофируются все чувства, наверное, потому тело и гниёт. В горах ничего разлагаться не будет. Чудовища просто заберут с собой остатки души и унесут… Или же превратят в себе подобного. Не такой уж и противный вариант, учитывая, что монстры ничего плохого не ощущают. — Миха! Миха! — Раздаётся истерзанный болью родной голос второго выжившего. — Миха, вставай! Миха! Чудовища перестают рычать. Сердце принимается биться чуть быстрее, а в голову проникает одно желание — выжить. Оно оказывается настолько сильным, что Миха, сгребает в кучу остатки сил, и заставляет себя встать на ноги. Приходится отряхнуться от снега, чуть не похоронившего заживо (или всё-таки замертво?) Конечности дрожат, подгибаются, потому что чудовища постоянно трутся о конечности, стараясь заставить упасть. Миха не поддаётся, держится, медленно плетётся в сторону источника голоса. — Миха, прошу… Прошу тебя! — От него — голоса — фактически не осталось той игривости, что была в жизни вне гор. Она калечит, оставляет всё меньше человеческого и превращает в иных существ, далёких даже от зверей. Они не столь безобразны и безумны, как Миха и его спутник, задыхающийся в приступах кашля. Он снова раздаётся и смешивает с радостным улюлюканьем внимательно наблюдающих чудовищ. Одно из них встаёт на две ноги и дышит в затылок. Нет, оно не дышит, оно воет он выпускает изо рта (можно ли назвать эту зубастую дыру ртом?) холодный ветер, стараясь отморозить кожу Михи. Тот качает головой, поправляет подобие шарфа и опускается на колени перед спутником, чьё дыхание больше напоминает протяжный свист. Наверное, всему виной проткнутые сломанными рёбрами лёгкие. — Что такое, Андрей? — Выходит выдавить кривую улыбку, пока о спину трётся чудовище, странно уркая. Звук больше напоминает двигатель самолёта, чем довольное мурчанье домашнего кота. Такой остался у Андрея в Санкт-Петербурге, в тёплой квартире, на мягкой кровати. За животным следят родители. Наверное, его придётся забрать, потому что вряд ли Андрей и Миха смогут вернуться домой, как бы этого не отрицали. — Ты не вставал, Миха, ты никогда так долго не лежишь… Тебя же снегом замело, так нельзя, Миха, — обеспокоенно хрипит Андрей. Будь у Миши нормальное состояние, он бы обязательно задумался, как Андрей мог видеть его лежащим, когда снег значительно сужает поле зрение? Как Андрей всё ещё остаётся эдаким голосом разума? — Прости, я просто стараюсь силы экономить, — голос вопреки всем попыткам не и звучит бодро. — Нужно силы экономить. Произносить причину почему-то не хочется, ведь тогда Андрей будет нервничать, а он больной, ему подобное может только навредить. Потому ему нельзя знать, что еды не осталось, что смерть уже близко. — Миха, еды же тут не осталось. А ты не ел сегодня… Тебе придётся повторить судьбу героев из «Ели мясо мужики» — шутит Андрей. Смеётся, но быстро заходится в приступе лающего кашля, смешивающего с воем чудовищ. — Мерзко? Да, я сам всё знаю, но иначе тебе не выжить… Ты же от голода помрёшь. — Что ты такое говоришь, Андрюха? Есть у нас еда, я просто… я просто решил беречь её, ёмаё! — Миха прижимается к остывающему телу, прикрывает глаза, чувствуя, как его пальцы посасывают посланники смерти. — Еда есть, но её придётся срезать с них… с ребят, — Андрей истерично хихикает. — Ты говорил, что в наших сказках жить хочешь… Вот тебе шанс! Будешь вурдалаком, пожирающим людей! Как тебе? Как? — Ты больной? Это не скотина тебе, а наши ребята! Ты не о коровах говоришь! — Шипит Миша, а сам старается вспомнить, где остались тела ребят, как глубоко они погребены под снег, сколько времени уйдёт на раскопки… Есть человеческое мясо ни в коем случае нельзя — это уголовная статья, но разве она имеет власть в ситуации, когда от поглощения плоти себе подобных зависит жизнь и возможное освобождение из ледяного плена? Разве ребята не поступили бы так же? Разве бы они не поняли? Разве бы осудили? — Миха, ты должен выжить, а для этого придётся есть, — серьёзно говорит Андрей, укладывая голову на чужое плечо. Почему-то Андрей говорит только о спасении Михи, но не о себе, будто зная, что смерть для него уже совсем близко. — Нам придётся есть, Андрюха, мы должны вместе выбраться, понимаешь, да? — Миха берёт Андрея за ладонь. Утром Миха раскапывает трупы, срезает с них замёрзшую плоть и пытается убедить себя в правильности действий. В конце концов иначе не выжить, иначе чудовища добьются своего, иначе Андрей точно не поправится. Ест он вяло, неохотно, Михе приходится фактически силой впихивать серые куски в чужую глотку. Они на вкус ужасны, но, наверное, по большей части из-за понимания, откуда это серое мясо взялось. Возможно, было бы намного легче есть, если бы разум принудил забыть, от каких людей были срезаны куски. Сам Миша ест сперва с отвращением, с трудом подавляя рвотные рефлексы, а потом с жадностью. Голод бушует, требует большего, призывает забыть об экономии, говорит, что стоит попробовать и более тёплое мясо — Андрея. Он всё равно умирает! Ему точно не сделается хуже от ампутированной руки. Отгонять от себя подобные мысли всё сложнее: голод чересчур силён. Он проникает в тело так же глубоко, как и холод. Два самых паршивых состояния смешиваются друг с другом, лишая человеческих рамок морали. Вот и причина, по которой с трупов отрезается всё больше и больше мяса, несмотря на здравое решение экономить. Нужно, но как же сильно хочется просто почувствовать, как желудок полон. Но, кажется, в нём образована огромная чёрная дыра, не позволяющая насытиться. — Миха, тебе нельзя много есть… У тебя желудок отвык, тебя скоро будет тошнить, — «свистит» Андрей. Он по-прежнему толком не ест, а раны его не заживают и не гниют. Они, наверное, замёрзли от такой низкой температуры. Удивительно, как отсутствие желания биться за себя не погубило Андрея. Он по-прежнему дышит, кое-как шутит, но голос его искажается, всё больше и больше походит на вой чудовищ. Они теперь не просто воют, но и говорят, много и как-то странно. Они то и дело шепчут: «А живой мёртвого спасает, кормит, поит его, а на себя забивает! А живой с мёртвым спит, а живой с мёртвым спит!» Вопли эти бесят, потому что Андрей живой. Пусть и выглядит плохо. Плевать на внешнее и внутреннее состояние, когда есть мелочный шанс спастись и вернуться обратно в тёплую квартиру, к мурчащему коту. — А я и немного ем, тебе половину отдаю, — качает головой Миша, пока внутренности стягиваются в тугой ноющий от невыносимой боли узел. — А ты чего-то совсем не ешь, а должен. Ты ведь не поправишься, если хавать не будешь, ёмаё! Ешь давай, ты тут должен за десятерых уплетать мясо, понимаешь? — Миха, да как ты не понимаешь? — Устало качает головой Андрей, чьи кости, кажется, скрипят, как не смазанные петли двери. — Я не поправлюсь, даже если буду за двадцать человек есть. Меня уже ничего не спасёт. Чудовища вновь беснуют, вновь называют Андрея мёртвым, вновь выводят Миху из хрупкого душевного равновесия. Это их цель. Они подталкивают к отчаянию, стараясь внушить одиночество. А его нет! Андрей рядом, он дышит, он говорит, он ест. Ему осталось потерпеть совсем немного, и Миха сможет придумать, как выбраться вместе из сплошного ада, где вместо котлов с чертями, снег и чудовища. — Херню не неси Андрей, — рычит — как животное — Миха. — Мы оба выживем и продолжим давать концерты… Мы расскажем обо всём, мы напишем книгу… Нас ждёт светлое будущее, мы с тобой будем счастливы! «А мы счастья не были достойны?» — воющий, низкий голос раздаётся совсем рядом. Миха медленно поворачивает голову в сторону звука и замирает. Перед ним стоит чудовище, чей внешний вид напоминает Поручика, но изрезанного ножом. Становится тошно, а раннее съеденное мясо подползает к горлу, просясь наружу. В голове бьётся понимание и напоминание, откуда взялось мясо, с кого его срезали. Слова застревают в глотке, а глаза упираются в пустые глазницы Поручика. Он наклоняет голову на бок, а из его руки тонкой струёй течёт нечто чёрное, пахнущее гноем и холодом. «Я не заслужил жить? Я заслужил быть съеденным своим школьным другом? Миха, почему ты так со мной поступил? Что я тебе сделал?!» — голос всё больше и больше искажается, повышаясь и рискуя уничтожить барабанные перепонки выжившего. Ответить Миха не может. Он беспомощно хлопает глазами, пятится назад, подняв руки, а Поручик (?) всё приближается. Он не ходит, он переваливается с одной сломанной ноги на другую ту, что напоминает собой фарш. «Миха, почему ты не спас всех нам? Почему ты выжил? Почему ты так с нами поступаешь?!» — не унимается то, чем стал Поручик. Он открывает подобие рта, и на снег капает чёрная кровь. Миха закрывает лицо руками, и чувствует как изуродованные конечности Поручика касаются плеч. «Миха, посмотри же на меня! Посмотри! Я хочу видеть человека превратившего меня в тварь!» — визжит Поручик. Он, к счастью, игнорирует умирающего Андрея, и пытает Миху, ещё способного ходить. По его щекам текут горячие слёзы, тут же застывают, причиняя невыносимую боль. «Больно, Миха? Больно?! А мне думаешь не было больно?! Ты погубил меня! Ты превратил меня в чудовище! Миха, за что ты так со мной!» — Поручик плюётся чёрной кровью в лицо Михи дрожащего от холода, страха и усталости. — Оставь меня в покое! — Шипит Миха, громко всхлипывая и вспоминая. С каким упоением он жевал плоть друга. Он резко пропадает. Миха рассеянно оглядывается по сторонам, но никаких чудовищ не видит. Вокруг только замёрзший труп Поручика, обломки самолёта, приторно-белый снег и Андрей, чьё дыхание делается то громче, то тише. Он не смотрит куда-то конкретно. Его взгляд пустой, как у коровы, пасущейся на лугу и жующей траву. Миха смеётся, рыдает и падает на колени. По телу проносится волна боли, растворяющаяся в облегчении. Поручик (или то, чем он стал) ушёл, но вина, понимание того, что происходит, никогда не уйдёт. Нет оправданий. Да, Миха и Андрей стараются выжить, но причин постоянно потреблять мясо — нет. Миха ест, потому что старается набить желудок перед смертью, а не набраться сил для спасения. Трупы друзей просто так уродуются. А их души страдают. Чудовища потому так отчаянно воют: им невыносимо больно. Наверное, больнее, чем Михе и Андрею, вместе взятым. Именно они держат тут несчастные души. — Миха, вставай, — подаёт голос Андрей, а взгляд его на мгновение проясняется, будто разум на мгновение возвращается. Это придаёт сил. Миха, как нечеловеческое существо ползёт к Андрею, прижимается к нему, дрожит и плачет. Отчаянно. Вымученно. Растерянно. Тоскливо. Андрей ласково гладит по волосам, что-то шепчет, но с его рта капает тёмная кровь. Она скоро станет такой же, как у Поручика, как у других чудовищ. Миха не может позволить своему любимому человеку стать таким же. Необходимо брать себя в руки, делать припасы и начинать идти вниз. Лучше умереть, сражаясь за свободу, чем медленно терять человеческий облик, поедая мясо некогда дорогих людей. — Тише, Миха, тише, — Андрей говорит более разборчиво, его кровь капает на Миху. — Всё будет у нас хорошо. Будет хорошо — если идти, бросать лагерь и биться за право жить, как люди, а не как те чудовища. Они изуродованы страхом, холодом и голодом. Миха и Андрей рискуют стать такими же, если посмеют задержаться. — Нам нужно выбираться отсюда, — говорит Миха, поднимая заплаканные глаза на Андрея. — Я не позволю нам умереть. -Тебе нужно выбраться отсюда, а я уже навсегда тут останусь, — тяжело вздыхает, свистя, Андрей, продолжая гладить чужие волосы. — У тебя все шансы жить дальше, ты только не забывай нашего кота кормить. — Вместе покормим, — сплёвывает Миха. — Нам нужно собираться… Я всё же отрежу ещё немного мяса, возьму одежду, тебя, и мы пойдём вниз. С твоими ногами будет тяжело, но мы справимся… Обязательно справимся! Ёмаё! Мы же из такого дерьма выбирались! И из этого обязательно выкарабкаемся! «Мёртвого спасти хочет, а на нас внимания не обращает!» — воют чудовища, а голос Поручика выбивается особенно сильно. Кровь стынет в жилах, Миха вновь утыкается в Андрея, старается его хоть немного согреть и заодно успокоиться самому. Не верится, что всё происходящее является реальностью, а не частью наркотического трипа. Ох, как же было бы здорово, если бы тут внезапно нашёлся хоть какой-то из видов наркотиков. Всё время приготовления к походу Андрей старается отговорить Миху идти вдвоём, ведь так умрут оба. — Миха, подумай головой — у меня ноги сломаны, я буду тебя тормозить… Иди один, а потом приведёшь сюда помощь, если захочешь… Но вряд ли она мне тогда понадобится, — невесело смеётся Андрей. — Я тебя никогда не брошу, Андрей. Не смей мне тут даже заикаться о своей смерти, я без тебя сам копыта отброшу, потому что смысла жить у меня не будет, понимаешь, да? — Серьёзно говорит Миха. — Нам ещё нужно вместе книгу писать про… про то, как мы выжили и спастись. Не смей мне тут сопли распускать! В ответ ничего. Андрей так же долго молчал в первые дни после катастрофы. Тогда Миха выл, видя трупы дорогих ему людей, а Андрей глядел в пустоту пустым взглядом. Сейчас скорби нет, потому что мозг её заблокировал. Это потом — на свободе — эмоции захлестнут с головой, сломают и заставят выть похлеще чудовищ. Но всё это будет потом, а пока необходимо готовиться к спуску и надеяться на чудо. Ночь перед спуском не запоминается, а сам он оборачивается кошмаром. Миха истощён, ему тяжело нести и свой вес, и Андрея. Тот ещё в добавок постоянно просит бросить себя, перестать держать и начать идти одному. Дурак. Как он не понимает, что любимых нельзя бросать, когда к свободе сделаны уже шаги, когда помощь совсем-совсем рядом? Идти тяжело, есть мясо тошно, но Миха держится, спит мало, нервничает и сражается за двоих. Жажда жизни настолько велика, что открывает двадцать пятое дыхание, которое даёт шанс поскорее выйти на свободу. Чем ближе к ней, тем тише Андрей. Он выматывается, тяжело дышит и почти не приходит в сознание, а ещё не может есть. Снова приходится насильно впихивать в его рот мясо, снова слышать просьбы бросить и игнорировать их. Непонятно, как Миха и Андрей добираются до низа, до широкой реки, как замечают на другом берегу человека. Миха оставляет Андрея, привлекает внимание путника и получает помощь не сразу, но зато получает. Чудовища больше не воют. Снега больше нет. Счастье близко.***
Только потом Миха узнал, что Андрей умер ещё при падении, что всё это время беседы велись не с человеком, а с трупом.***
