Каменные Земли

11-12 Инея 810г. Южный Исс, в восьми лигах от Полуденного Моста. Харчевня «Егерь и Колдунья» . При явлении миру Хорёк получил вполне пристойное имя — Кнуд, Кнуд Сэдиволь. Семейство Сэдиволь занималось кухарным делом издревле. Ещё прапрадед перестроил развалюху близ порта в добрую таверну. С той поры дело Сэдиволей звенело во все колокольцы. Детство Кнуда прошло на поварне, юность — в пивоварне. Вот в последней он и пристрастился поначалу к подогретому пиву, что ударяет в голову куда похлеще ледяного. После восходный морячок показал юному явственнику прелюбопытный кунштюк именованием «хвост пывлина». Налить, допустим, на дно чарки густого кнорту, после — пива или эля. А сверху добавить чего-то лёгкого — ислинха там, виллету, смэйла. Ух, как забирает! А пывлин — это птица такая, навроде индюка, только больно красивая. Хвост у пывлина прямо как веер благородных дам. Моряк рассказывал, что едва пывлин хвост распустит, все окрест сбегаются на неописуемую красу поглазеть. Мол, не всякой раз надивишься, потому как птица благородная, с фанабериями, ходит-ходит, хвостище по земле тащит. А потом ка-а-ак развернёт! Покрасуется, погуляет и опять уложит назади в тонкий шлейф. Кнуд аж рот открыл, уши развесил. Вот за уши его мать и оттаскала, обнаружив отпрыска в безделии на причале. На матроса рявкнула, а его за уши. При всех дружках и — самое обидное — Церессе. Но рецептик «пывлиньих хвостов» намертво засел в пепельной головёнке Кнуда. Как пришёл его черёд встать на розлив, так и предложил паре гостей на пробу. Одному, вроде, по нраву пришлось. Зато второй — негоциантский счетоправ — такую бучу устроил! «Травят!» Как назло, у них обедала кумпания нахлебничков из портовой полиции. Ну, на крик и налетели. Папашу позвали, ещё старшие братья пришли, балбесы этакие. Бился схваченый за многострадальные уши Кнуд, всё порывался про птаху чудную сказать, да про хвост хмельной. Выдернул папаша ремень широкий, с медальками малыми да клёпками. «Вот те птицы, вот те хвост, вот те, травитель! Вот те, разоритель!» Судья — супружница, что ли, отказом ночью огорошила? — взял и сходу влепил семейству полсотни серебром штрафу. И за каждую серебруху опосля сентенции сызнова досталось по сидухе страдалой. Убежал он тогда из дому на самый дальний край надарской гавани, на брёвна. Забрался меж двух штабелей в обнимку со стащеным по пути кочаном капусты. Отодрал лист мокрый, в штанишки запихал — всё легче. Грыз эту капусту, сопли утирал. Он же как лучше хотел, пока другие тавернщики про чудесное снадобье не прознали! На брёвнах к нему подсели братья Штель, дружки старые по налётам на сады. Годами — ну чуточку постарше. Старший и предложил: «Айда с нами, Кнуд! Мы из дому уходим, мочи нет. Как папка насосётся — с кулаками кидается. Как проснётся хворый — опять же. Иди, попрошайничай ему на хмельное — поправиться. В долг ему уж не верят, ибо ведают — своего на нас разве что штаны по сто раз подшитые. И ни один навигатор, ежели не совсем дурак, папашу в рулевые нипочём не возьмёт. Был рульник, да весь через круженцию вышел. Проку с папаши ни малейшего, одни побои, да ругань. А тебя за что?» Поведал. Братья загудели: да то ж серебряный ручей! Про таковую штуку первый раз слышат! Плюнь ты на своих, ещё зад себе кусать станут, когда ты с этакой новинкою за дело примешься! Айда с нами, Кнуд! У меня вот карта есть самая, что ни на есть, доподлинная! Зырь! Видишь крестик? Это клад указан. Младшенький мой у одного негоца прямо с кошелём стянул! И недалеко, всего-то лиг двадцать! За декаду управимся, воротишься богатым, свой кабачок откроешь и пошёл он, батька твой, дурень эдакий, носатеру под хвост. Карта и впрямь была, как настоящая. На куске холста, чем-то пропитана. Надар обозначен, окрестные деревеньки, Мар, дороженьки. В верхнем углу путеводная звезда восьмиконечная вышита, корабли в бурных волнах, господа с дальноглядными трубами, эспадами и саблями, в пышных нарядах. Обида злая разум и затмила. Думал — вот как ворочусь с богачеством, как выкуплю «Счастливый Якорь» у старого Голса, как начну «пывлиньи хвосты» подавать — весь порт сбежится, серебрухи зазвенят. Найму подавальщиц, кухарей, а сам в бруфе красной буду лишь монеты считать, да мимо «Дельфина» папкиного разгуливать, пока он зубами до заду тянется, да оными же скрежещет в тоске. Вот поймут, кого изгнали, вот поймут кого потеряли! Выкуплю «Дельфин», переименую в «Косатку»… Пошёл он с братьями. Те его всю дорогу подбадривали, планы строили. Хотим, дескать, на свою долю чайку купить и айльский товарец мимо таможни таскать. Рисковое дело, но прибыльное и весёлое. Глядишь, и ты у нас вина ихние покупать станешь, али фрухт невиданый, что лишь благородные отведывают. По дороге зашли в «Наяду», что у речных пристаней. А ну-ка, покажи что за «хвост»! Не боись, не растрепем никому. Он и расстарался. А эти осьминоги скользкие, вмиг учуяв суть, сами намешали сладенького в кружку оловянную и ему — отведай, как мы сочинили. Много ли мальчишке тринадцати годов надо? Очнулся в цепях, в трюме. Здоровенный мужик пинком поднял и загнал в колесо. Ходи себе, шатайся, за стенку держись вкупе с такими же бедолагами. Грохот деревянный, качка со стены на стену кидает. А сядешь, обессиленый, другие вой подымут — ты чего, паря, утежеляешь нас?! А ну встал, пошёл босыми пятками по доскам струганым. Семь лет колеса, кнута, подзатыльников, жидкой похлёбки из гнилья. Из низов на палубу пускали только в море, чтобы не убежали. Раз встали на внешнем рейде Орвика. До берега — лиги три. Навигатор пустил поотдыхиваться, мол всё одно не доплывёшь. Так Кнуд не зря у моря вырос. Колесо его сильным сделало, жилист стал парень, хоть гнильём и потчевали. Железы-то давно уже не надевали, считая молчаливого колесового чем-то вроде дурачка. У борта запасной нок лежал. Толстый, тяжёлый. Как он этот нок перевалил через фальшборт, как успел сигануть с выбленок? Оседлал бревно осмолённое, да погрёб изо всех сил к молу. Орал квартамастер, орал вахтенный штурвалер. Так крыли, не передать! Корабль был гернольского строения, но имперский, хоть под золотым айльским флагом тогда к Орвику прибежал. Экипаж тоже имперский. А лэнгцы, кто не ведает, мастера на словеса поганые, кары жуткие да проклятия изощрённые. Повезло, баркасы на берегу были — товар вываливали, а ялик о четырёх вёслах и парусе на спуске завис — таль заело. Пока возжались на «Повелителе Бурь», он на мелководье выгреб и побежал по отмели до родного азарского берега, кровь, пот и слёзы по роже размазывая. Когда щеку порвал — Тэмрэнн ведает! Свезло и то, что на берегу перехватил его патруль побережной полиции. Упал в ноги мундирам сиреневым, мол обманом на борт взят был, следы железов в руки вон вьелись. Ноженьки колесом истёрты. Имперцы то поганые, имперцы! Не смотрите, что под тряпицею айльской! Имперцы! Рунд его за себя на коня взял, в Орвик отвёз. Там сказал он всё на духу, как было. Записали в листы спросные, да в камеру — «до изъяснению». Написали в Надар — мол был ли такой Кнуд Сэдиволь из явственного цеху, сын хозяина таверны «Дельфин»? Пока почта туда ехала, пока в Надаре вола тягали, пока обратно послание шло, успела щека загнить. Призвали лекарского ученика, тот обмыл рану дрянью вонькой да щипучей, листья какие-то привязал. Всю рожу разнесло. Но вроде утихло. Потом зашил, как гниль сошла. Но зашил так, что пол-рожи перетянуло, на сторону своротило. Глаз из ясного стал узким, косым. В письмеце же сказывали, что да, таковой бывал и живал, но уж семь годов утопившимся записан «по нагляду своеличному Овла Штеля, градского обывателя.» Полицианты почесали в затылках, плюнули: обыкновенное дело. Продали на корабль в беспамятстве, да наплели всем и каждому — утонул, мол. Дали представление в магистрат, там выписали Кнуду лист с честным его имечком. Да подмогнул тот самый рунд пристроиться к месту, в таверну одну на проезжий тракт. В Надар же побережники орвикские отписали что не так то было и надо бы этого самого «своеличного наглядца» брать за шкварник и тащить в каторгу за негоцию опоёных в рабы. Таверна была нескладная, грязноватая. Кнуд взялся за дело прилежно, благодаря и Деву, и Матушку чуть не каждый час. Хозяин, коему давно на всё плевать было, только хмыкнул. За месяц — другой преобразилось заведение. Вычистил Кнуд лавки, стены да столы от въевшейся грязи, сковородки да котлы — от копоти. Смотрел на это старание Зиф Вильсен, смотрел, да однажды зовёт подручного в свою каморку за кухарней. — Зря надрываешься. — говорит. — У меня народец проезжий встаёт на постой, непривередливый. Им бы кружечку винца да уехать с утреца. Не каждый и ужин спросит. А ужин он подороже постоя будет. Вот на что опилок закупать, коль ты намерен их менять каждодневно? Я тоже, как ты, по младости-то был. — бурчал Зиф, кривя полный коричневых кривых зубов рот. — Вот ща отец помрёт, наведу блеску. Навёл! Чуть в канаве не очутился с этой сволочью проезжей — разъезжей! Ты не думай, денежка-то тут водится. Только ловить ту рыбоньку на иной крючок надобно. — Научи, дядька Зиф! — вырвалось тогда у Кнуда. Уж больно богачества хотелось, да погулять после семи годов неволи. Ну, Зиф и показал. И ходы, скрытые в двойных стенах наверху, и окошечки тайные над изголовьем в паре нумеров. Поведал каких гостей в те нумера селить, как одинокого от семейного по виду определить. Семейственного искать станут, а одиночка пропал и вся недолга! — Со служивыми не вяжись. — поучал старый разбойник. — Они могут по казёным делам скакать. Не доберутся, ихнии сомечники весь трахт перетряхнут. С бабами тоже не вяжись — оне живучие, страсть. Мужеску полу, неухоженый, но шаллет и платье справное — от сие наш самый дорогой гостенёк! Ежели ещё субтильной, али хворый — самая масть! Кнуд внёс поправки в дело, мешая крепким, но «в масть», гостям свои «пывлиньи хвосты». Набил руку, чтобы горькое со сладким не смешивать. Сам пробовал, нашёл несколько рецептов получше, похмельнее. Зиф нарадоваться не мог. А свиньи зифовы — тем более. Остатки, что и хрюшки не сжевали, тихонечко скидывались в море — там того добра — валом. Свёл Вильсен подручного и с одним небрезгливым портняжкой, что перелицовывал наряды любо-дорого. Портной же принимал остальное, что годилось на продажу. — Круговорот сущего в естественном! — говаривал ремесленник, перебирая очередной хабар. — Купил, скажем, сударь штаны. Поносил, да оные ему уж ни к чему. Так что добру пропадать? Мы их другому сударику со всем почтением продадим. А там, глядишь, и третьему. Вот и крутится сущее в круговороте естественного жития, нам серебрушку принося, покой, удоволение и благотворение. За энто — тридцать грошей, ветхое! Торговаться с ним приходилось по часу, а то и по два. Вот на портном они и погорели лет через десять — двенадцать. Придушили откидной досточкой одного негоциантика. Снёс Зиф скупщику кроме прочего бруфу ладную с меховой опушкой и шапку заячью. А мастер дел игольных перелицевать бруфу поленился. Мол и так почти новая, крепкая. На торге же одёжу опознала вдова «благодетеля», как прозвали меж собой убивцы трактирные загубленых ими постояльцев. Ведомо уж было, что торгаш пропал. И вдруг посередь торговой площади — глянь — его бруфа, знатным умельцем шита, да шов особый тот умелец рядил. В крест на строчку, тогда в новинку сие было. Крик, визг, полиция, спрос. Портняжка и поплыл жидким поносом по речке. Вмиг сдал ни за пол-гроша! Сказывают, так рвался, так вываливал тайное, что с писаря пот градом лил и перьев извёл оный на целую гусиную стаю. Хорошо ещё, не у них одних мастер шитья хабар брал. Полицианты допрежь по городу сыск да аресты учинили. Вот и поведал один проезжий что в Орвике великое смятение сотворилось, кареты по городу носятся решетчатые, конвой за конвоем в кордегардию. Кто бы, де, мог помыслить, что столько почтенных мастеров разных искусств в воровских делах замешано? Переглянулись Зиф с Кнудом — надо бы скорей ноги-ноженьки творить, покуда не явились «сиреньки». Совет держали да порешили — едет сей же час отходящим мальпостом Кнуд на закат, ищет там заведение подходящее да торгует его, не скупясь. А Зиф спровадит постояльцев, отгонит скотину куму в деревню с поручением продать хоть живьём, хоть мясом. У кума же фуру возьмёт о двух кониках. Опосля прихватит кой-какой припас из заведения, да пустит петуха, дабы следов не сыскалось, как стрюки к ним доберутся. Пущай Кнуд сторгует заведение, да о том пошлёт весточку «до требованию» на почту в Хейтоне. Город то большой, тороватый, трахтов из него много. Уж какую-никакую харчевенку там подберёшь. Только бери в глухом каком уголке, да смотри, чтобы рядышком было куда кости ховать. А хрюшек и на месте прикупим, нечего стадо гнать с собой. В Хейтоне же толкнись к Льину, что держит явственю по улице Фер-Онри, подскажет, подмогнёт. Тешка ему, бренчалка по-нашенски, Лис. А ему брякни — от Хорька, мол. То моя бренчалина, усёк? Пятьсот ниобов взял с собой Кнуд. Таверну нашёл — любо — дорого. Перекрестье, глуховатое место, проезжих изрядно бывает. Письмо отослал, да кумпаньона так и не дождался. Потом лишь, когда мостики в Хэйтоне наводил среди тамошних «лихих», вызнал, что жадность Зифа сгубила. Долго собирался, весь припас кухонный да постельный уволочь вознамерился. Вот и успели легавые прихватить его прямо в доме. А уж как обыск учинили, всё в один миг ясно стало. На кол посадили Зифа-Хорька, на неструганый да с шипчиками. От учителя своего Кнуд и бренчалку перенял. Поначалу Хорин Сын ему тешку «охолосили», а потом просто Хорь. Ну Хорь в Хорёк переиначить недолго. Наследник, как-никак. .................................................................. Этих двоих мундирников Хорёк отметил сразу. Сразу и отмёл. Белые, не хомяк начихал! Но опосля, как те винца навернули, призадумался. Едут эти парни страннейшим маниром. У старшого, который помоложе, но с «наковальней» на рукаве, конь — загляденье! Настоящий чаток, без изъяну. А у второго, аредера, не лошадь, а дрянь. Жирный ленивый мерин с почтовым клеймом. Этак по королевским надобностям не скачут. Этак разве что на вакацию возможно. Пошли дальше — спрашивали бадью горячую. Да к чему? Они же вчера из Хейтоны, где мылен — хоть задом жри. С чего бы за день по снегу изгваздаться? Веркер — мальчишка совсем, двадцать-то минуло? Да и подручный его молод. Что-то нечисто с этими двумя. В этакие чины годам к тридцати с лишним в лучшем случае выходят. Уж не ряженые ли это? Мучился Хорёк, мучился, облизываясь на туго набитый шаллет аредера, на тяжёлые перемётные сумы, на чатока, на сапоги добрые, да решился. Может они и солдатики, но никак не белые! Перестарались, рядясь в чужое. Или, может, прирезали веркера с аредером, некогда было перешивать знаки наручные. Поди в кровище-то и вымазались, замыть торопятся. Морда у того, с «вилами», уж больно хитрая. Как бы не свой брат лихой. Но у него тут братьёв нет, а с деньгой последнее время кисло. Сонные, напились изрядно «хвоста», закусывали мало. Не зря он самую тощую телятину у мясореза берёт. Такой много не ужуёшь. Ещё и с собой кувшин цельный спросили. Хорёк им особого намешал — накрутил, с сонничком. Улетят в нумера Лойи — будьте — нате! Вот уснут внизу, так и приступим. А то вон, скоро уж перемена года, надо приодеться, в город съездить, погулять душевно с девками да менестрелями. Сурприз голове лихих поднести по обычаю. Лису чего подкинуть за подмогу да советы добрые. Да и по содружию. Если бы не хозяин «Мёртвого Короля», не навести бы Хорьку мостов! Как только растянулись на лавках обычные гости, Хорёк колёса со свечами спустил, огонь задул от петуха подальше. Да и воск тоже денег стоит. Пошёл к себе в каморочку под лестничкой на галдарейку. Прежде всего хватил стакан добрый крепкого. Зиф-то без дрожи резал, а у него — хоть и давненько в занятии — рука иной раз дрогнет. Нет, всё же на покой надобно. Продать «Колдунью», уехать на полночь, а там поглядим. Может просто кабачок заведу, может — кофейню с пирожеными да сахарными конфектами. Вдовушку найду попригожее… Хорёк резко одёрнул себя. Сейчас не время о бабах да о сахарах сопливиться. Трактирщик отодвинул панель в стене — открылся вертикальный ход с лестницей. Он прихватил со стола нож и полез в чёрную дыру, откуда тянуло морозным холодом и духом винным вперемешку с амбре сапожного дёгтя. Кнуд залез наверх, обслонился спиной о стену лаза. Узко, перед ним рукоять железная, что досочки подрезаные вынимает как раз над тем местом, где у лежащего будет шея. По надобности в этот лаз он пролезет, если благодетель на краю спит, волчат не страшась. Сэдиволь хихикнул про себя. Что волчки! Хорьков бояться надо бы вам, сударики, да крысок. «Так, их двое. Открываю. Первому враз ладонью на едало, бью дальнего, а потом ближнего. Пьяные, сонные, усталые. Сахарок, а не гостенёк!» Он перехватил подржавленый от крови нож обратным хватом и повернул запор. Квадрат дощатый на себя потянул, щурясь по темноте. Тихо, похрапывают. Отлично. Ну, от земи взят, в земь и сойдёшь! Щиток откинулся. Но вместо полумрака комнатёнки в глаза Хорьку ударил яркий свет, исходящий от висящего прямо над постелью светляка, неведомою силой держащегося в воздухе. Многоопытный разбойник оторопел. Он успел заметить тёмную голову спящего на другом краю постели мужчины, как в проём ворвалось откуда-то сбоку лезвие палаша. Железо взвизгнуло по нижнему краю лаза и резкая боль пронзила Хорька, пригвождая его к стенке и вздёргивая нижнее ребро. Милосердная Матушка погасила сознание Кнуда Сэдиволя по прозванию Хорёк ещё до того, как стоящий на коленях сбоку от лаза Тэм Нир чуть провернул клинок и рванул эфес на себя, открывая путь на свет сущий для горячей крови незадачливого грабителя.