соединяются в созвездия веснушки

Раскалённый песок вылетает из-под пяток и проходится кипятком по незащищенному участку голени, вырывая недовольное цоканье. Тяжесть чужого тела пригвождала к земле еще больше, заставляя ноги зарываться в барханы по щиколотки. Перехватывая поудобнее отрубившегося под жарой парня, Крис делает шаг. Ещё. И ещё. Других вариантов нет. Все люди давно съедены зубастыми пастями апокалипсиса и теперь сами закусывают пока живых вываливающимися кишками. Зрелище мерзкое, но и к нему привыкаешь. Точно так же, как привыкаешь голодать днями и вечно бежать в никуда, превращая ноги в сплошные шипящие болью мозоли. Он на жизнь не жаловался ровно до того момента, пока она не превратилась в унылую рутину выживания, в дебрях которой он случайно выронил смысл жизни еще месяца два назад. Или меньше. Считать время в их условиях — дело неблагодарное, все выскобленные на зеленой штукатурке отметки забылись в утерянном убежище. Вместе с их компанией. Кристофер запрещал себе вспоминать, думать, грустить — в тот момент ему надо было заботиться о тех, кто смог выбраться, а не топить себя в переживаниях. Но в моменты одиночества это неизменно накатывало, изголодавшей стаей дробило кости и столпы его хватки за самого себя. Невыносимо. И становилось лишь хуже с каждой потерей, негласно падавшей на его опускающиеся под этой тяжестью плечи. Сынмин был настолько же хорош в продумывании действительно работающих планов, насколько плох в любом виде спорта, не включающим в себя наличие десятка черно-белых фигур. Он не успел выйти из больницы, в которой они долгое время укрывались. Но смог закрыть с собой около сотни живых мертвецов, которые своим коллективным разумом явно нагнали бы их спустя время. Бан в это мгновение, протянувшееся за горизонт событий бесконечностью своей первой потери в новом мире, видел лишь первобытный ужас в чужом взгляде. Минхо потом долго смеялся над тем, как донельзя циничный Ким решил напоследок прославиться в их бесславно узком круге. А Кристофер в свою очередь видел подрагивающие плечи Ли, принесенную к самодельному алтарю фигурку ладьи и выброшенные в их пропитанную гнилью реальность подколы, которые больше не будут отбиты звонким голосом. Пожелтевшие за долгое время без окислителей пряди Феликса трепали щёку, их постоянно хотелось сдуть и убрать от лица, вместе с самой ношей. Но оставить его здесь не вышло бы даже при малейшем желании — они все глушились обязанностями и виной, впитавшимися под его повидавшие виды тяжелые слои одежды. Решение, хоть и временное, находится через час, отсчитанный неимоверно долгими километрами. Время тянется бесконечно уставшими шагами, ускользает из-под ног бегущей по окружности тенью и кончается у совершенно убогой постройки. На километры — ни души, ни туши. И слава Богу. Хотя какое там — он явно оставил всех своих детей на произвол судьбы и умотал пить коктейли из амброзии в захудалый райский паб. А люди все равно верили, переплетали в молитвах ладони и направляли надежды к тонущим в хаосе облакам. Крис аккуратно укладывает Феликса на трещащие затхлостью доски. Было страшно даже дышать в его сторону, укутанное пустынным пеклом сердце едва перекачивало кровь. Яркие веснушки тоскливыми звездами горели на бледной коже. Хотелось очертить их отрезками, объединить в созвездия, чтобы хоть кто-то не был одинок в руинах опадающих эпох и вымученных улыбок. Нужного знания, что могло бы помочь в их ситуации, за пазухой не было. Всё, чему он научился на давних уроках оказания первой помощи — делать массаж сердца и накладывать шины, но до начала конца он обычно и был причиной чужих увечий. Да и от этого сейчас толку мало — на армию мертвецов голыми кулаками не полезешь, будь ты хоть четырежды чемпионом мира. А вот Минхо был незаменимой частью их живого уголка. Все новые шрамы, до сих пор горящие пурпурными растяжками, были залатаны ловкими мозолистыми руками. И впрямь незаменимый — пулевое Минхо, полученное после крайне неудачной встречи с другой компанией выживших некому было лечить. Джисон руками и идущими без остановки слезами истерики зажимал бьющий из брюшины кровавый родник. А Минхо алыми разводами хохотал над его, своей и их общей непутевостью, убирал ладони от грудной клетки и из последних сил оставлял поцелуи на сквозящих металлом костяшках. Запястье невесомо ложится на ребра, не давит, но служит своего рода датчиком. Хотелось бы бросить все и реветь, сомкнув на голове клетку из ладоней. Плакать так, будто ему снова пять лет и Ханна сломала его игрушки. Но он вырос: проблемы изменились и стали масштабнее, слезы высохли, а сестры, с игривой насмешкой утешавшей его, тоже больше нет. Никого нет. Крис мечется между забытьем и реальностью, пока за окном солнце на кровавой колеснице прыгает за горизонт и обратно. Каждый отсутствующий звук заставляет сжать пистолет в руке сильнее и с трудом разлепить глаза в поисках опасности. Выползать из кошмара снов в ужасы реальности не хочется — куда лучше оказаться в заточении блудного разума, видеть искаженные, но живые лица. В сторону Феликса он не смотрит ни в одно из пробуждений, не знает, что обманет первым — осязание или зрение. Только редкие удары сердца о стенку плоти, которая отделяла его ладонь от настрадавшегося органа, давали надежду на то, что он не свихнется от одиночества. Даже при отсутствии ярко выраженной любви к людям, оказываясь в подобных условиях, ты начинаешь тянуться к ним. Не за безопасностью. За осознанием того, что ты еще человек, что ты жив. Без людей рядом, без постороннего зрителя маски личности отмирают одна за другой, оставляя постепенно на своем месте лишь тлеющие струпья. И все постулаты и знания со времен выветрятся вместе с любым намеком на человечность. Остаётся только хвататься за память, вытаскивать точечно события и примерять остервенело личины на обугленное непониманием лицо. Но и это перестанет работать. Думать, пророча себе такое будущее — страшнее всего. Поэтому, когда на зеркальной грани дрёмы выцепляется рыхлый кашель, он мчится туда, откуда пытался уйти. Тихие неразборчивые слова, произнесенные низким голосом, помогают отрастить удивляющие размахом крылья и уйти от негодующих его решением преследователей. Лица выглядят знакомо, но в этом месте Бан их не помнит, не знает. Все родинки под глазами, округлые глаза и короткие линии губ сливаются в одно неизвестное лицо, а после растворяются в памяти, почему-то оставляя шлейф из рыжих созвездий. Мир снова включается. Крис подрывается к рюкзаку и выхватывает нетронутые запасы воды и еды. В собственном желудке внезапно разворачивается зияющая голодом дыра, но приоритеты расставляются в чужую пользу. Он помогает очнувшемуся парню приподняться по шершавой стене, и, игнорируя дрожащие слабостью руки, прислоняет к губам флягу. Облегчение снежным комом сметает все остальные чувства, лавиной топит все внутренности и остатки самообладания. И он поддаётся — сгребает непривычно костлявые лопатки в объятиях. Феликс дёргается от неожиданности, но всё же хватается за чужую футболку, как за спасительный буй. Ещё одна вечность будто бы проходит так — в, наконец, приглушённом отрывистым, но живым дыханием умиротворении. — Ну, чего ты? — Радуюсь. Я так боялся, что ты не выкарабкаешься. В карих глазах — сожаление. Крис его обходит стороной, вместо этого наконец оставляя короткий поцелуй в уголке губы, прислоняет свой лоб к чужому и дышит. Душок гнили и отсыревшей грязной одежды, которым они пропитаны, давно заменил привычный парфюм, но Бан все равно улавливает запах дома. Ли хватает только на то, чтобы закинуть руки на чужую шею и улыбнуться в ответ. Одинокая слеза оставляет пыльные разводы на щеке, пачкает неприкосновенные созвездия. Поэтому Крис утирает ее, большим пальцем проходится по всё ещё бледной коже. — Где мы вообще? — В пустыне. Опытным путём выяснилось, что эти зомбари жару не любят. Ты отрубился через пару часов, как мы вышли под солнце. — Да? Странно, вообще ничего не помню. Только как выходили из города. Кристофер хмурится. По его меркам, с момента, как они оставили за спиной последние стеклянные леса прошло около недели. Они долго шли под прикрытием зеленых, несмотря ни на что, деревьев и прикрывались разговорами ни о чем, лишь бы не тревожить в душе чувство скорби по очередному потерянному. Феликс потерял сознание намного позднее. — Ладно, не суть. Головой ударился, наверное. — Ли слабо улыбается, уводит фокус со своей внезапной потери памяти. — Ты собираешься остаться здесь? — Нет, мы не останемся. Здесь безопасно, но еды у нас мало, долго не протянем. — Крис мнет виски. — Надо идти дальше, но ты только очнулся и вряд ли выдержишь еще один марш-бросок. Несколько дней у нас есть в запасе на восстановление, потом уходим. — Хорошо. Как ты вообще нашел постройку в пустыне? Чудеса на виражах прям. — Не знаю, но нам повезло. Они пируют — открывают по целой банке консерв вместо привычной одной напополам, расчехляют упаковку чипсов и наполняют желудки, отвыкшие даже от такого количества еды. Рецепторы возносятся на небеса от множества вкусов, наконец — не от гоняемой по кругу желчи вперемешку со слюной. — Аж жить хочется. — И не говори. — Ли довольно устраивается на чужом плече. Через пару часов застрявших на пластинке цикличных разговоров сон накрывает их с головой. Феликс расслабленно стекает по груди, жмётся к чужому теплу, взамен даря лишь почти настораживающий холод. Но Крис неожиданно слишком вымотан, чтобы думать. Сон не дарит облегчения снова — его уже ждут тонкие фигуры с искаженно родными лицами. Бан кричит им что-то, но своего голоса не слышит, только их заунывные речитативы и не пробивающиеся сквозь шум просьбы. Иди. Поможем. Оставь. Нет. Не то. Его. Нет. Мы. Голоса загоняют его под землю кошмаров, крошат сознание и тело, расщепляют до кусочков. Но ступни упрямо движутся вперед, с каждым шагом стирая частицы сущности с белого полотна. Крис. Позабытое имя заставляет поднять взгляд с оставшихся от ног абстрактных ошурков. Все лица сочатся отчаянием. Он все ещё не понимает, кто перед ним — сон упрямо не позволяет разглядеть черты. Но остатки горящего агонией разума подсказывают, что это важно, что зла они не причинят. Отпусти. Он ползет к ним на стирающихся ладонях, предплечьях, локтях, пока не пропадает и главное. Кто он?

🏚️

Феликсу становится лучше после сна. Он сочится энергией и рвётся уйти из пустыни уже сейчас. Его кожа вновь светит приятным медом, на который все веснушки сбежались и затерялись, а вечерние консервы будто вернули утерянные килограммы. Бан промаргивается. Ему после сна отчего-то хуже, чем обычно, а вчерашний ажиотаж и радость от чужого пробуждения сошли на нет вернувшейся рутиной их глупого выживания. Даже вставать боязно — все вокруг вертится так, будто при любом движении его мухобойкой размажет по стене, на которую он облокотился. От легкого ветра песок вихрями заползает сквозь пустой дверной проем. Он пылью оседает на полу и, кажется, в легких тоже. Им и вправду повезло. Защититься или спрятаться в этих двух квадратных метрах было бы невозможно, но от солнца эта халупа укрывает. Губы трогает невесомая улыбка, когда приходит мысль о том, что Джисон бы и здесь навел порядок и превратил бы все в дизайнерские хоромы. — Чего улыбаешься? — Вспомнилось, как Джисон на Рождество развесил гирлянду из шприцов. — А мне тогда больше мишура из блистеров понравилась. Хан пошатывается, опираясь одной ногой на спинку стула, но испытание героически выдерживает. Над проходом повисает дугой тонкая бечевка с прицепленными к ней шприцами. Минхо со звонким смехом отбивает пятерню Джисону. Ближний боец из Джисона был неважный, но и маскотом местным он не был, как любил шутить Хёнджин. Настроение Хан, конечно, задавал часто: спокойными вечерами вовлекал всех в украденные из детского отделения настолки, своей открытостью выталкивал из кокона даже Сынмина и часто хихикал со всеми по углам. А потом с крыши отстреливал ближайших к воротам мертвецов. Стрелок он тоже не самый искусный, но благодаря отцу — военному старой закалки — в большие и медленно движущиеся цели попадал почти без проблем. Ладно, главное, что своим колени не простреливал. Хан, кажется, остался вместе с Минхо, когда тот умер. Хёнджин долго пытался оттащить его, пока остальные отбивались от остатков чужих людей, но в конечном итоге просто вырубил бьющегося в истерике парня и потащил на своем горбе. А дальше ждал еще больший мрак. Джисон больше не улыбался. Он тучей оседал в каждом углу, наслаивался слезами по редким старым поларойдам, раскиданным по карманам еще в самом начале. Он почти не ел, а все сунутые в руки запасы будто прятал в увеличивающиеся мешки под и над глазами. И несмотря ни на что, все равно помогал — расчищал углы в новом пристанище, исправно ходил в дозор. Кристофер до сих пор не уверен в том, специально ли Хан дал себя задеть одному из мертвяков, но пулю в свою голову он всадил без единой мысли. Размозжил свои же мозги по асфальту, оставил от себя только тоскливо-счастливую улыбку. Крис прячет переломанные тоской губы в сгибе локтя. Осознание того, что все истории их компании теперь могут рассказать только они — и то при условии, что сами выживут и появятся те, кому будет рассказывать — давит неимоверно. Жизнь слишком скоротечна, и каждая смерть в противовес ей отпечаталась под веками в замедленной съемке. Пара мгновений — и человека больше нет. Он остается лишь в чужой памяти, но и из нее постепенно выветрится. — Я так скучаю по ним. — А по мне? — Что? — Бан выныривает из мыслей, не понимая, правильно ли услышал. — Я тоже, говорю. — Полуулыбка Феликса словно скопирована, вырвана из контекста и как будто вообще не его. Приходится проморгаться снова. Наваждение не уходит, вороньим клювом долбит по стенкам черепа и оседает там же, не давая себя прогнать. Оно усердно кричит о том, что что-то не так. В ответ хочется рассмеяться — в его жизни весь сплошной год всё не так, куда уж хуже. Только времени на слезодробительную жалость к себе, когда каждый день приходится дробить гнилые зубы, нет. Когда Ли выходит, оставляя за собой легкий шлейф уже привычной смеси запахов, дышать становится легче. Лучше бы и впрямь размазало по стенке и смешало с развешенными пауками тонкими шторками паутины. От мыслей становится тошно донельзя: он должен благодарить всех чертовых богов за то, что тот, с кем он делил постель и чувства последние три года, жив. Но никак не подвергать сомнениям всё вокруг и выдыхать спокойствием, когда любимый человек уходит из поля зрения. Это не та пластинка, не та жизнь, не та вселенная. — Знаешь, по теории квантового бессмертия, мы все живы. Просто не здесь. — Феликс возвращается внезапно. — Да, определенно хотелось бы быть не здесь. — Ты мысли читаешь? — Если в множестве вселенных есть та, где мир не умирает вот так — я бы все отдал, чтобы туда попасть. — Рюкзак поднимается с пола. — Сделал бы тебе предложение. На свадьбе Джисон бы уговорил нас бросить букет в сторону Минхо, а тот бы его обязательно отбил из вредности. Хёнджин сто процентов ревел бы, зачитывая свою же речь, а Сынмин заснял это все и хранил компромат. — Мы бы даже не были знакомы с ними. — В одном из множества миров точно были бы. Судьба — штука такая, с заковырками, знаешь. — Ли кладёт сумку к ногам Бана. — Открой задний карман. Я, конечно, уже не смогу свозить тебя на медовый месяц за границу, но хотя бы так. Молния раскрывается неприлично громко. Из кармана извлекается совсем небольшая коробочка, обитая синим бархатом. Крис проклинает себя еще больше за чем-то навеянное и не до конца осознанное недоверие, когда открывает ее. Вся эта подводка к действиям не оставляла полета фантазии, но кольцо из белого золота все равно заставляет дыхание на секунду остановиться. — Я согласен. И в радости, и в горе, пока смерть не разлучит нас и всё такое, да? — Даже смерть не сможет. Феликс влетает в раскрытые руки и ощущается, как настоящая вторая половина естества, он утыкается подбородком в ключицу и греет тусклым смехом шею. Может, не так всё плохо, пока они есть друг у друга.

🏚️

Всё очень плохо. Следующее пробуждение разбивает его еще больше. Во сне снова были те лица. В этот раз он выцепил ещё чей-то квадратный подбородок с неодобрительно сжатыми губами. Их черты из памяти стремительно ускользают, остаются небрежным росчерком на не дотянувшихся до цели пальцах. Затекшие руки с силой вытягиваются вперед, как оказалось — только чтобы увидеть ставшую почти прозрачной кожу. Вены взбугрились и просвечивали голубоватыми жилками. Его словно стирало, как во снах, оставляя ошметки на грани реальности. Феликс будто чувствует прохладу — хоть и делится он теперь теплом в этом адском пекле за двоих — приподнимается тоже. — Ты как? — По-моему, это я должен спрашивать. — Бан старается улыбнуться, но губы косит по-странному. — Я нормально себя чувствую. А ты? — Дерьмово, если честно. Перегрелся, наверное, не критично. — Я могу чем-то помочь? — Давай поболтаем. — Мы только этим и занимаемся все время. Я тебе не надоел ещё? — Крис в ответ несильно бьет по чужому плечу. — Никогда. Рука перехватывается, и пальцы играючи сплетаются друг с другом. Поцелуи один за другим осыпаются с губ. Большего они себе не позволяют, но даже подобные маленькие радости позволяют продолжать танец на истлевших руинах их жизней. Приходится заставить себя раствориться в спокойствии, чтобы не думать о чувстве надвигающейся бури. Проблемы нужно решать по мере поступления, и пока есть время, он хочет ни о чем не думать. Но вопреки желаниям, мозг продолжает вариться в сомнениях, приправляется воспоминаниями и кипит сильнее под теплыми пальцами, треплющими волосы. Из незакрытого со вчера кармана рюкзака выглядывают поларойды с их первого и единственного совместного Рождества. Хёнджин под самый сочельник притащил найденный в недрах подвала виниловый проигрыватель и несколько пластинок в отсыревших по бокам бумажных коробках. Бо́льшая часть компании встретила вещь с воодушевлением, как знамение давно ушедшего детства. Они все подсели ближе, чтобы в условиях невысокой громкости услышать звучание ностальгии. Чанбин тогда оставил короткий поцелуй на щеке смутившегося Хвана, думая, что их не заметят в ажиотаже. А потом понял, что шесть пар глаз ошарашенно пялятся на них через расположенное у тумбочки, к которой они все подсели, зеркало. Они познакомились уже после того, как мир начал трещать по швам. Со пришел к ним последним, долгое время переживал все в одиночку: сперва запершись в квартире, а когда припасы стали поджимать, пошел крошить гнилые морды битой. Их с Хёнджином истории похожи, разве что, один тот никогда не был — они с Чонином были соседями и коллегами, собирались на работу, когда Яну позвонила мать и в слезах умоляла не выходить на улицу. Они оба знали, на что идут, когда позволили себе чувства. В отличие от остальных, что были в отношениях еще до пандемии, у них был шанс отказаться в пользу себя. Но как и во всех романтических и не очень историях, они не смогли. Конфеты превратились в кровь, заботливо утираемую с рук чужими, а букеты зацвели металлом и тухлостью. Возможно, потому, что их истории похожи, а любовная линия не успела раскрыться, Чанбин не захотел отпускать. И когда Хёнджина во время побега накрыло лавиной из мертвых тел, Чанбин вытянул его за руку. Секундная заминка и сопротивление уже укушенного Хвана похоронили их обоих под сметающим на пути всё галопом. С крыши, на которую оставшиеся трое успели взобраться по пожарной лестнице, Кристофер смог разглядеть их. Под чужими ногами, беспардонно топчущимися по ним, Со отчаянно сжимал в объятиях плачущего и бьющего его в плечо Хёнджина. Когда же последний вгрызся в это самое плечо зубами, Бан отвернулся. Чонин до последнего рвался им помочь, был уверен, что их еще можно спасти. И долго винил в том, что не успел, именно Криса, желчью плюясь на каждую фразу. Феликс пальцем несильно тычет в бок. — О чём думаешь? — Если бы я был сильнее, я мог бы спасти всех. Они бы не погибли… так. — Не бери на себя такую ответственность. Ты не можешь защитить всех, как бы ни старался. И они не были маленькими, они все могли за себя постоять и без твоей помощи. — Они полагались на меня. Я обещал, что мы будем в безопасности. — И мы были. Мы несколько месяцев успешно выживали в больнице. Если бы не ты, их жизни могли оборваться и раньше. — А могли и продлиться дольше. — Все случилось, как случилось. Ты ничего уже не можешь исправить. Но ты можешь сохранить свою жизнь. — И твою. Ли не отвечает, уводит остекленевший в мгновение взгляд к выходу. Крис хватается за него, как за соломинку — будто вот-вот ускользнет из-под пальцев, растворится, исчезнет. В чужом отсутствии ответа он ищет подковырку, но решает остановиться на неверии в него, даже если это идет вразрез со сказанными ранее словами. Копать дальше страшно — он уже предполагает, что его ждет за выкованным в уголке мозга дверным проемом и табличкой «Не открывать». И незнание всё же иногда намного лучше. Счастливее. Чонин после смерти Хёнджина ушел почти сразу. Они долго ссорились: Крис пытался уговорить его остаться, потому что в одиночку в этом мире выжить почти невозможно. Но Ян с разгоревшейся за секунду и не потухающей злостью не мог оставаться с ними. В квартирке, в которую они забрались с той злополучной крыши, одним утром осталось лишь двое. Проснувшийся раньше Феликс дрожащими пальцами протянул несчастный клочок бумаги с размашистым почерком, явно впопыхах выведенными строчками. Прощаться никто из них не научился и не сумел. И поэтому, наверное, Чонин решил уйти по-английски. После двух недель разборок и споров тишина с непривычки звенела в наполненной суматошным бардаком квартире. А в разуме поселилось полное незнание чужой и своей судеб. Когда рядом кто-то есть, о себе начинаешь забывать, прописываешь сюжеты другим и следуешь им, как второстепенный персонаж. И теряя их одного за другим, ты упускаешь и своё место, остаёшься ужинать с отчужденным непониманием тет-а-тет. — Мы снова одни. — Феликс смотрит потерянно, а Бану даже нечем его успокоить. Что ж, он хотя бы не увидит, как очередной взгляд обратится в стекло. — Чан? Снова витаешь где-то. — Ли треплет по плечу едва заметно. — Разве я когда-либо называл тебе это имя? — Заминка Феликса почти незаметна, но Бан ловит её, кладёт в отдельную шкатулку, уже почти переполненную. — Конечно. Я бы обиделся, если бы не знал его. Крис чувствует чужой сканирующий взгляд, но сам он не лучше. Разве что цели у них разные. Тем не менее, ногти, нервно впивающиеся в стремительно краснеющие ладони, он видит. И скачущие под веснушчатыми скулами желваки, отведенные при попытке установить зрительный контакт глаза — тоже. И хотелось бы разобраться с этим сейчас, но усталость накатывает настолько стремительно, что он почти падает к всё той же дощатой стене. Веки практически принудительно закрываются, но Крис успевает увидеть все свои страхи на перекошенном в беспокойстве лице Ли перед нагрянувшей темнотой.

🏚️

Он с нами. Оставь. Не тот. Не скорби. Больше нет. Мы здесь. Их голоса мешаются в единую какофонию, и в который раз хочется закричать от того, насколько сюрреалистично реальным все является. Уходи. Я здесь. Не грусти. Не больно. Крис пытается встать, но все сознание кружится, оставляя фокус только на темных фигурах. Фантомная боль в очередной раз режет и мылит взгляд при попытке смотреть на них прямо. Когда он сосредотачивает взгляд на самом крайнем, он по-прежнему не видит всю картину, но чувствует. И различает. До того резкие, что можно пораниться, черты лица с ниспадающими длинными тенями от пушистых ресниц. Минхо смотрит по-прежнему — с каверзной смешинкой, но за ней узнается непривычная, даже с его врачебными замашками, серьезность. Джисон даже здесь остаётся рядом с ним — держит за руку, но смотрит прямо. Его круглые глаза кричат беспокойством, даром, что звук их криков поглотил плотный вакуум. Сынмин пытается, как обычно, не подавать виду, что его вообще заботит эта ситуация. Но Крис моментально понимает, чья непоколебимая звонкость заглушала остальные голоса при каждом его приходе сюда. Трещина окончательно делит пространство на черное и белое, и откуда-то появившиеся тени падают прямо к исправно стирающимся в этом мире конечностям. Крис смотрит на ладони и понимает, что теперь они становятся прозрачными, а не осыпаются кусочками стерки, как было раньше. Убежать бы куда подальше, выпрыгнуть из сна и больше никогда не ложиться, но он остаётся. Почему-то понять то, о чем говорят их глаза, кажется самым важным сейчас. Приходится сфокусироваться снова, пока очередная расщелина не подползла совсем близко. В жмущихся к друг другу долговязой и низкой фигурах с трудом, но распознаются Чанбин и Хёнджин. Они будто наконец расцвели в своей конфетно-букетной эйфории, больше не тлеют усталостью. Крис не может не усмехнуться тому, как его подсознание запомнило их всех. И в очередной раз хочется заплакать от собственного гнетущего бессилия. Если это его наказание за то, что он остаётся человеком, за то что он жив — он примет это и будет тащить за собой сколько отмерено. Он уже знает, что если вернется сюда снова, они будут ждать, настойчиво стоя над душой, пока его жалкую душонку размазывает по горизонтам. Волнуемся. Не наказание. Меня нет. Не вини. Предостережение. Звук возвращается внезапно, будто он вынырнул с огромной глубины и давления больше нет. Только то, что было внизу, под метровыми слоями воды, потянулось за ним, преобразовалось и теперь смотрит мёртвыми глазами. Приходится зажать уши. Последняя фигура колеблется: черты, будто искажающими пикселями, расплываются. В одно мгновение это горящие неприязнью и пониманием одновременно глаза, едва видные под желваками ямочки, в следующее — за рябью видны заплывающие даже под мантию из темной, движущейся всполохами материи веснушки. Хочется разозлиться в ответ, взорвать это место к чертовой матери и проснуться в прошлогоднем дне, когда все еще не пошло коту под хвост. Это будто лотерея: причисли к смертникам одного — и не получишь никого в подарок. Он не хочет выбирать. И поднимать взгляд тоже. Когда пространство начинает расходиться прямо под ним, уродливыми трещинами гарцуя во все стороны, он заведомо падает. Не в неизвестность — под прижатыми к голове ладонями не слышал скрежет бьющегося стекла, не видел тянущихся к нему ладоней. Родные глаза смотрят с таким сожалением, что свои хочется поскорее захлопнуть, притвориться, что этого всего не было, что и вправду просто подсознание играется, что он в порядке. Янтарные созвездия будто становятся больше под призмой слез, но Бан оставляет их стекать по точёному подбородку, не утирает — боится, что все станет реальнее с прикосновением. Он больше ничего не может, кроме как слушать тихий плач и приближающиеся шаги. А потом не остаётся ничего, кроме пустоты и резного ключа, вплавленного в грудную клетку любящими руками.

🏚️

Феликс спит, привычно устроившись под боком. Приходится зажать рот рукой, чтобы рвущиеся обреченностью рыдания не разбудили его. Осторожно подпихнув рюкзак на место, где только что был, Кристофер отползает к противоположной стене с нащупанным во время передвижений пистолетом. Он не знает даже, заряжен ли тот, но все равно перехватывает покрепче из привычки. Окрепшим в темноте взглядом еще раз проходится по отзывающимся теперь только болью где-то в сердце чертам лица. Понимание мира растворяется с каждой секундой до восхода солнца ещё быстрее, чем раньше. Признаться честно — лучше бы оно не вставало. Готовность к тому, что самый сильный страх проснется вместе с первыми лучами — нулевая. Слёзы, наконец, сносят плотину его стойкости и утаскивают за собой всё, над чем он не мог плакать. Приходится утереть весь уродливый поток и без того грязной футболкой. Голова опускается на сведенные на поджатых коленях руки, плывущий взгляд невидяще скользит по едва различимым складкам на одежде. Где грань? Что из того, что происходит с ним в этих деревянных руинах — иллюзия, а что настоящее? Голова и сердце отказываются налаживать коннект, путая еще больше. И если первая усердно твердит верить тому, что происходит наяву, то второе, загнанно упираясь, кричит прислушаться к тем, кто пытается ему помочь. Даже если кажется, что это просто сны. В одном они сходятся — всё плохо, всё не так, как должно быть. Но он не может схватить истину, даже если она кружит буквально около расплывшегося красными пятнами носа. Не давая себе прожить и частицы скорби по тем, с кем был близок в старом мире и кем дорожил в новом, сам себя обрёк. Ключ не подходит ни к одной из бесчисленных дверей лабиринта. А ту злосчастную, с тяжелым подвесным замком и набитой самолично табличкой, проходит раз за разом. — Крис? Всё в порядке? — Нет. Голос ломается так, будто он не говорил ничего целую вечность. Что ж, возможно, так и было — доверия к своей же голове больше нет. И, может, это повод склонить чашу весов в сторону принятого сердцем решения. Смешок вырывается против воли. Нить слюны безобразно протягивается вниз и остается мокрым следом на одежде. Он утирает её вместе с натекшими соплями пропитавшейся солью футболкой. — Что случилось? — Дерьмовый зомби-апокалипсис случился. Как знал, блять, ненавидел всегда этот жанр. — Посмотри на меня. За руки несильно тянут, призывая раскрыть баррикаду. — Уйди. — Я никуда не уйду, когда тебе так плохо. Когда Феликс тянет сильнее, ключ наконец проворачивается, и замок литой сталью оставляет вмятину на дешевом линолеуме лабиринта — дороже не позволил бюджет эмоций. — Ты уже ушел. Как же он не заметил, что созвездия на чужих щеках совсем не те. И губы, пьянившие вишней даже в самые тяжелые времена — Крис всегда сметал в рюкзак парочку бальзамов — больше не цвели сахаром. Ли смотрит непонимающе, но спустя тянущиеся вечностью минуты, он оседает рядом. Выдержать ошпаривающее сожаление во взгляде второй раз за пару часов тяжелее, чем казалось. Ком истерики снова подкатывает к горлу пропорционально расплывающемуся по чужой футболке пятну. — Прости. Дверь открывается нараспашку, из ниоткуда взявшимся сквозняком ее сносит к стене, чуть ли не разбивая в щепки силой удара. Они пытались выйти из города по-тихому, перебираясь по крышам муравейника из низких домов. А потом перед глазами выросли приграничные многоэтажки. Пришлось действовать еще осторожнее. Без разговоров, без дыхания, без звука. Всё естество обращается в аккуратные шаги, ведь если услышат — уже не успеть. Они не дошли немного. Еще квартал — и дальше ждала бы только бескрайняя дорога, поиски безопасного места, привычная рутина из выживания и ободряющих поцелуев. Выстрел даже на расстоянии оглушает так, будто Крис никогда не слышал даже фейерверков. Его голова взрывается не хуже салютов, когда он понимает, что в его теле нет новых дыр. Феликс на заляпанную собственной кровью руку смотрит потерянно. Когда еще одна пуля свистит между ними, времени убиваться не остается — это могут сделать и за них. Сбивающимся топотом, с переплетенными липкими ладонями, они находят укрытие за очередным домом. На небольшом внешнем балконе Феликс стягивает с себя куртку, пока Крис в паре метров выискивает бинты. Плечо плотно обматывается под граничащее с тихими стонами дыхание сквозь сжатые зубы. — Здесь вынуть ее не смогу, нужно убираться отсюда. Ты продержишься? — Деваться некуда. Идём. Большая часть мертвецов стеклась на звуки выстрелов, наверняка плотным кольцом окружая место, откуда стреляли. Крис всей душой надеется, что этого сраного снайпера сегодня съедят. Когда за пулеметной очередью следуют слышные даже отсюда крики, злорадной усмешки сдержать не выходит. В темпе страха, что их заметит кто-то еще, они пересекают незримую черту города. Заросшие травой таблойды осуждающе косятся вслед. Спустя десяток километров истощенного Феликса приходится тащить уже на спине. Через еще пять им всё же везёт — заправка вырастает на горизонте внезапно и оказывается пустой. И даже находится аптечка. Чан неумело ворошит рану откопанным в недрах сундучка с красным крестом пинцетом. Хочется несколько раз всё бросить, пока Ли от боли мычит в тряпку и дёргает прижатой коленом к полу рукой. Дрожащими руками он извлекает пулю. А вместе с ней и кровь. — Твою мать. Ящики в рабочей комнате вырываются почти с корнем. Переворошив большую часть, он находит небольшой моток ниток с воткнутой внутрь иглой — что ж, удача всё ещё светит. Середина иглы нагревается, а после выгибается. Кристофер шипит вместе с кипящей под раскаленным железом кожей, но доводит дело до конца. Бан оставляет короткий поцелуй на побледневшем ещё сильнее лбе. — Потерпи еще немного, пожалуйста. Приходится заставить себя смотреть только на рану, смыкающиеся под неумелыми стежками куски мяса и кожи. Лицезреть в шоколадных глазах очередную порцию страданий, причиняемых его руками, он не выдержит. Ли стоически выдерживает испытание, но почти сразу после — отрубается. Крис собирает по полкам нетронутую еду и думает о том, что они могли бы остаться и здесь на некоторое время. Но относительная близость к городу не дает и крохи надежды на безопасность. Когда смерть сядет на хвост, им просто негде будет скрыться. Следующим утром они снова в пути. Феликс здоровой рукой держится за широкие плечи, чтобы не упасть в приступ слабости ненароком. Когда солнце выглядывает из-за горизонта в третий раз, а за спиной остаются несколько привалов, Ли уже не может идти сам. И после всех протестов всё же обхватывает шею Криса локтями и цепляется ногами за бёдра. Бан завязывает беседу. Тяжелые переливы низкого голоса давят на слух отсутствием привычной бодрости, но это лучше, чем идти в одиночестве и переживать, что скоро кроме его шагов звучать будет нечему. И в момент, когда тишина после очередной фразы затягивается на несколько минут, Крис останавливается. Кислород в легких застаивается. — Прости, что не защитил. Руки будто снова обретают силу. Он пытается проследовать за касанием и оставить своё, но чужое тепло рядом больше не чувствуется. — Я надеялся, что мне просто кажется. — Пальцы сжимают покрывшийся испариной лоб. — Было бы славно. Любой исход, кроме этого. — Мне жаль. Я бы хотел остаться рядом с тобой. — Я тоже. Как мне теперь быть уверенным хоть в чем-то, когда я, видимо, даже тебя выдумал? — Ты не выдумал. — Вот и откуда тебе знать? Вдруг тебя и остальных не существовало даже. Вдруг и апокалипсиса не было, а я на самом деле просто лежу в психушке и ловлю трип длиной в вечность? — Горькая усмешка искривляет линию губ. — Давай, поиграем в психолога и пациента, как ты любишь. Только успокою себя я сам, потому что ты моя галлюцинация. А потом спокойно разойдемся по углам, пока не убьем друг друга. Я ничего не могу знать наверняка, кроме того, что я не в порядке. — Никто не в порядке, Крис. Но вот это, — Ли гладит по ладони и пытается поправить съехавшее кольцо, но вовремя одергивает себя. Ни одно из его прикосновений не трогает реальность вокруг них. — Ты выдумать не мог. Я собирался подарить его… — Ты его не покупал. — Крис обрывает его резко. — Это был я. Увидел кольца, когда шарились по торговому центру за пару недель до начала всего этого дерьма. — Ну, зато теперь точно понятно, что я был вполне реальным. А сейчас тебе больно и твой разум пытается защититься. — Повезло мне с почти-мужем мозгоправом, конечно. Даже после смерти лезешь в голову. Крис устало откидывается на стенку. Взгляд шаркает по пыльным потолочным доскам, не зная, за что зацепиться. Осознание долбит по задней стенке черепа, но пришедшее после истерики саркастичное спокойствие не расцепляет рук, держит крепко. Наверное, благодаря фантомному присутствию Ли. Рука затекает, напоминая о тяжелом металле в ладони, пальцы смыкаются плотнее на рукоятке. Если он уйдет снова, Бан, наверное, не выдержит. Прямо сейчас спустил бы в свою голову всю обойму, да только объятия смерти пугают куда больше, когда маячат так близко и смотрят любящими шоколадными глазами. Они все были такими смелыми. Боролись и умирали друг за друга, а Кристофер не может даже нажать спусковой крючок, чтобы вернуться туда, где они всегда его ждали. — Побудь со мной ещё немного, пожалуйста. Я не хочу без тебя. Феликс без лишних слов обнимает невесомо и гладит по щеке, пропуская снова скользящие вниз дорожки слёз. Глаза закрываются в попытке сосредоточиться и уловить хоть какую-то часть чужого присутствия. Бан тянется вперед, пытается уловить тепло его ладоней, но всё, что ему оставляют — легкое покалывание. — И почему только ты меня оставил? — Я не хотел этого, ты же знаешь. На периферии Крис видит пальцы, скользящие в успокоении по его лицу. Всё еще не чувствует. — Может, попробуем отношения на расстоянии? — В смысле? — Феликса пробирает невесёлый смешок. — Хоть я и не ощущаю твоих прикосновений, но все ещё могу видеть и слышать тебя. — Не получится. Ты и сам заметил, что чем сильнее я, тем слабее ты. И наоборот. — Мы можем найти середину. — Не можем. Я бы так не хотел. Ты должен научиться жить настоящим. — В этом настоящем нет тебя. Нет никого. Я уже сошел с ума от этого одиночества. Бан рассматривает родные глаза, ищет в них ответ на вечный вопрос. Но видит только доказательства чужой правоты — Ли снова тускнел на глазах, будто они снова в той точке отсчета, с которой началось все это безумие. Колесо сансары работало для них иначе, не подразумевало перерождений, только круговорот блужданий в поисках друг друга. — Мне страшно, Феликс. Я ведь правда не смогу без тебя, держусь на честном слове. — Мы уже ничего не можем исправить, Крис. Если бы была возможность, я бы сделал все для того, чтобы видеть твою счастливую улыбку. — Ли проводит большим пальцем у уголка губ. — Скучаю по твоим ямочкам. — Скажи, что любишь меня и я подарю тебе каждую свою улыбку. — Я люблю тебя больше всего на свете. — На этом или том? — Край губ дёргается. — Что на том я не знаю, а так бы поделился. — И я тебя люблю. Невыносимо сильно. Феликс улыбается ярко, пропуская сквозь себя восходные лучи. И не улыбаться в ответ не получается. Даже если это последние минуты — пусть лучше они будут такими. Всё-таки, в прошлый раз они даже не попрощались. Ли целует так, будто старается вечной печатью оставить своё счастье на чужих губах. Но всё же горчит приближающимся расставанием, каждым призрачным движением губ ускользает всё больше. Решимость маячит принятым ещё при пробуждении решением. Сожалений не остаётся вовсе, лишь первородный страх перед неизвестностью, клубами бьющийся в заводях сердца. Приоткрывая веки, позволяет себе в последний раз насладиться звёздной картой, развернувшейся на чужом теле. Рука дрожит, когда он поднимает ее, тяжелую даже не из-за ноши. В конце концов, одному в их мире не выжить. Продолжай оправдывать свою трусость. Зависимость. Бессилие. Плевать. Он просто надеется, что они все ещё будут там. Что они ждут. Все остальное больше не важно, он готов выдержать любые трещины и проходящийся по конечностям личности ластик. И пока самое ценное, что когда-либо существовало в жизни, не растворилось в руках до светлой пыли памяти, он сделает это. Ещё пару секунд. Он сможет. Глаза приходится закрыть, сжать веки до белых мушек, в панике носящихся в темноте. Жаль, что они не осветят ему путь, как это раньше делали янтарные звёзды. Он отпускает судорожный выдох в приоткрытые вишнёвые губы. И спускает курок.