Белое колечко

Неизвестно, кто в данной ситуации чувствовал себя более неловко: оператор, который потерял тех, кого должен был снимать, а потом обнаружил их непонятно где в таком положении, или сами искомые, отпрыгнувшие друг от друга со скоростью света. Мужчина стоял на одной из верхних ступенек, опустив камеру и явно осознавая, что сейчас не лучший момент, чтобы ее включать. Он мялся, стоя на лестнице, Феликс переступал с ноги на ногу, глядя в пол, и лишь Хенджин с завидным спокойствием пошел вверх, по пути хлопнув оператора по плечу: — Давайте поднимемся и доснимем… нормально. Но нормально все равно не получалось. Оператор все сомневался, не зная, стоит ли снимать парней вдвоем и позволять им общаться на камеру, или стоит снять одного Хенджина, или же оставить только Феликса, чтобы он рассказал, чем закончилась его миссия. В итоге на подмогу пришел менеджер, стал рассуждать вслух, как стоит поступить, переставлять обоих туда-сюда, будто они были не более, чем бездушными шахматными фигурками, и тогда Феликс не выдержал. — Лучше снимете без меня, если так опасаетесь. Мне надо поправить прическу. И он зашагал по коридору прочь, ни на кого не посмотрев, не дождавшись позволения менеджера, прекрасно понимая, что это было не очень красиво с его стороны. Ему было немного неловко за свое поведение, но он просто не мог. Не мог стоять там, в очередной раз слушая, что приближение к любимому человеку на расстояние метра обернется чуть ли не концом света. Никакую прическу Феликсу не нужно было поправлять. Он просто вернулся в гримерку, сел на кресло в углу и почти все оставшееся время провел, уткнувшись в телефон. Даже когда концерт начался, Феликс не мог вернуть себе позитивный настрой, и лишь к четвертой песне все лишнее стало покидать его разум. Тысячи лиц, глядящих на него с восхищением, с надеждой, тысячи сияющих лайтстиков, освещающих огромный зал, тысячи голосов, сливающихся в один мощный поток звука — все это окутывало сердце теплом. Но он все равно не был готов к следующей части выступления. Когда это планировали, Феликс охотно соглашался. Это казалось хорошей идей, возможностью выплеснуть чувства, поделиться ими с фанатами. Да и в конце концов, это же всего лишь песня. Почему бы ее не исполнить? Оставшись один посреди большой сцены, он собрался с мыслями, схватится обеими руками за микрофон, словно это могло спасти от падения в пучину собственных эмоций. Низкий голос наполнил просторный зал, охватывая каждый его уголок. Как твои дела? Думаю, у тебя все порядке Прошло так много времени С нашей последней встречи Феликс продолжал сжимать микрофон, взгляд его уперся в сцену под ногами — в камеру ему смотреть не хотелось, а направить взор туда, куда действительно желал, было нельзя. Он старался не вдумываться слишком сильно в то, что поет, и просто произносить текст, набор слов, букв. Он набрал в грудь воздуха, и глубокое звучание голоса сменилось высокой нотой. То, как ты касался моей души Всегда было так сладостно-прекрасно Неважно, как далеко мы были друг от друга Ты всегда брал трубку Но сейчас я правда один в этом мире Я скучаю по ощущению, что мы близки до самых костей Феликс чувствовал, как от собственных слов по всему телу пошли мурашки, а эмоции, словно весенняя трава, пробиваются в его сердце. Если бы ты не изменился Я бы все еще был с тобой И если бы я дал тебе еще один шанс Начали бы мы все сначала? Стоило дать свободу даже небольшой капле чувств, как они стали превращаться в ручей, в реку, растущую с каждой новой строчкой. Этот поток чувств топил так старательно освобождаемое от всех ассоциаций сознание, наполнял его непрошенными воспоминаниями, картинками прошлого, словами, образами. В носу начало щипать, и Феликс ощущал, что вот-вот его голос может дрогнуть. Пока пел следующие куплеты, он пытался отогнать от себя назойливые мысли, бездумно вглядываясь в толпу. Боже, не хватало еще расплакаться при родителях. Оливия будет всю оставшуюся жизнь его подкалывать. Это, казалось бы, немного приободрило. Но он приближался к последним строчкам, а они… они пелись так высоко, почти надрывно, и хочешь не хочешь, в них приходилось вкладывать эмоции, даже больше, чем за всю песню. Он зажмурился, напрягая голосовые связки, пропуская через себя каждое слово, проживая заново все то, что чувствовал в последние месяцы. Я тону в этом омуте Я просто попробую Плакать, пока не провалюсь в сон Пожалуйста, останови эту боль Если бы ты не изменился Я бы все еще был с тобой И если бы я дал тебе последний шанс Начали бы мы все сначала? Бороться с собой уже было бесполезно. Феликс чувствовал, как горячая слеза покатилась по щеке и, как первая капля дождя влекла за собой целый ливень, так и эта слеза словно разрушила какой-то внутренний барьер, и за ней последовала вторая, затем и третья слезы. Слова «останови эту боль» будто стрелой пронзили хлипкий панцирь, хоть как-то защищавший его сердце, и все чувства, что он игнорировал, пытался забыть или затолкать поглубже, нахлынули мощным потоком, ледяным дождем, от которого хотелось сжаться, спрятаться в тепло, которое он так и не мог нигде найти. Феликс отвернулся от сцены, от камер, вытирая слезы ладонями. Зал ободряющее закричал, и до него доносились обрывки слов умиления и поддержки. Он тер глаза, зрение на миг прояснялось, но тут же снова заволакивало пеленой. В один из таких моментов ясности взгляд наткнулся на Хенджина. Тот стоял сбоку от сцены, кусая губы, и неотрывно смотрел прямо на Феликса. Руки были опущены, брови тревожно нахмурены. Они обменялись пристальными взглядами, позволяя невысказанным словам витать между ними. Феликс открыл рот, чтобы исполнить последние строчки, но так и не успел повернуться обратно к зрителям, поэтому пока он пел, тихо, немного сбивчиво, он не отводил взгляда от Хенджина. Честно говоря Без тебя в своей жизни Глубоко внутри Я никогда не чувствовал себя живым Музыка затихла, свет чуть померк, и Феликс наконец дал себе волю. Слезы неконтролируемо текли одна за другой, воздух словно выкачали из легких, а в голове бегущей строкой повторялись одни и те же навязчивые мысли: «Почему все так вышло? Почему не могло быть по-другому? Почему я не могу ничего сделать? Почему я не могу?!» Парень слышал подбадривающие крики фанатов, слышал, как что-то говорят в микрофон мемберы, но сосредоточиться ни на чем не мог. Кто-то приобнял его за плечи, и он уцепился за человеческое тепло, как утопающий за соломинку. Через пелену перед глазами он различил Чана, хотел покрепче обнять его, но тот быстро отстранился, снова оставляя за собой пустоту и холод. Однако не успел Феликс снова огорчиться, как его обвили другие руки, легли на спину, заключили в крепкие объятия. Знакомый запах, знакомое тепло окутало его, и внутри все оборвалось. Не стоило поднимать взгляд, чтобы понять, кто это был, но Феликс до сих пор не верил. Он кое-как сморгнул слезы, чтобы увидеть перед собой лицо Хенджина. Тот улыбался слабой несмелой улыбкой, в глазах плескалась разбавленная грустью и тревогой нежность. Казалось бы, здесь сердцу стоило наконец успокоиться, стоило взять себя в руки, вспомнить, что на них смотрят тысячи человек, за ними наблюдает весь персонал, а менеджеры наверняка уже мысленно репетируют текст замечаний. Но отчего-то от происходящего Феликс только больше расклеился, и сдерживать себя стало абсолютно невозможно. Его крепче сжали в объятиях, заботливо погладили по волосам, и на какое-то время, пусть оно и будет совсем недолгим, он позволил себе опустить голову на плечо Хенджина и обнять его в ответ. Крепко-крепко. Выдохнуть. Чуть приподняв глаза, на большом экране Феликс со стороны увидел эти объятия. Глаза его хена были закрыты, брови нахмурены, и эта озабоченность на его лице была так далека от холодности и безразличия, что он пытался демонстрировать обычно. Но если Хенджин до сих пор что-то чувствует к Феликсу, неужели нельзя просто быть вместе? Почему все не может быть просто? Стоило об этом подумать, Хван открыл глаза, взгляд его сосредоточился на чем-то или на ком-то за кулисами и вмиг стал колким и немного раздраженным. Он приподнял голову, и Феликс, сразу вспомнив обо всех преградах между ними, уже готов был распрощаться с ощущением лечащего внутреннюю боль тепла, но Хенджин будто бы нарочно отвернулся от точки, куда смотрел только что, и лишь притянул младшего ближе к себе, устраивая голову у него на плече. — Прости меня, — прошептал он на ухо, нежно поглаживая Феликса по спине. По его голосу могло показаться, что он и сам сдерживает слезы, — пожалуйста, прости. Я же совершенно не стою того, чтобы ты плакал. Но все будет хорошо. Он чуть отстранился, взял лицо Феликса в свои руки и заглянул в глаза. — Скоро ты все забудешь и будешь счастлив, да? Пообещай, что будешь счастлив. Слова словно ножом резанули сердце Феликса, и новая порция слез, еще более горячих, более горьких, подступила к глазам. Губы задрожали, когда он отвечал: — Как я могу забыть?! Разве возможно взять и удалить из своей памяти самые важные, самые дорогие моменты? Разве можно было забыть то, что делало счастливее всего? Выкинуть из головы сотни воспоминаний, разделенные на двоих секреты, ночные разговоры, их первый несмелый поцелуй, эйфорию, связь, комфортные объятия и немного неловкие шаги на пути к изучению тел друг друга? Феликс уткнулся Хенджину в грудь, не в силах смотреть ему в глаза, зная, что не сможет пообещать то, что он просит. Понимая, что через секунду они разомкнут объятия, и это, возможно, последний шанс побыть так близко. Младший крепко стиснул ткань кофты хена, будто так и правда мог его удержать. По крайней мере, у него был этот момент. Сзади на его плечи опустились еще одни руки — это был Чан, за ним подошел и Чанбин, затем рядом оказались Минхо с Чонином, с другой стороны его обнял Джисон, и последним присоединился Сынмин. По крайней мере, у него были эти люди. Те, кто всегда протянут руку, когда ему грустно, те, кто даже не зная причины, сделают все, чтобы он снова улыбнулся.