сирены

Безлунная ночь. Тихий шорох ткани и сбивчивое, надрывистое дыхание, которое совсем не слышно из-за шума ревущих моторов проезжающих мимо величественного здания автомобилей и удаляющегося звука полицейских сирен за окном. Шторы плотно занавешены, не пропуская в небольшую комнату красно-синий свет от мигалок, который уже не столь заметен, как раньше, давая хоть несколько минут на отдых. Медленно всё вокруг затихает, оставляя вместо себя лишь белый шум в ушах, оставшийся от режущих слух звуков выстрелов и сирен, все еще доносившихся в перевозбужденном от пережитого адреналина разуме. Расслабленные пальцы, покрытые тонкой тканью перчаток, выпускают из ладони серебрянный клинок, на лезвии которого оставались следы свежей крови, все еще не успевшей высохнуть. Он с тихим звоном падает на пушистый ковер, покрывающий пол снятого номера в гостинице, пачкая его несколькими темными бродовыми пятнами, которые потом почти невозможно будет отмыть. Но ничего страшного, ведь уже через несколько десятков минут их тут уже не будет, да и в этой комнате, вроде, живут молодожёны, а не два опасных преступника, которые несколько минут назад жестоко убили последнего свидетеля. Так что, никому из них уже скоро не будет никакого дела до окровавленного пола и запаха смерти, витающего в стенах дорогого отеля. Все же, их не нашли, полицейские проехали мимо, продолжая поиск убийц, которые исчезли с банкета, как по щелчку пальцев. Все пошло по плану. Осталось лишь навсегда покинуть это место и радоваться тому, что они все еще живы, а отравленный клинок не вошел никому из них под ребра. Но об этом чуть позже, а пока они немного заняты, празднуя победу весьма своеобразным, но приятным способом, который мог прийти лишь в пьяную от красного вина и адреналина голову. — Тебе в следующий раз стоит быть аккуратнее, Коль. — С легким укором шепчет Фёдор, мягко проводя ладонями по оголенным бедрам возлюбленного, которые так прекрасно выглядели на фоне струящейся алой ткани шелкового платья. — Нас чуть не поймали из-за твоих выкрутасов. Да и вообще, нашел время, когда кокетничать! — Насмешливо говорит Достоевский, оставляя короткий укус на шее Шута, украшенной бархатной лентой черного чокера, которая прекрасно подчеркивала ее изящность и аристократическую бледность. Гоголь почти незаметно вздрагивает от ощущения чужих зубов, которые оставляют все новые и новые укусы, заставляя Колю ненавязчиво ерзать на коленях Фёдора, чтобы принять более удобное положение и показать все свои прелести, которые подчеркивало, идеально сидящее по фигуре платье. Он знает, что сейчас выглядит невероятно горячо в этой одежде, побуждая Фёдора, не смотря на опасность, нависшую над ними, лишь зацеловывать своего возлюбленного, с явной страстью сжимая его соблазнительные бедра и иногда оглаживая ладонями упругие ягодицы, которыми бесстыдно крутил Коля на банкете, абсолютно позабыв про важную миссию. И, стоит отметить, что еще лучше Николай выглядит сидящим на коленях Достоевского, мягко надавливающий на его острые позвонки, спрятанные под обтягивающей водолазкой. — А ты попробовал бы побегать на каблуках! У меня вообще-то ноги устали, а ты даже меня не пожалел! — Фёдор посмотрел на Колю, который хлопал подкрашенными ресничками и улыбался столь безумно, что даже по спине Беса прошел холодок, но он лишь оставил поцелуй в уголке пухлых губ, покрытых яркой алой помадой, тихо усмехаясь. Тело Гоголя было столько горячим, а в глазах плескался адреналин вперемешку с толикой сумасшествия, которое отражалось во всех его действиях, словах, взглядах. Коля — целиком сумасшествие. И это сейчас стало в разы заметнее, ведь, все же, не каждый день ему приходилось убегать от полиции, стуча высокими каблуками-шпильками по разбитой мостовой, а перед этим мастерски притворяться «женой» Фёдора, изящно качая бедрами, и зовя себя никак иначе, как «Николь». — Никто не просил тебя находить туфли с самыми высокими каблуками, в которых стриптиз впору танцевать. — С насмешкой сказал Фёдор, смотря на глубокий вырез на платье избранника, который красиво оголял острые ключицы, покрытые засосами, которые, как сказал Коля, помогали им выглядеть в глазах других настоящей семейной парой. Только вот, он лишь хотел очередную страстную ночь, в которой черноволосый никак не мог отказать ему, уже тогда представляя насколько Гоголь будет великолепно выглядеть в шелковом платье. Да, и как бы Достоевский сейчас не выглядел скептично, но, по правде говоря, длинные ноги Коли выглядили еще привлекательнее, когда он шествовал, чуть ли не модельной походкой по ресторану, красуясь своими соблазнительными бедрам, видными в разрезах блестящего платья. Из-за этого сейчас Фёдор и не может сдерживаться, да и адреналин гудит в голове, а мягкие бедра так правильно лежат в руках, что абсолютно нет желания противостоять своим желаниям. — Ну, как же я мог их не надеть, любовь моя? — Сквозь вздохи спрашивает Коля, чувствуя, как ловкие пальцы Достоевского проникают под шелковую подвязку, вытаскивая из-под нее еще один кинжал, который был спрятан на экстренный случай, если, вдруг, жертв станет больше. — Я же должен был притвориться твоей женой! А как рядом с тобой может быть не самая соблазнительная «Николь», от которой без ума все в зале? — Губы Фёдора оставляют очередной поцелуй на нежной коже шеи возлюбленного, заставляя его тихо хихакать и выгибаться, позволяя Бесу все больше и больше, подначивая его продолжать ласку. У них совсем мало времени. Буквально через несколько минут в отель прибудет полиция, но… Они успеют. Обязательно. — Ах, да, точно, ты же теперь Николь. Моя личная девушка с секретом. — Усмехается Достоевский, сжимая упругие бедра Коли, которые так приятно ощущались под пальцами. Они такие мягкие, бархатистые… Фёдор восхищается ими, буквально поедая аметистовыми, потемневшими от возбуждения глазами столь соблазнительную часть тела своего возлюбленного, которая будоражила его сознание при одном, даже самом коротком взгляде. Он так любит их сжимать, целовать, оставлять любовные метки на мягкой коже, которые даже сейчас багровеют на его бедрах, напоминая о страсти, захлестнувших их прошлой ночью. Ладони медленно поднимаются чуть выше, приподнимая тонкое платье, чтобы огладить выпирающие бедренные косточки и самый низ живота, чуть подрагивающий от каждого касания. — Оу, ты решил совсем вжиться в образ, дорогой? — Фёдор удивленно изогнул бровь, видя перед собой весьма интересную картину — на Гоголе красовалось женское белье, цвета, один в один, как платье. И, да, не было никаких сомнений, что это белье, изготовленное из мягкого алого кружева было женскими. И как Коля вообще додумался до такого? Еще и выходил столько времени… Но, кого это волновало, когда оно по истине прекрасно выглядело на блондине, сразу же раскрывая все его секреты, в виде уже твердой эрекции, пачкающей смазкой дорогое кружево. — И давно тебя так возбуждает убийство людей? Или это от того, что ты надел такие красивые вещи? Знаешь, они очень идут тебе, свет мой… — Тонкие изящные пальцы аккуратно проникают под край белья, проводя линию по всему шву, останавливаясь лишь, когда с губ Гоголя слетает тихий всхип от касания ладони между широко раздвинутых ног. — Актеру нужно целиком прочувствовать свою роль! А сыграл я просто замечательно, учитывая, какими глазами ты смотрел на меня все время… Да, и вообще, Феденька, ты теперь мой муж, и от этого ты не отвертишься. — Гоголь смеётся, чуть шире раздвигая ноги и наклоняясь ближе к возлюбленному, игриво кусая его за нижнюю губу, намекая на свою жажду поцелуя. Он обнимает Достоевского за шею, поглаживая кончиками пальцев открытые участки кожи, при этих словах прокручивая блестящее золотое колечко на безымянном пальце, свидетельствующее о помолвке с Фёдором. Ах, как бы он хотел, чтобы это было не только ради спектакля! Но пока Коля лишь довольствуется голодным взглядом, которым смотрит на него Бес, ласкающий его бедра. — Прямо так? У тебя получилось почти идеально, кроме того, что твое возбуждение сдает тебя с головой, муженек… — Достоевский, ласково проводит ладонью по его скуле, смахивая небольшую капельку чужой крови, выглядевшей слишком безумно на аккуратном бледном личике, покрывшимся нездоровым румянцем. Он не желает помнить про это убийство, и резко припадает к губам Гоголя, целуя смазанно, глубоко и развязно, чувствуя, как сбивчиво дышит его возлюбленный, стоит лишь немного коснуться эрогированного органа, на который давила кружевная ткань, взбудоражившая их двоих. Поцелуй стремительный, резкий, напоненный адреналином и стонами Коли, которого касаются в самых интимных местах, заставляя видеть лишь звезды в глазах, и слышать чужие вздохи, столь сладостно звущие в тишине комнате. Ладонь проникает сквозь белье, и оттягивает его ниже, оголяя возбужденную плоть, которую сразу же обхватывают пальцы, быстро проводя ими по всей длине, выбивая из избранника весь воздух, покидающий его легкие с громкими пошлыми звуками. Губы ловят высокие стоны Гоголя, целуя все глубже, и глубже, языком заявлекая его в безумный танец страсти, дурманящей не хуже самого лучшего вина, которое чувствуется на языке блондина. Коля чуть не кричит, ерзая на бедрах Достоевского, и громко стонет и всхлипывает в поцелуй, заставляя Фёдора самого дрожать, забывая и о преступлении и о нескольких трупах, которые они оставили в том ресторане. Сейчас не важно ничего, кроме млеюшего в его руках Гоголя. Тонкие пальцы вновь проводят по всей длине органа, и Коля чувствует что вот-вот получит разрядку, цепляясь ладонью за влажные волосы возлюбленного, прижимая его ближе к себе, чтобы еще углубить поцелуй. Вздохи, стоны, влажные звуки утопающих в нежности губ и подступающий у обоих оргазм, заставляющий задыхаться от удовольствия… И резко слух разрезают громкие сирены полицейских машин, раздающиеся прямо под окном, заставляющие их содрогнуться, с ужасом открыв глаза. Достоевский с явной неохотой разрывает поцелуй, понимая, что больше медлить нельзя, иначе это будет их последний поцелуй. Ему жаль перевозбужденного Гоголя, который стал судорожно поправлять свою одежду, понимая, что сейчас им придётся бежать, так и не достигнув пика наслаждения. — Свет мой, прости, но у нас до ужаса мало времени, и я был бы счастлив помочь тебе с твоей возникшей проблемой, но мы займемся этим чуть позже, обязательно. Только, не сломай каблуки, я все еще хочу увидеть тебя потом на них. — Говорит Достоевский, доставая пистолет, в котором все еще осталось несколько пуль. Они обязательно продолжат позже. А пока им нужно лишь вернуться живыми, несмотря на разбитые от выстрелов окна и множество полицейских в округе.