Семь шагов за горизонт

Неба синь да земли конура

Тебя магазин, да меня дыра

Пока не поздно — пошел с ума нахуй

Пока не поздно — из крысы прямо в ангелы

Егор Летов — Бери шинель (Like A Rolling Stone)

Всё повторялось. Всё, как в зацикленном процессе на производстве, болезненно, фантасмагорически повторялось. Робин опять не помнил, что произошло в промежутке между двумя событиями. Попытка разворошить память и достать оттуда истекающие сукровицей воспоминания отдавалась болезненной безысходностью. В один момент он лежал вместе с Малькольмом на полу, сжимая зубы в трескающейся гримасе, и расфокусированные глаза с трудом захватывали его окровавленный лик. Сейчас он стоял в подвале, наблюдая за хаотичными гусеничными движениями Эниолы. Как будто мониторил бакпосев. Нахуя и как он сюда добрался? Пугали ли Эниолу засохшие брызги крови на мятом деловом костюме и настолько же мятом лице? А стоило бы их пугаться, не подавлять гнилой страх, показывающий её истинные чувства к нему, а позволить разодрать плоть до кости и выйти наружу. У него так и не получилось стать Большим Братом, картонной имитацией Директора Юниона, заставляющего своих подчинённых по-настоящему любить его. Его вина. Его собственная. Наконец она подняла на него глаза — взгляд разбил что-то в мозгу, почти физически, голову разрезало болью битого стекла, захотелось блевануть на пол и расцарапать горло выходящими осколками. Андерсон опять не мог понять, насколько осмысленным он был на самом деле. — Ты любишь меня? — вопрос в лоб потрескавшимися губами с коркой из запекшейся крови. Такой же сухой, как и мумифицированные внутренности. Может, она задумалась. Могло ли такое понятие, как «мысли», существовать в чем-либо, связанном с его отравленной жизнью с привкусом ксанакса на языке? Вполне возможно, что это не он на самом деле стоит перед ней и наблюдает, ожидая, что она скажет, а кто-то другой. Или что-то другое, слепленное из остатков таблеток, сожженных документов и ржавого металла. — Да, конечно, — человек под ним попытался изобразить улыбку. Вышло рвано, как на детском рисунке. Пожелтевшие за столько времени под землёй зубы, посеревшая от недостатка солнечного света тёмная кожа — да ведь это же настоящий труп. Говорящий, двигающийся, но всё равно совсем недавно выкопанный из могилы. В попытке спасти зачатки нации, о которых он ничего не знал, Робин превратил их лидера, такого многообещающего, в ходящего мертвеца. Что может вырасти на поле под началом символа смерти? — За что ты меня любишь? За что меня любить? — эти вопросы, как мозг понял слегка запоздало, были простыми попытками уверить себя в том, что предыдущие размышления там, наверху, были по крайней мере частично ложными. Мария могла действительно его любить. Любовь с первого взгляда, конечно, встречается реже, чем необрезанный еврей, но она не невозможна. Так ведь? Так же? — Как же? — глаза Эниолы округлились, почти готовые выпасть на пол в попытке увидеть больше, чем позволяли ей звуконепроницаемые стены. Наверное, удивилась не только из-за сути вопроса — как это? Единственный объект, на который нужно было возлагать надежду, чтобы не сойти с ума, дал слабину? — но ещё и от того, что он в кои-то веки обратился к ней на «ты». Помнила, блять, что так же он обращался к Ребекке перед тем, как катализировать её метаморфозу в груду мяса. Аниме про махоу-шоджо для повзрослевших девочек. А значит, начинала бояться. Страх, наверное, лучше ненависти, но хуже любви. Пусть даже она не в себе. — Ну… Вы лидер! Никогда не оступаетесь, у вас столького получилось добиться, несмотря на то, что вы даже тут не родились… Это, наверное, сложно, хотя откуда мне знать… — опять перерыв, такой короткий, но в груди уже начали дрожать ростки смеха, — и вы такой красивый! В Андерсона как будто выстрелили из пулемета несколько раз подряд. Тело согнулось, истекая кровью истерического хохота. Ну конечно. Конечно. Как она могла заглянуть за оболочку, если он никогда ни одному человеку, кроме МакГи, не показывал, что там, под кожей? Если приподнять тонкий слой пинцетом, из расщелины полезут черви и потечёт гной с засохшим жировоском. Красивый. Он, сука, красивый. Наслоение тысяч лиц офисного планктона друг на друга — это, по её мнению, красиво. И всё. Маска премьера, у которого всё вышло, и занавеска лица, закрывающая окно в заполненную трупами квартиру — вот и залог любви. Неплохо ты обманула себя, Мария. Но ты же понимаешь, что это не может продолжаться вечно? — Это я их всех убил, — пробормотал он уже известную ей истину сквозь сжатые в улыбке зубы. — Уоттерсона, Ван Дер Берг, ту шлюху-детектива. И МакГи тоже. Хотя ты не знаешь, кто он, но он про тебя всё знал. И знаешь, чего я этим добился? — Чего? — Эниола наклонила голову, как школьница за партой. Прилежная ученица Джонатана Гэйла, украденная и оскверненная одним из незнакомцев, с которыми ей в детстве запрещали говорить родители. Хотя нет, не запрещали, наверное. Какие нахуй преступники на Марсе, где все либо учёные и инженеры, либо их потомки? Огромная деревня, бля. Вот она и облажалась и попала прямиком в его липкие от чужой крови руки. — Ничего! — из горла опять выпало окровавленное лезвие смеха. Потом ещё одно, и ещё, нож за ножом. Робин смеялся и смеялся и не мог остановиться, чуть ли не против своей воли смеялся до стреляющей боли в груди. — У меня нихуя не получилось! Опять! Я проебался, потому что я всегда проёбываюсь. У меня никогда ничего не получалось! Народ за меня проголосовал не потому, что я им нравился, а потому, что ненавидели других кандидатов! В гробу они видели зелёных и Лейбор! А теперь они сами в этом гробу! Из-за меня! Ты ничего не знаешь о том, что происходит снаружи, хочешь, расскажу? Там пиздец! Они протестуют против меня, против моих законов, но даже они знают больше правды про меня, чем ты. Мария просто смотрела на него — может, боялась перебить и остановить поток слов из желудка, или просто хотела, чтобы из него всё окончательно вышло, как при кровопускании. Но это не помогало. Ничто бы сейчас не помогло, кроме сбрасывания ядерных бомб на все страны мира. — Может, я могла бы помочь… — неуверенно протянула Мария, пропуская меж пальцев одну из десятков запылившихся косичек. Как же Робин надеялся, что её дубовая уверенность в его величии дала трещину теперь, когда он убедился в истинной натуре её привязанности. Деревенщина. Подумать только. Президент первой космической колонии — обыкновенная деревенщина! Эти пальцы предназначены не для записывания текста речи, а для дойки коровы, как и у всех мэттонстонцев. Эпоха использования знаний для построения нового общества давно закончилась. Люди, строившие корабли для освоения американского континента — совсем не те, кто выращивал европейские злаки на чужой земле и умирал от тифа. Или не от тифа. Похуй. Он — не трактор и не посев, человека хуй починишь, особенно, если он сломан с рождения. Безногим и безруким можно сделать протезы, но каким протезом заменить душу? — Знаешь, для чего ты здесь, Мария? — наконец выдавил из себя Андерсон. «Какой милашка, я точно смогу его изменить, Я ведь такая особенная!». Так думали тысячи женщин на протяжении истории. В основном по отношению к серийным убийцам, реже — к диктаторам. Сотни желали стать Евой Браун, отдельные идиотки даже бросались под Мерседес Гитлера, надеясь, что он обратит на них внимание, таких незаурядных и возвышенных. Что они думали после того, как по приказу Адольфа его жена глотнула цианид, а её тело поглотил огонь? — Об этом лучше спросить священника… — робко пробормотала она, прикусывая губу. — На Мэттонстоне, конечно, нету священников… Но многие люди религиозные всё равно, и мои родители тоже, они христиане. В двадцатые годы в Нигерии христиан репрессировали, убивали, но мои прадеды выжили, а если они выжили, то были зачем-то нужны, значит, и я зачем-то нужна… — Да я не про это, — выдохнул Робин, хотя в словах Эниолы был определенный смысл. Пусть он и не верил в бога или богов — может, потому что сам подсознательно хотел стать одним из них? Для того, чтобы превратить США в Юнион, тоже сдохло немало людей, но не его предки. И спустя несколько циклов, оборотов шестерёнок размножения, в мире появился он. С целью, наверное, определенно с какой-то целью появился, и её достижение он окончательно и бесповоротно просрал. — Я про другое, — с трудом получилось продолжить разрубленного червя предложения, хотя хотелось просто нажраться снотворного и лечь спать, чтобы заглушить мысли и напоминающие о прошлом сны. — Здесь — это я имею в виду в этом подвале. Не знаешь? Я тебе отвечу. Я хотел тебя временно отстранить от дел, чтобы пустить Мэттонстон по такому курсу, по какому захочу. Гэйл тебе всякую хуйню рассказывает о том, как правильно управлять государством, и я решил тебе самостоятельно подкинуть пару идей. Подкинул, вроде. Ты сколько тут сидишь? — Не знаю, — искренне ответила Мария. — И я не знаю, — провёл рукой по лбу, чувствуя под пальцами бугры прыщей, которых совсем недавно там не было. Организм распадался на глазах. — Но мне кажется, что определенное количество времени прошло уже. Так что выходи. — Куда выходить? — осмысленное выражение лица от недоумения превратилось в коровью морду, морду жертвы. Кто тогда он? Хищник? — Как куда, бля? Наружу, куда ещё, — показательно небрежно сплюнул Андерсон. Он не просто позволял жертве сбежать, а принимал в её уходе прямое участие. Отвратительно. Робин из прошлого, тот Робин, который сквозь кровавый пот взобрался на кресло премьер-министра и оттуда щерил зубы на весь мир, посмеялся бы над ним и над его слабостью. Значит, он всё-таки изменился, но это изменение было просто прогрессом в разложении трупа. Теперь у него было два выхода. Первый: засохнуть и стать мумией, как фараоны в усыпальницах, и навсегда быть сокрытым от чужих глаз, закрываясь пирамидой образа, который он демонстрирует народу. Второй: разбухнуть и почернеть от трупных газов, а затем позволить вздутому животу лопнуть, чтобы своим гноем забрызгать все уголки вселенной. — Но я — всё равно не до конца согласна с — вашей политикой… Простите, — её реакция была почти милой, но умение здраво оценивать такие вещи давно атрофировалось, как и эмоциональная реакция к ним. Внутри внезапно вскипела и улеглась ярость. Даже ебанная глава сельсовета, которую он кормил таким количеством ксанакса, от которого могла сдохнуть небольшая собака, не смогла проникнуться его идеями. Сука, сука, сука. Как ни странно, это даже не особо его расстроило. Просто ещё один кирпич в Вавилонской башне, не особо влияющий на конечный исход строительства. Всё равно в конце люди заговорят на разных языках — коренные жители и мигранты — а с трудом созданная им структура обрушится и погребёт под собой весь мир. — Да и хуй с ним, — вздохнул Андерсон. Пускай рушится. У него в голове уже зарождался план. — Выйди на улицу, спроси кого-нибудь, как добраться до того клоповника, где сейчас сидит твой ненаглядный Гэйл, или сходи попей бурбона, у вас на Марсе такой хуйни, наверное, нет. Только попрошу тебя об одном. — О чём? — тело из последних сил начало подниматься, как будто не верило, что вот она, свобода. — Не рассказывать, что вы меня тут держали? — Рассказывай, не рассказывай, мне всё равно, — губы опять тронула противоестественная улыбка, — но просьба у меня другая. На Тайм-Сквер… При чём тут Тайм-Сквер? На Трафальгарской площади, блядь, конечно, это же не Нью-Йорк, что я, блядь, делаю? Значит, на Трафальгаре и на других площадях есть большие экраны, по которым транслируют определенные каналы. Попроси всех, кого увидишь, чем больше, тем лучше, чтобы пришли туда или просто включили Би-Би-Си или ещё какой-то госканал. Часа в три, наверное. Или в два. Я дам интервью, это будет очень нужное интервью. Не забудь. — Какое интервью? — недоуменно свела брови Мария. В её гудящей от усталости, недостатка питательных веществ и ксанакса голове это никак не могло быть связано со всем, что только что произошло. В огороде бузина, а в Киеве дядька. А на национальном канале интервью. Неужели такое не происходит почти каждый день? Хотя бы раз в неделю его лицо появлялось в новостях и непрестанно, ломаясь, о чём-то вещало отдельно от взрывающегося от ненависти ко всему сущему мозга. — Очень важное. Очень, очень важное, — нервно содрогнулся от подавленной волны смеха Андерсон. — Ты даже представить себе не можешь, насколько важное. Их подъём вверх по ступеням напоминал похоронную процессию. Кажущееся серым от пыли и грязи похоронное платье Марии, его собственный костюм, как тот, в котором хоронят сохранившихся в сносном состоянии покойников. Гроба видно не было, но он был. Внутри лежали изуродованные останки его надежд на светлое будущее, проб, ошибок и того человека, которым он когда-то был. Настолько искореженный труп, естественно, можно было хоронить только в закрытом гробу. Иначе присутствующие на процессии — главным образом он сам — потеряли бы сознание, и потом пришлось бы хоронить уже их самих. С незримым, но вполне реальным грузом на плечах Андерсон дотащил собственное тело до входной двери и пошарил ладонью по карманам. Вытащил ключ, как акушерка ребёнка из пизды матери, и вставил в замок. Раз. Два. Три. Механизм внутри щёлкнул, и дверь просто открылась, показывая Эниоле то, чего она так давно не видела — необрезанный хуй внешнего мира. Как же быстро и легко произошло это действие. Андерсону было слишком тяжело осознать его простоту. В груди начало подниматься волнение, но первый этап плана был выполнен — своеобразная мотивация двигаться дальше. Если он не добьется всего сам, ему в этом помогут свидетельства Эниолы, а вот этого ему точно не нужно. Лучше разделаться со всем самостоятельно, а потом выдохнуть с облегчением. Только бы блядское волнение опять не подвело — но для этого существовал его единственный друг по имени Ксанакс. — Я тебя не держу. Никакого подвоха, — стараясь не выдавать, как дрожит его голос, улыбнулся Робин. Слегка трясущаяся ладонь легла на плечо Марии — так долго не ощущавшая человеческого тепла плоть рефлекторно вздрогнула — и сжала кожу под платьем. — Просто выходишь и идёшь, куда хочешь. Всё, давай, арриведерчи, си ю лейтер, аллигейтер. Взволнованно улыбнувшись ему в последний раз, Мария высвободилась из-под его пальцев и, не оборачиваясь, начала удаляться — очень правильно, стоило заметить. В противном случае было бы слишком сложно передумать и ей, и ему. Об этом даже в Библии упоминалось. Солнечный свет слишком явственно дал понять, насколько Андерсон и Эниола отличались от обычных граждан. Все в грязи, крови и напоминающие воскресшие трупы. Но Марии снаружи будут радоваться, как воскресшему Иисусу, а от него самого шарахаться, как от упыря. Скрепя сердце, Робин крепко схватил дверную ручку, как хуй при дрочке, и закрыл портал в нормальное измерение. Вот и всё. Занавес упал, и спектакль окончился. Следующей целью — любой занятой человек скажет, что общая цель должна состоять из нескольких целей поменьше, идущих одна за другой — была его собственная комната. Сначала нужно было переодеться в чистую одежду, и, возможно, помыться. Взять тайный предмет, который ему нужен будет для проведения последнего этапа плана, и отправиться в Парламент. Перед всем этим стоило поесть, чтобы дать организму достаточное количество энергии. Даже приговорённым к смертной казни преступникам даётся право на последний приём пищи. Интересно было заметить, что к концу века даже в авторитарных — исламистских, например — государствах после продолжительного давления со стороны международных организаций отменили высшую меру наказания. Либо просто перестали практиковать, хотя закон в целом мало изменился — именно это произошло в большинстве случаев. После свержения коммунизма в Китае в результате захвата власти тайваньскими умельцами это произошло само собой. На всей планете оставалась только одна страна, где преступников могли расстрелять, посадить на электрический стул или вколоть смертельный препарат. Этакое лекарство от болезни под названием жизнь. Этой страной был Юнион.

* * *

Ноги двигались одна за другой, мерно, как по приказу метронома. Передвигать их было трудной задачей, но это нужно было делать. Просто двигаться, шаг за шагом, в неизвестность. Лишь потеряв все, можно обрести свободу. Лишь потеряв Андерсона, Мария смогла выйти из ячейки под метрами земли и наконец начать свободно двигаться. Вся местность вокруг была слишком незнакомой — после продолжительного маринования в четырёх стенах путь от отеля к дому Андерсона напрочь забылся. Она понятия не имела, который час и как это хотя бы приблизительно определить по положению солнца на небе. На улицах не было видно людей. Все на работе или ещё спят? Или уже спят? Впрочем, если Робин говорил о том, что планирует дать интервью — что бы это ни подразумевало — в три часа, то, скорее всего, имел в виду три часа дня. Значит, сейчас либо день, либо утро. Нужно было постоянно отвлекать себя размышлениями, чтобы не сойти с ума. Этот способ работал и в заточении. После нескольких поворотов на обочине показались ведущие вверх ступени и знак рядом с ними. Если знания о земной жизни её не подвели, это должна быть автобусная остановка. Если сесть на автобус, куда приведёт маршрут? Имеет ли это значение? Главное, чтобы там была полиция. Стучать в чужие двери и просить о помощи Эниола опасалась — хоть сведения о возможном поведении и были ограничены, жители Земли, скорее всего, не проявили бы дружелюбие. Можно было полагаться только на стражей порядка. Ступени она, наверное, в таком состоянии не смогла бы осилить, но эскалатор — вполне. Следующие полчаса казались адом. Главной причиной были остальные пассажиры — обычные земляне британского штамма, направляющиеся в никуда из ниоткуда. Тогда, у Робина дома, единственным доступным ей вниманием было, естественно, внимание с его стороны. Она упивалась каждой каплей его взгляда, давилась отдельными словами, как пёс бедренными костями и прокручивала в голове один и тот же момент сотни раз после того, как дверь закрывалась. Сейчас всё изменилось — не могло не измениться. Открывшись ей, мир ещё и открыл свои раны, перегной из которых лип к каждому сантиметру её тела. Её видели, и на неё смотрели. Наблюдали. Смешно отводили взгляд, как будто даже от зрительного контакта можно было заразиться неизвестной им болезнью. О чём они думали, что они вообще могли подумать? Посчитать её бездомной, сумасшедшей, и тем, и другим сразу? Ноги еле удерживали тело, но Эниола просто не могла позволить себе сесть. Просто почти беспомощно наблюдала, как внизу проносятся шпили зданий, кровеносные улицы и почти незаметные точки людей. Почти как вид на микросхему сверху. От понимания, какое вертикальное расстояние отделяло её от земли, на которую нужно было потом вступить и куда-то продвинуться, начинало тошнить. Или это от голода? Запоздалый эффект ужаса, вызванного открытыми пространствами, наконец нагнал жертву и вгрызся в горло кривыми зубами. На Марсе за ограждённую куполом сеть проходов на бескрайние красные равнины могли выйти только отдельные исследователи. Ещё и все эти люди. Как вообще могло находиться столько людей за раз в одном месте, что могло заставить их так напряжённо рассматривать неизвестное? Они могли даже её бояться. Единственный вопрос, самый главный — что делать? Мир со всех сторон — внизу, оголяющийся через иллюминаторы окон, по сторонам — закручивался в спираль, как при жа́ре. Казалось, в любой момент сознание опять даст сбой, и нежданно втиснутая прямо в готовые руки свобода упадёт прямо на пружинящий пол автобуса и распадётся на отдельные атомы. Мария не заметила, сколько остановок она уже проехала (на самом деле пролетела, но использование более привычных слов помогало создать иллюзию того, что всё так же, как и было всегда) и как называлась та, к которой сейчас направлялся стальной червь. Тем не менее, на одну деталь получилось обратить внимание. Вид внизу начал меняться. Эниола старалась не смотреть на других людей, чтобы избежать острых скальпелей их глаз, поэтому единственным каналом, в который можно было направить взгляд, оставались окна. Люди были повсюду — это сбивало с толку — но даже непривычная к такому количеству человеческой биомассы мэттонстонка смогла определить разницу между большим и очень большим их скоплением. То, над чем сейчас много двигался транспорт, можно было охарактеризовать именно как очень большое скопление. От этого сердце сводило тёплыми спазмами. Если есть большая толпа, значит, есть и шанс, что к ней устремятся полицейские — для сохранения спокойствия, например. Именно это ей и было нужно. Кто-то другой уже нажал на кнопку остановки — над дверью загорелось по-марсиански красное табло «STOP». Присмотрелась поближе, пока несколько тонн металла замедлялись и приближались к остановке. Люди кучковались на какой-то площади. Может, это была Трафальгар-сквер, а может, и нет. Мария не знала, в каком направлении двигалась, а если бы и знала, всё равно не смогла бы с точностью сказать, куда добралась. Но это не имело значения. Что-то близилось к своему завершению, пусть она и не была уверена, что именно. Наконец автобус остановился напротив платформы, и двери вместе с ограждениями синхронно разъехались, предоставляя людям путь. Внутри клубился плотный дым страха, но Эниола всё равно переступила через себя и через небольшую прогалину между платформой и полом и вышла наружу. Непослушные ноги путались, как верёвки, цеплялись друг за друга. Тем не менее, нужно было идти вниз. Она даже не стала искать лифт или становиться на эскалатор — нарастающее возбуждение дало телу толчок, и оно шаг за шагом спустилось по обыкновенным ступенькам само. Автобус уже ушёл, но Марии казалось, что она всё ещё летит, едва касаясь ногами асфальта и бетона. Даже люди отъехали на второй план, как декорации в кукольном театре, и дорога красным ковром простиралась под туфлями с обломанными каблуками. Шаг за шагом, метр за метром Эниола приблизилась к толпе, как пантера к стаду травоядных. Первым, что бросалось в глаза, были пластиковые прямоугольники с надписями, которые некоторые — которых было большинство — держали над головами, надеясь, скорее всего, что их увидит как можно больше других единиц толпы. Попыталась прочитать кислотно-яркие предложения, хотя на расстоянии усталые глаза не очень хорошо справлялись со своей задачей. «ДОЛОЙ ФАШИСТСКИЙ СТРОЙ!». «ПРАВА МОДИФИЦИРОВАННЫХ = ПРАВА ЧЕЛОВЕКА». «БРИТАНИИ — БРИТАНСКИЙ ПРЕМЬЕР!». От последнего прочитанного слогана болезненно кольнуло в груди. Все они, все и каждый, собрались здесь, чтобы выразить свою пылающую ненависть к Робину. Но почему? Они же не знали об убийствах, а если и знали, у них не было никаких доказательств, что именно он их совершил. Ещё один вариант: он каким-то образом негативно влиял на их жизнь. Мария опять окинула их взглядом, сравнивая протестующих друг с другом и — подсознательно — с собой. Они (по крайней мере большинство) не выглядели ни измождёнными от голода и жажды, ни разбитыми болезнью. На многих была надета довольно дорого выглядящая одежда и украшения из, скорее всего, драгоценных металлов. Чем же они были недовольны? Хотя откуда человеку с другой планеты знать земные нравы и порядки? Взгляд на сфокусировался, и толпа опять смешалась в однородную массу, как ингредиенты в супе. Непостижимость ситуации подавляла, закладывала конечности в кандалы, но в ней была небольшое позитивное вкрапление. Где протесты, там точно есть полиция: это было твёрдо известно. Вопрос был только в том, будет она защищать людей внутри или снаружи Парламента. Но Мария могла считаться и тем, и другим. С опаской, осторожно переставляя ноги, как будто шла по подвесному мосту, Эниола подошла поближе. Потом ещё ближе. До этого адреналин отодвигал вдаль отдельные не особо важные частицы реальности, но сейчас уши в полной мере осознали, как же вокруг было громко. Все они что-то выкрикивали, стучали ногами, как заводные солдаты, и над этими сатурналиями зычно звучали раскаты голоса из мегафона. Насколько она поняла через несколько циклов повторений, кто-то выкрикивал фразы, которые яро повторяли товарищи с плакатами. Из-за количества голосов, монотонно повторяющих заранее заданные предложения, изначальный смысл ускользал и размывался, как нефтяные пятна на воде. Но полицейских нигде не было видно. В голову закралась странная, нелогичная идея, порождённая измождённым подсознанием: что, если присоединиться к ним? Тогда на неё наконец обратят нужное для получения помощи внимание, и можно будет наконец выдохнуть спокойно. Глупо? Из ряда вон выходяще? Ну и пусть. Как будто бы есть что терять. Всяко лучше, чем стоять молча и наблюдать. Этим она уже по горло пресытилась в подвале дома номер четырнадцать на Уайт-Стрит. — Не потерпим разрушения демократии! — вскричал человек, которого Мария так и не смогла увидеть за спинами десятков неровных рядов протестующих. — Не потерпим разрушения демократии! — вторили ему сотни голосов: мужских, женских, высоких, низких, хриплых и писклявых. Как у них не лопнули головы от такого шума? А ведь вокруг, в близлежащих зданиях, были совершенно не связанные с протестом люди, которые, несомненно, слышали все возгласы противников партии Андерсона. О чём они думали, слыша, как вместо демократии рушатся чужие барабанные перепонки? Конечно, изменения — это чаще всего хорошо, но что случилось со спокойным обсуждением проблем? С другой стороны, она буквально не с этой планеты. Откуда ей знать. — Не потерпим разрушения демократии! — собственный голос, выдавливающий в тесто слов последние силы, казался чужим. Эниола не ожидала, что после часового сдерживания он станет таким сухим и глухим. Стоящие рядом, наверное, тоже посчитали его не вписывающимся в общую картину. Кто-то отошёл назад, кто-то в сторону. Отвращение? Но разве не они только что вещали о равных правах? Мария часто-часто заморгала, стараясь размыть мир перед глазами пятнами бензина, и вскрикнула опять. И опять. Теперь уже другие слова с общим смыслом, заключающимся в том, что мигрант не имеет права депортировать таких же мигрантов, как он. Другие участники — как странно было думать, что теперь она тоже участница — продолжали отходить. Вначале Эниола была уверена, что они не хотят к ней приближаться, бросаются в стороны, как от прокаженной. Но вот шли секунды, за ними люди, и до неё наконец дошло, что они намеренно пропускали её вперёд. Она оставляла в человеческой смеси следы, как на снегу или на песке от тяжёлых уверенных ног, и направлялась в сторону чего-то. — Андерсон, верни нам нашу свободу! — раздался полуживотный крик уже ближе. Голова шла кругом, будто отделилась от тела и вращалась сама по себе, как у японского чудовища нукекуби. Они ведь на свободе, а не в тюрьме или на виселице. Зачем просить о том, что у них уже есть? С другой стороны, у неё самой до недавнего времени не было свободы именно из-за Робина. Имел ли автор слогана в виду ситуации, похожие на её положение? — Андерсон, верни нам нашу свободу! — слова вырвались из глубин желудка и мозга, те самые слова, которые Мария хотела выкрикнуть Робину в лицо, когда тело знобило от ксанакса и первоначальной панической привязанности не хватало, чтобы остаться в трезвом уме. Как же хорошо, что наконец появилась возможность сказать их, пусть и не в то время и совершенно в другом месте. Вот она и добралась. Эниола стояла на краю человеческой скалы, смотря в свободную от протестующих пропасть из асфальта и мрамора. Именно там и стоял он. Тот самый человек, который скармливал голодным людским умам речи через раструб мегафона. Она стояла и смотрела ему в глаза, чувствуя, как внутри всё холодеет; нет, это было невозможно, нет, нет! Он ни разу не видел Марию, а в противном случае не узнал бы её в таком виде и состоянии — сейчас бы родная мать вряд ли способна была это сделать. Но ей было хорошо знакомо его лицо. Помимо Андерсона, на фотографиях, записях выступлений и агитационных плакатах появлялись и другие важные члены его партии. И вот теперь она стояла лицом к лицу с одним из них. — Кальвин Уайт… — на выдохе, впервые за митинг стараясь, чтобы сказанное ей никем не было услышано и замечено, воздушно шепнула Эниола. После посвящённого изучению материалов, связанных с британской политикой, времени, ей стало известно ещё в Мэттонстоне, что Уайт был довольно предан Робину и его делу. Но ещё до того, как вступить на борт межпланетного корабля, Мария узнала, что его настроения были довольно нетипичными для члена ныне правящей партии. Остальные фрагменты пазла складывались в цельную картину. Случилось что-то, что пошатнуло его уверенность в том, что на Андерсона можно полагаться и следовать за ним. Это запустило цепную реакцию и в итоге привело его на эту площадь, где он мог напрямую взаимодействовать с людьми вместо того, чтобы с заткнутыми ушами подписывать документы в четырёх стенах. Это объясняло обречённость Робина. Но он мог быть спокоен хотя бы по одной причине. Митинг проводился на площади, пусть, может, и не на Трафальгарской, а стена одного из прилегающих к ней зданий была превращена в большой экран. Значит, даже без её вмешательства его желание было исполнено. — Посмотрите на эту женщину! — слова Кальвина жгли калёным железом. Сотни взглядов, тысячи глаз меньше чем за секунду ослепили Эниолу. — Она с трудом держится на ногах, но всё равно пришла сюда! Скажите мне, когда вы в последний раз ели? — обратился он к ней напрямую. Если бы у неё было больше сил, точно вздрогнула бы. — Я… Не помню… — неожиданно неуверенно, как для главы государства, протянула Мария. Это была чистая правда. Длительное нахождение в подвале без окон и дверей в хаотичных эпилептических интервалах тьмы и электрического света сбило возможность приблизительно определить, сколько времени прошло с того или иного момента. То, что давал ей Робин вместе с едой и водой — один раз ей удалось прочитать на таблетках надпись «XANAX» — тоже поспособствовало. — Почему же? И почему вы тогда пришли сюда, а не в другое место? — Уайт обрызгивал толпу всплесками своих окриков, как святой водой. Было ли что-то в этом роде частью его плана, или он чересчур уверенно импровизировал? — Я твёрдо знаю… Это из-за Андерсона! — с большей уверенностью отчеканила Эниола. Толпа разразилась криками, как грозовое облако молниями. — Вот наглядный пример того, что режим Андерсона делает с обычными людьми! Именно за таких людей мы и сражаемся, именно для них взываем к справедливости! Эта женщина могла пойти в продовольственный банк, но она сейчас здесь, с нами. Даже тем, чья жизнь висит на волоске, справедливость важнее всего остального. Скажите, как вас зовут? — неожиданно обратился Кальвин к сдавленной тисками волнения от кажущейся неправильности происходящего Марии. Она чувствовала себя подопытным кроликом, которого колят вилами вместо препаратов. — Мар…гарет, — сдавленным голосом отозвалась Эниола, внутренне увядая от стыда из-за того, что пришлось так позорно соврать. Ещё и без уважительной причины. Неужели в Великобритании мало чёрных женщин по имени Мария? С другой стороны, бережёного Бог бережёт. Сейчас это может показаться бессмысленным, но в будущем она ещё поблагодарит себя за то, что обезопасила себя подобным образом. — Давайте сделаем это ради Маргарет! — в несколько раз громче, чем за всё время до этого, разразился словесным порохом Кальвин. Совсем рядом люди повторяли ложное имя раз за разом, поэтому глаза сами собой нашли другой объект для фокуса. Нужно было успокоиться, чтобы иметь силы двигаться дальше (дальше — это куда? Не имеет значения, главное — не остаться на одном месте навечно). Куда смотреть? Мозгу ответ казался очевидным — на самый заметный объект в поле зрения. Экран, по которому транслировали не особо связанные между собой фрагменты новостей. Даже если в теле оставались бы силы вникать в смысл кадров и подписей к ним, которые сменяли друг друга на скатерти пикселей, Эниола бы не стала этого делать. В этом не было никакого смысла. — Маргарет! Маргарет! — разрозненно выскакивали из словесной земли ростки слов то одного, то другого протестующего. Вдалеке телеведущий монотонно рассказывал об участившихся случаях вооружённых ограблений жилых домов в богатых кварталах. Его рот распахнулся и остался висеть открытым. Спустя секунду стало ясно, что дело не в чрезмерном удивлении — кадр застыл, как облитый жидким металлом муравей. Ещё через мгновение он вместе со всей новостной студией исчез с экрана. Всё пространство заняла древняя чернота, по её нижнему краю кровавой струёй зазмеилась красная лента с белой надписью «ЭКСТРЕННОЕ ВКЛЮЧЕНИЕ». Сердце забилось, как бешеный зверь в клетке. Вот-вот должно было что-то произойти. А потом на экране появился он. — Смотрите! — из последних сил, не страшась потери сознания, извергла поток звука из груди Мария. Подняла руку и указала выпрямленным пальцем на появившееся на экране лицо премьер-министра Соединённого Королевства Великобритании Робина Андерсона. Мышцы напряглись и застыли древесными волокнами. Лицо за лицом обернулось в сторону, куда направляла ветку руки та, кого они звали Маргарет. Даже Уайт прекратил орать в мегафон, как птица хагедаш, и посмотрел на своего когда-то уважаемого лидера. Волна крика толкалась из стороны в сторону, но с каждым колебанием шла на спад, пока не укоренилась почти идеальная тишина. Все ждали начала двухминутки ненависти. Андерсон растянул губы в том, что даже с натяжкой нельзя было назвать улыбкой, обнажив неровные ряды могильных камней зубов. И, наклонившись слишком близко для политика к камере — так, что это казалось по-противоественному неприличным — заговорил.

* * *

Всё то время, которое прошло между выходом из дома и вдавливания тела в податливое кресло в Парламенте, тело заполняло щекотное зерно возбуждения. В желудке растворялся куб субстрата, сладкий напиток и остатки Алисии, но Робину казалось, что там шевелятся звёзды. Они кололи мягкую слизистую стенки своими острыми холодными лучами и качали шипы света по венам прямо в сердце. До того, как покинул конуру, которая когда-то называлась домом, в последний раз вошёл в государственные аккаунты на разных платформах. На каждом из них попытался составить краткую формальную просьбу: просто включить ёбанный телевизор и ждать экстренного включения. Пусть гражданские давятся тем же густым волнением, что и их премьер. В автомобиле он в попытках успокоиться полной грудью выкрикивал слова бессмысленных песен, которые пережёвывало и сплёвывало радио. Дома и улицы под ногами запутывали его в бесконечной урбанистической паутине. Тем не менее, не было времени разбираться в чувствах. Это была просто очередная задача, как все эти переговоры о поставках и законах, и её тоже нужно было завершить. Так будет лучше для всех. Абсолютно всех. Но почему тогда огонь в животе не затухал, а разгорался ещё сильнее? Желание это сделать, естественно, тоже присутствовало и нетерпеливо толкало в спину, хотелось всё закончить как можно быстрее, но Андерсон знал, что чёткий план жизненно необходим. Те, у кого нет плана, обычно в этом деле не преуспевают, а шанс на вторую попытку выпадает редко. Поэтому нужно было быть готовым и тщательно продумать каждый шаг, чтобы не вышло осечки. Коридоры путались, переплетались, как змеи в брачный сезон, не давали ему пройти. Не хотели, чтобы прошел? Коробка из-под обуви, которую в автомобиле он держал на коленях и крепко прижимал к себе, а сейчас удерживал под мышкой, стараясь не дрожать, тянула руку вниз. Конечно, в коробке была не обувь. Но это, как и истинная натура того, что тряслось внутри с каждым шагом, никому знать было не обязательно. Дверь. Наконец, блядь, дверь. Обзор застилало что-то вроде мыльной пены, хотя Андерсон не сомневался, что её видит только он. Естественно, несомненно, он наглотался ксанакса перед самым важным делом в своей жизни. А ведь когда-то таким делом он считал свои антигосударственные акции в Юнионе. Каким же он был дегенератом. Но, к счастью, МакГи оказался не до конца прав. Несмотря на то, что изменения были не особо значительными, он всё равно изменился. Пальцы несколько раз соскальзывали с дверной ручки, пока он пытался захватить её внезапно ставшей чужой рукой. Всё тело как будто больше не принадлежало ему, и дело было не только в ксанаксе. В кабинете ничего не изменилось, даже пыль не осела на вздутой китовой туше стола, но при его виде внутри вскипали отличные от прошлых чувства. Раньше кресло, стены, герб над столом отражались на глазном дне в красных оттенках ярости. Сейчас из них высосали даже этот основной цвет, и они казались блеклыми, высохшими. Трупами. Андерсон вступил в трупное царство и сам готовился сесть на пустующий трон. Ржавая корона бы тяготила голову и кровь от неё заливала бы глаза вечность и даже больше, но это место не должен был занимать никто, кроме него самого. Он должен был это сделать. Если бы вместо него это сделал кто-то другой, изначальный результат остался бы тем же, но всё, что последовало бы после, наслаиваясь само на себя горной породой, отличалось бы настолько, что никакие торопливые изменения бы не вернули события в первоначальное русло. Андерсон просто слишком много проебал. Разрушал, не строя взамен ничего нового, долговечного, разумного, просто потому, что не мог. Есть люди, с рождения неспособные слышать, видеть или разговаривать. Он был похож на них — не мог принимать правильные решения, и ни одна из тысяч книг, прочитанных им за всё время существования на земле, не смогла бы излечить этот его недуг. Малькольм бы назвал это побегом от ответственности, но для Робина решение, которое он уже мысленно принял, было самым доступным способом всё исправить. Наконец уставшие за долгую жизнь зажатые мышцы опустились на обтянутое имитацией кожи сидение. Интересно, если бы он содрал с кого-то из убитых кожу и натянул на поролон вместо обивки, насколько большой была бы разница в ощущениях? Это уже неважно, это совсем неважно, как и скребущаяся об стенки горла тошнота. Что внутри, вместе с заполненными говном кишками и блевотиной желудком, что снаружи с бездонно нелогичными действиями Робин был одинаково отвратителен. Внутри не было никаких журналистов, но камера планшета, на котором он листал километры документов и выводил черви подписей, отлично подошла бы для прямой трансляции. Образование инженера позволило бы связаться с национальными каналами и подключиться к ним — зачем им отказывать премьеру? Под каким предлогом? На него будут направлены миллионы глаз, но на самом деле он будет совершенно один. Так было всегда. Так всегда будет. Изо рта сами вырывались дикие лошади беспричинных песен, пока руки копались в настройках и уходили в них по локоть. Андерсон выкрикивал слова старой песни про милый дом под названием Алабама, где небо такое синее — это пел ещё его дед, пока его не отправили на переработку — и искренне надеялся, что их услышит весь Парламент. Работа шла гладко, как будто он не только протирал штаны в университете несколько лет, а и родился только для этого. Юный Андерсон, давящий игрушечными танками взводы безоружных игрушечных солдат и ковбоев, ни разу не сомневался, что в штате всё действительно так, как описывали рифмованные строки. Сколько ему было тогда? Пять? Предполагал ли он, что всё сложится именно так? Он ведь так и не побывал в Алабаме. Но это не имело значения. Однозначно человек по имени Робин Андерсон, предавший родину во имя провалившейся операции и собственной жизни, был бы там лишним. Наконец — сколько времени прошло? Пальцы работали независимо от остального тела, и оно растворилось во времени на неопределенный срок — он был готов. Почти. Коробка стояла на столе, как игрушечный гроб, и выжидала. Несмотря на отсутствие глаз, Андерсону казалось, что она наблюдает за ним. Рукотворный хищник, готовый затащить его в картонную пасть полностью. Слишком маленький размер не стал бы препятствием на пути её бездонного голода. Вот когда он откроет её и выпустит то, что спит внутри и дожидается своей минуты славы, тогда и закончится эта история длиной в десятилетия. Глупую улыбку так и не получилось стереть с лица, когда он наклонился поближе к электронному глазу, как будто пытался через него рассмотреть всех граждан, наблюдавших за каждым его движением. Смотрите, товарищи, ведь его лицо — всего лишь зеркало, в котором каждый из вас сможет разглядеть самого себя. Вам может не понравиться то, что вы там увидите, но Робин мысленно просит вас: продолжайте смотреть, пожалуйста. — Здравствуйте, граждане Соединённого Королевства Великобритании, — тяжело дыша, как загнанный медведь, положил первый словесный камень Андерсон. Это оказалось сложнее, чем он думал, даже с учётом того, что вживую на него никто не смотрел. Но нельзя было кончать, даже как следует не начав. — Я хочу начать не с того, что вы все так хотите услышать, а с того, как я вас всех, блядь, ненавижу, — очки запотели, каждое слово было большим усилием, чем поднятие на Эверест. — Вы, ублюдки, вместо того, чтобы вписываться в планы, которые я для вас построил, хотите чего-то своего. Жаль, что немцы первыми не сбросили на вас ядерную бомбу во второй мировой. Чего вы, блядь, хотите? Взгляда со стороны? Я, я ваш взгляд со стороны, но вам это не нравится, вам другого подавай. Почему у меня нихуя не получается? Всё уже шло не совсем по плану. Вместо того, чтобы дать выход ненависти к себе, он, как обычно, направил её на внешних людей, чьи ебальники даже не видел через стены Парламента. А ведь и себя он тоже ненавидел. Может, во всем виноват ксанакс. Ладно. Ладно. — Вы, наверное, хотите знать, что случилось с Уоттерсоном и этой шлюхой Ребеккой. Так вот, я вам скажу, — голос слегка дрогнул, — я их убил. Уоттерсона я зарезал прямо в Парламенте, а Ван Дер Берг у себя дома. Ещё, — дыхание стало ещё более тяжёлым, он боялся, но нет, нельзя бояться и поворачивать назад, даже если мост над пропастью начал обрываться, — я пришил Алисию Вонг. Вы, естественно, в душе не ебёте, кто это, и это на самом деле неважно. Если кто-то будет расследовать всю эту хуйню, запишите себе в дело. Но её труп вы не найдёте, я его съел. Даже сквозь плотные, как будто набитые мертвецами стены, было слышно, что вдалеке что-то происходит. Наверное, какие-то другие менты или бывшие коллеги МакГи пытались ворваться внутрь и арестовать его. Ничего, не бойся, Андерсон, не бойся, если станет страшно, ты точно проебёшься. Его личные цепные псы с кольтами в кобуре должны были если не остановить их, то помочь выиграть немного времени, чтобы довести тяжёлый труд до конца. — И Марию Эниолу тоже похитил я. Не совсем похитил, конечно, она сама хотела со мной встретиться. Но я её не убивал, вот бля буду, если где-то найдёте её труп, это уже не я. А если не найдёте, она сама вам всё расскажет, — показалось, что вместе с пудовым выдохом из кишок вышла часть души. Полдела точно сделано. Но это только половина дороги. Сейчас по расписанию должна была начаться самая тяжёлая и одновременно самая простая часть. — Вы, конечно, сейчас назовёте меня уёбком. Это правда. Я уёбок. Я, сука, каждую секунду себя ненавижу. Думаете, из-за того, что жалею, что их замочил? А хуй там плавал, — от напряжения из сдутых пакетов лёгких вышел смешок, — это меня как раз и не волнует. Знаете, когда я расчленял Ребекку, я такой спокойный был, что я никогда в жизни не был так спокоен. Просто мне жаль, что я ничего этим не добился. Я, сука, столько времени и сил на это угробил, а в итоге всё стало только хуже! — незаметно для себя Андерсон сорвался на истерический крик. — Я думал, что знаю, что делаю, а в итоге нихуя не вышло! Вообще ничего! И самое хуёвое — это то, что в этом виноваты даже не только вы, а я! Если бы кто-то другой был на моём месте, он бы так не проебался. И вы это знаете, и я это знаю. МакГи был прав. Бля, точно, вы его тоже не знаете. Но его я тоже убил. И вот об этом я действительно жалею. Потому что именно он мне открыл глаза на то, какой я бесполезный. Голос опять дрогнул натянутой струной. Но рука, которая потянулась к невидимой для наблюдателей коробкой, оставалась прямой, как дорога в никуда. По этой дороге сейчас и следовало пройти до самого решающего конца. Секунды застыли и растянувшись эпоксидной смолой, пока пальцы хватались за картонные углы и поднимали ставшую тяжёлой бетонной плитой крышку. Как же, сука, медленно она отодвигалась и опускалась. Может, на самом деле это произошло за треть секунды, но сукин сын ксанакс замедлил восприятие действий. Ладонь залезла в коробку, как у каннибала, запускающего десницу в череп убитого им соплеменника. За состоящую из вечностей вытащили на обзор всей страны тот самый инструмент, от которого и у него, и у сотен зрителей замирало в груди. Тяжёлый, как бремя его бесконечной никчёмной судьбы, пистолет. Адольф Гитлер застрелился в своём подземном бункере, чтобы не сдаться в руки советским войскам. Роберт Бадд Дуайер вышиб себе мозги в прямом эфире, чтобы не сесть в тюрьму по признанному много лет спустя ложным обвинению. Энсон Джонс — такой же техасец, как и он — застрелился после падения с лошади и с политического пьедестала, не имея возможности вернуться в политику, в которую вложил всю свою жизнь. Так чем же Робин Андерсон хуже? Пистолет был кривым, неуместным, тяжёлым в использовании Стечкиным. Андерсон провёз его через юнионовско-мексиканскую границу в этой же коробке из-под казённой обуви. Выдал его, конечно же, Малькольм. Дома — то есть на американском континенте — он стрелял из него пару раз для самозащиты, но не более того. Вместе с Робином он пересёк океан и оказался в Британии, где заснул под половицами на много лет. Стрелять из него в противников было контрпродуктивно — структура момента была такова, что мучения имели больше смысла, чем сама смерть. А вот для себя нелюбимого он подходил в самый раз. Хотелось рассмеяться. Иронично, бля. Устаревший, непрактичный человек застрелится из оружия устаревшей, непрактичной модели. Если он даст осечку, будет так смешно, что смешнее некуда. В кабинет ворвутся вооружённые спецы, наставят на него дула своих более современных пистолетов и остаток своих дней Андерсон проведёт в одиночной камере. На самом деле это его не пугало — он, можно сказать, прожил всю свою разлагающуюся жизнь в одиночном заключении. Просто это было бы недостаточным наказанием для такого гнилого уёбка, как он. Возможность свести счёты с жизнью существовала и в тюрьме, но это было бы намного, намного сложнее. А ещё, подсказывал холодный металл, более практично и поучительно будет наказать себя самостоятельно. — Я знаю, что вы меня не простили и не простите, — голос не просто дрожал, а вибрировал на высоких частотах, как металлическая пластина в эксперименте. Давай, уёбок. Ты же сам знаешь, что заслужил этого, покажи им! — Мне похуй. Не нужно мне ваше прощение. Главное, что я никогда не смогу простить себя сам. Наверное, нужно сказать последние слова. В общем, я надеюсь, что кто-то другой приведёт Британию туда, куда её хотел привести я. Хотел, но не смог. Давай, сука давай уже, зачем ты тянешь их время, ты знаешь, что никому не нужен, но продолжаешь, продолжаешь вдыхать их кислород, ходить по их земле, строить их жизни, хотя даже не смог построить свою; ты слышишь стук крови в своих ушах? это часы, которые отмеряют твое время, так останови же их навсегда, разнеси в прах шестерёнки, пусти по коже машинное масло, испачкай смазкой стену, сделай то, что с тобой так и не смогли сделать в Юнионе, когда чуть не переработали. Малькольм спас тебя зря. Хотя бы докажи, блядь, что усилия тех, кто хотел тебя убить, не напрасны. Умри, как должен. Как должен. Как должен… Последний момент перед самым важным решением всегда самый сложный. Было бы легче, если бы была возможность представить, что за ним расстилаются ковры райских трав или ждёт перерождение в справедливого царя будущих поколений. Но Робин не верил в эту хуйню, потому что должен был принести жертву пустоте, которая звала его к себе десятилетиями. Ради людей здесь и на родине. Ради недостигнутого идеала. Ради Дарлы — как же она будет искренне рада, когда слижет с телеэкрана крупицу новостей о событиях вне Юниона. Узнает, что унтерменш, за которого она когда-то вышла замуж, сдох в собственном кабинете. А когда покажут запись того, как именно это произошло, она с улыбкой запустит руку под юбку. — Ну что, пока-пока, уёбки, — наконец виска коснулся успокаивающе-холодный металл дула. Быстрее, быстрее, чего ты медлишь, почему ты настолько труслив? Неудивительно, что у тебя никогда ничего не получалось. Поспеши, смерть — вот единственное, что уготовано специально для тебя и ждёт, пока ты вгрызёшься в нее и сок твоей крови потечёт по подбородку. Вот и палец нашел тонкий, но такой же холодный спусковой крючок. Осталось всего одно движение. Вот теперь можно выдохнуть. — Считайте, что я вам сказал услугу. Можете благодарить, но мне уже будет всё равно, — ещё один нервный выпал короткого хохота. Теперь уже точно последний. Робин Андерсон направил остатки сил в улыбку, сильнее сжимая рукоять размякшими пальцами. Как будто хотел сломать невидимые кости под стальной кожей. И вспомнил. Вспомнил залитые солнцем улицы и поля между штатами. Флаг с красными полосами и белыми звёздами на прямоугольнике тёмно-синего неба, трепещущий на ветру, как его сердце. Людей на далёкой земле за Атлантическим океаном, при мысли о которых становилось тепло в груди, хоть он и не смог им помочь. Всепоглощающую Америку. И вот на самом последнем выдохе Робин закричал. Закричал громче, чем пел свои песни, давал речи, оскорблял противников, хохотал в безумии убийцы, плакал и ругался за десятки лет своей жизни: — Боже, благослови Юнион! Палец с силой надавил на спусковой крючок. В момент, когда череп пробила волна нечеловеческой боли перед тем, как продвинуться дальше в мозг, его разорвал дикий животный страх. Даже тысячетонная ненависть к себе не смогла окончательно перекрыть тот факт, что он не хотел умирать. И пусть бы его свергли, и пусть бы он сгнил в тюрьме, пусть бы его возненавидели все вокруг, да вообще похуй на всё и на всех в частности, но можно было бы жить. Ушёл бы с поста и из политики, стал бы обыкновенным инженером. Прожил бы долгую счастливую жизнь, которая ещё только начиналась. Но нет. Всё насмарку. Всё напрасно. Ни одна сила в мире не смогла бы остановить уверенный чёткий полёт маленькой, но такой убийственной пули. Очевидно было: Робин Андерсон в последний раз в своей жизни проебался. А потом свинец массой шесть целых и одную десятую грамма вышел с другой стороны головы, и его не стало. За сотни километров отсюда на тысячах экранов десятки тысяч людей своими глазами увидели, как их ещё недавно живой премьер-министр раскрасил стену собственной кровью и мозгами. Некоторые рассмотрели, как струйки крови вытекли изо рта и носа и поползли вниз к белому вороту рубашки, а голубые глаза закатились туда, куда живым хода нет. Дюжины детей в ужасе отшатнулись, не в силах найти спасение от собственного страха. Несчастные потомки впервые так близко узрели внезапность и окончательность смерти. Члены Парламента временно пребывали в неведении, даже не предполагая, как будут восстанавливать катализированные смертью всего одного человека разрушения. А на одной из главных площадей столицы ещё недавно заточённая в подвале женщина бессильно уронила лицо в руки и горько, отчаянно, как осиротевшая дочь, зарыдала. Но всего этого Робин уже не смог увидеть.