Семь шагов за горизонт

Я помню, я знаю Ветер в твоих руках Искусственным раем Бредишь в своих мечтах Нажми на кнопку — получишь результат И твоя мечта осуществится Нажми на кнопку, ну что же ты не рад? Тебе больше не к чему стремиться Технология — Нажми на кнопку

Толстые слои синих чернил за окном мазок за мазком давили на разжиженный мозг. Робин понимал, что почти не помнил, что произошло в промежутке между просмотром прямой трансляции и текущей лимфой момента. Наверное, он уехал с работы пораньше (кто мог ему указывать?), добрался до крипты, где лежали кости двух мертвецов, и погрузился в вязкий, как слюна при рвоте, сон. Заснул прямо на полу — диван казался раскалённому докрасна телу слишком давяще-душным, а почти могильные каменные плиты давали успокаивающий кладбищенский холод. Спал он тоже как в могиле, не раздеваясь, в деловом костюме и оксфордах. Как будто проводил генеральную репетицию. Пробуждение отдалось тянущей болью от затёкших мышц и отдаленных костей, но преимущество, помимо охлаждения, было — на этот раз ему хотя бы ничего не снилось. Объект неопределённой формы больно давил на живот. Сначала подумал, что уронил неопределённое неважное на пол и неразборчиво заснул прямо на этом самом, опять не изъял неудобства во всеобщее благо, всё как всегда. Просканировал молочный холод поверхности глазами — на мраморе ничего не было. Оставалось засунуть руку в карман, ощупать неровные заусенцы поверхности, и тут он всё понял. Нож, который так и не познакомился с горлом Ребекки там, в кабинете, вернулся в изначальную локацию. Андерсон выдвинул и задвинул лезвие несколько раз, наблюдая, как блестящий металл исчезает в безмолвном пластике. Какого хуя он вообще проснулся? Столько событий происходят в мире без причины и его согласия, почему он не может контролировать даже собственное пробуждение? Что-то должно было существовать. Физическое ощущение — тяжесть в конечностях, например. Нет. Ксанакс более-менее заглушал этот пчелиный гул на время сна. Что тогда? Звук? Андерсон сел, прижал колени к туловищу свободной рукой, чтобы ощущение собственного пульсирующего кровотока вернуло останки ускользающего сознания в реальность, и прислушался. Сначала казалось, что уши захватывают только стандартное собрание звуков здания — шум в трубах, как будто жирные лоснящиеся крысы грызли там друг другу глотки, предсмертные вдохи и выдохи ветра за окном. Только потом эти параллели пересекла резко начерченная перпендикулярная линия чего-то чужеродного. Сердце сморщилось, как будто хотело сжаться до размеров атома и спровоцировать ядерный взрыв. Их было пугающе легко различить на скатерти нормированного шума, и, если бы он не был дома один, не считая Марии, они не вызвали бы абсолютно никаких подозрений. Простые. Обыденные. Как на работе каждый день. Откуда-то со стороны иглами впивались в уши шаги и дыхание. Первой мыслью была Эниола. Плохо закрыл дверь подвала, и она выбралась наружу. Сейчас ходила там, дышала. Но блядь, зачем ей убегать, если она хотела остаться с ним навечно? А если и сбежала, то почему до сих пор не выбралась из дома и не отправилась в ближайший полицейский участок? Прислушался ещё, переползая по полу, как краб, к предполагаемому источнику звука. С такого расстояния понять было сложно, но дыхание с большой вероятностью было не женским, слишком низким. Это было хорошо — значит, не Мария. Это было зубодробительно ужасно — кто тогда, ёб вашу мать? Если обыкновенный вор, он знатно охуеет, когда узнает, в чей дом залез. Другие варианты не формировались в мозгу из мысленной глины. Кроме одного, который хотелось разорвать зубами и закопать в саду, чтобы больше никогда о нем не думать и не хотеть вскрыть себе живот от безысходности, которую он пускал по венам. Это не мог быть Малькольм, не мог, он в последний раз слышал его имя больше года назад, он мог быть мертв, да, думай об этом, его прах смыли в унитаз и больше никто. Никогда. О нём. Не слышал. Тем не менее, следовало уничтожить вредоносный патоген в организме дома. Где-то в его комнате под половицами лежал пистолет ещё со времён, когда он прогибался под МакГи, но взять его означало потерять время. Похуй, с ножом тоже можно справиться, как тогда, с Робертом, чёрно-белая фотография прошлого с новыми брызгами крови аж зазвенела перед глазами. Если, конечно, это не робот — тогда будет сложнее, но тоже не неразрешимо. С трудом встал на ноги, распрямляя древесные конечности. У него никогда не получалось правильно определить источник звука, всегда казалось, что он раздаётся со всех сторон одновременно. Поэтому пришлось проложить предполагаемый путь наугад. Робин заставлял ноги делать каждый последующий шаг, как погонщик лошадь, только не хватало кнута для большей эффективности. Стены и пол превращались в бесконечный лабиринт, где он, Минотавр, искал забредшего сюда уёбка с той же целью, что и настоящий коровоголовый властелин: уничтожить. Звук становился ближе — правильно выбрал направление, наконец-то. Со стороны могло показаться, что нож торчит из середины тела, как набухший от крови член. Ещё немного. За поворотом обрисовалась, выделенная маркером света, фигура. Очертания были до боли в бесполезном рудиментарном сердце знакомыми. Рыжие, как рвота, волосы, которые встречаются непропорционально часто в ебучей Шотландии. Тот же рост, всё та же комплекция с совершенно минимальными изменениями. Но этого просто не могло быть. Сука. Глаза затребовали несколько секунд, чтобы привыкнуть к освещению и дать мозгу понять, что нет, ему не кажется, все совпадения не случайны. И куда делась вся эта ебанная уверенность, что у него точно получится размазать британского таракана по стенке без нужды привлекать полицию? А ментов, кстати, вполне можно было вызвать. Незаконное проникновение в дом, тем более премьера — это статья. Даже если его отпадут многочисленные знакомые, у полиции получится извлечь его из дома без вреда для него, Робина. Только вот телефон был в другой комнате, и невозможно было до него добраться, не проходя мимо ебучего Малькольма. Почему так? Ну сука, почему? Только глухой, наверное, не смог бы услышать слоновьей поступи Андерсона (а если и не услышал бы, то почувствовал бы вибрации пола, эти глухие вообще много чего умеют). Поэтому не было ничего удивительного в том, что Малькольм медленно, как заводная кукла с кончающимся зарядом, обернулся в сторону хозяина дома и страны. В последнюю секунду получилось спрятать нож за спину, а уже там задвинуть лезвие в пластиковый презерватив рукоятки. На ебале мелькнула лисья улыбка — могут ли так улыбаться люди? — Что ты, блядь, делаешь в моём доме, — даже не получилось заставить предложение звучать, как вопрос. Каждая буква выходила с трудом, как через пограничный контроль. Как он выглядел глазами МакГи? Потрёпанным мешком? Раненым волком? В любом случае, не достойным противником. — А что же ты, бля, делал в Парламенте? — развёл руками Малькольм, перекривляя слова и манеру речи. Как будто это была пиздец какая смешная шутка, только ни одному из них не было смешно. — Я пытался… — слова перекладиной застряли в горле. Робин внезапно понял нечто слишком важное: сейчас, перед лицом опасности, он не знал, что сказать. Когда раньше толкал речь, смотря в чёрное дуло камеры, получалось чётко и складно обрисовать краткосрочные цели. Сегодня мы вырежем половину населения. Завтра — оставшуюся половину. Но тогда это казалось не настолько важным, как конкретно в этот момент, когда МакГи улыбался ему той улыбкой, которая тогда, много лет назад, заставила что-то неизвестное ему сдвинуться в мозгу, а его самого пойти планировать революцию и, когда она позорно провалилась, съебываться от последствий за океан. Что он вообще хотел сказать? Не было времени обдумывать действия, время бежало слишком быстро, как скоростной поезд, под которым хрустели его кости. Одобренное время, в которое получилось бы вставить продолжение предложения, незаметно проскользнуло мимо него. И Малькольм чувствовал это, как никто другой. — Что ты пытался? — смотрел прямо ему в глаза, зная, что одного взгляда хватит, чтобы превратить хищника в загнанную жертву. Почему-то в тусклом свете в его улыбке особенно выделялись слегка заострённые клыки — обычные, человеческие, но Андерсон почему-то вспомнил про племя, которое специально затачивало все свои зубы для красоты. Интересно, насколько больно чувствовать, как долото скрипит по оголяющимся нервам и стёсывает эмаль? Наверное, настолько же, насколько смотреть, как Британия рушится перед глазами и не иметь никакой возможности что-то с этим поделать. — Пытался окончательно закопать страну? Признаю, конечно, ты оказался умнее, чем я думал. Когда я ещё с тобой работал в Юнионе, мне казалось, что ты действительно хочешь разрушить строй своего так называемого государства. Когда у тебя ничего не получилось, я и подумать не мог, что ты намеренно провалил задание. Только недавно у меня всё сложилось в голове. Но больше я тебе бесчинствовать не позволю. Хотелось во весь голос закричать «Остановись, блядь, я хотел как лучше!» и расплакаться, размазывая кровавые слёзы по ебалу. Внутри одна за другой разрывались водородные бомбы. Вдвойне больно оказалось от того, что он оказался не таким дальновидным, как предположил МакГи. Проебаться перед самим собой казалось намного стыднее, чем проебаться перед врагом. Но нужно было хоть как-то выдержать, пускай нож и трясся в руке. — Теперь ты, сука, понимаешь, что я чувствовал, когда Юнион чуть не разрушился?! — как хорошо, что рядом не было зеркала, иначе Робин бы постыдился собственного выражения лица. Как у истерического ребёнка, которому не дали игрушку, или у сумасшедшего, который мажет стены говном. Но блядь, наконец эмоции вырвались наружу, как же хорошо. Столько месяцев, столько сраных лет он терпел, и теперь можно было высказать всё главному катализатору всех его проблем в лицо. Не лицо, морду. — Думаешь, я хотел этого, уёбок? — Нет, ты меня послушай, — Малькольм продолжал, как казалось Андерсону, с некоторой долей надменности. — Не рассказывай мне сказки. Если бы ты ничего не хотел, зачем тебе тогда было убивать Уоттерсона и Ван Дер Берг? Внутренности сковал чешущийся холод. Как будто в кишках металась снежная буря и щекотала острыми ледяными углами снежинок органы. Конечно, ту китайскую или японскую шлюху подослал именно он. Но он расплавил все микросхемы и пустил некоторые изначальные человеческие части на мясо, откуда он мог узнать обо всём? — Откуда ты обо всём знаешь? — голос дрогнул, как у подростка, которому отец объявил, что знает, что он курит или трахается. Начал прокручивать в голове имена всех президентов того, что когда-то называлось Штатами или просто Америкой, просто чтобы сохранить спокойствие и не выдать волнение ещё больше. — С одной стороны, это не твоё дело, но с другой ты всё-таки скоро выбудешь из игры, так что я ничего не потеряю, — чуть ли не игриво накрутил прядь волос на палец Малькольм, как дешёвая шлюха. — Алисия не только гоняла с тобой чаи, но ещё и доказательства искала. Где именно — сказать не могу, потому что сам не знаю. Но знаю ещё и то, что где-то здесь находится президент Мария Эниола, — заметив ещё один сползающий слой показного равнодушия на лице премьера, МакГи улыбнулся ещё шире. Почти по-дружески, как в совсем незапамятные времена. — Давай, Робби, будь хорошим мальчиком и скажи папочке, где она, иначе придётся тебя наказать. — Блядь, не лезь ко мне со своей пидорской хуйней, — Робин отшатнулся от него, как от заразы, лицо скривилось раковиной наутилуса. Он действительно не мог понять, серьезно ли он говорит или просто шутит, чтобы ещё сильнее расшатать нестабильные опоры нервов. Жаль, что от таких шуток желудок и кишечник скручиваются в единую спираль и хочется блевать непереваренным ксанаксом. — Нихуя я тебе не скажу. Ты не задумывался о том, что ты ей нахуй не нужен? Ты, конечно, считаешь себя спасителем, принцем, сука, на белом коне. А ты вообще задумывался о том, чего она сама хочет? Обо мне и моих желаниях ты тоже не думал. Она не видела тебя ни разу в жизни. Она не знает, что существует пидорас и хуесос Малькольм МакГи. — Ты совсем ебанутый, — сплюнул сквозь зубы МакГи. — Ты, естественно, не захочешь это признавать. Но я за тобой уже довольно долго наблюдаю. Ты поехавший, Робин. Не знаю, почему, может, ты был таким с самого начала, или у тебя потом что-то типа сдвинулось. Но никто не назовёт хладнокровного убийцу нормальным. Никто. И твои избиратели в том числе. — Ты нихуя обо мне не знаешь, — крепче сжал нож Андерсон, стараясь перенести всё напряжение из головы в руку, чтобы выдержать удар, просто выдержать, продержаться ещё немного. — Думаешь, остальные уёбки из MI6 ни разу не убивали? Я нормальнее вас всех. Просто нужно продержаться ещё немного. — Ещё немного? — изобразил задумчивость Малькольм. — Если пройдёт это «немного», а ты продолжишь убивать важных политических фигур, которые нейтрализуют немного твоё шизофреническое абсолютно правление, Британии пиздец. Ты это понимаешь? Ты вообще мониторишь, что там люди высказывают в ответ на твои меры? Замечаешь, какой они эффект дают? По тебе видно, что нет, иначе ты бы этим не занимался. — Они не знают, что для них лучше, а я знаю, — тяжело выдохнул Робин. — Как дети. Хуже детей. Если их не направить в правильную сторону, они пережрут друг друга. Это просто необходимые меры. Потерпеть, чтобы потом стало лучше. — Лучше станет, когда ты уйдёшь с поста премьера, — упрямо нагибал свою линию, как дешёвую проститутку, МакГи. Становилось всё тяжелее смотреть ему в глаза, хотя отводить взгляд тоже было нельзя. Учует сладость слабости и перегрызёт позвоночник. — Ты ни на что не способен. Вот ты убиваешь, но это ни к чему не приводит. Другой на твоём месте уже бы давно благодаря даже этим смертям построил нормальный режим. Ещё более способный человек даже к убийствам не прибегал бы, чтобы, как ты выразился, направить людей в правильную сторону. Если всё действительно так, как ты мне тут втираешь — а я сильно в этом сомневаюсь — ты ничтожество. Не способен ни на что. Знаешь, что такое утилитаризм, Робби? Это когда считаешь, что большинство важнее меньшинства и действуешь соответствующе. Ты, наверное, так и думал, когда убивал остальных, но это тебе и стране ничего не дало. Знаешь, что принесло бы больше всего пользы? Твоё смещение с поста. И овцы сыты, и волки целы. Понимаешь, что лучше будет, если уйдёшь по-хорошему? А? Британский пидор не собирался сдаваться. Андерсон тоже. Просто стояли друг напротив друга, разрезая воздух короткими выдохами, стараясь перерезать ими противнику горло. Несмотря на различия в происхождении и национальности, были неоспоримые сходства — распаренная, почти варёная кожа, прорезанные в плотных бинтах лиц тонкие глазные щели, сжатые губы, напряжённость в мышцах. Ничего не получалось придумать в свою защиту, все силы организма уходили на то, чтобы удержать гипсовую маску лица и устоять на ногах. Неужели он действительно говорил правду? Он был в ярости из-за того, что был несогласен с доводами МакГи, или из-за того, что ненавидел себя за то, что подсознательно считал их правдивыми? Как же всё, блядь, сложно. — Нечего сказать? — продолжал ухмыляться Малькольм. Провоцировал, бля. — Так я и знал. Ты, Робби, хронически неспособен меняться. Как в Юнионе, помнишь, нет? Ты с тех пор не вырос. Я думал, ты изменишься после того, как чуть не умрёшь, я же спас тебя от переработки, — МакГи начал приближаться. Двигал конечностями рвано, как будто его дёргали за оголённые нитки нервов, и всё так же улыбался. Тело застыло. Последняя рациональная часть мозга в агонии орала, что он знал, как правильно надавить. Просто заставить вспомнить всё. Все сюжеты ночных кошмаров, от которых больше не спасал ксанакс. Все моменты оцепенения, когда слышал такой похожий на шум электрической мясорубки звук или одно-единственное слово в разговоре, которое услужливо вбивало в мозг клин сцены из прошлого. — Помнишь, как они все шли туда, те люди, механизмы все эти в стенах, я их еле отключил, чтобы остановить тебя у самого выхода, помнишь? — Робин всё ещё не мог пошевелиться, лицо из розового свиного цвета сменилось на трупно-белое, а МакГи всё медленно подходил. Уже был почти на расстоянии, которое можно было рассматривать, как вторжение в личную зону, и говорил, говорил, говорил. Мозг мог только вспоминать, бесконечно душить горло галстуком картин собственного прошлого, а он всё говорил. — А когда ты бежал от ваших американских спецслужб, и они приставили тебе пистолет к башке, а я попал в того брюнета с нескольких метров и его кровь теле забрызгала весь костюм, это ты помнишь? И как ты убегал от остальных по улицам в том районе, где ты никогда не был до этого, и так сильно боялся, что забежишь в тупик, и они тебя там и порешат? А я помню. Добьюсь того, чтобы ты этого никогда не забыл. Малькольм, как ни странно, был совершенно расслаблен. Как будто он не пытался настроить премьер-министра собственной страны на добровольную капитуляцию, а наблюдал за поплавком, пытаясь поймать рыбу в Темзе. Разбрызгивание их общего прошлого на Андерсона не доставляло ему никакого неудобства. Было даже приятно вспомнить времена былой славы, даже несмотря на то, что ближе к концу всё пошло не по плану. Новый план, тем не менее, должен был сработать. Желаемый эффект уже был частично достигнут — Робин больше напоминал ходячий труп из фильмов, чем живого человека. После этого Малькольм планировал завершить речь — обычно это он выслушивал речи Андерсона с экрана, всё так же считывая выражения его лица, наконец они поменялись ролями — и просто убраться отсюда подальше. Ещё, конечно, нужно было сказать ему о том, что при невыполнении его условий вся информация об убийствах будет обнародована гражданам всех социальных сословий, начиная голосовавшим за него беднякам и заканчивая членами Парламента. Связей для выполнения настолько масштабной операции имелось предостаточно. Конечно, нужно было ещё освободить Эниолу. Было бы неплохо, если бы она знала, кто именно её спас. С другой стороны, ещё лучше будет, если Андерсон сам её выпустит и лично во всём признается. А когда всё уляжется и на пост премьера встанет кто-то другой — пусть даже из правящей партии, любой член Парламента будет лучше вести дела на посту, чем американская свинья — благодаря связям, связям, связям он с ней встретится. Тогда получится сообщить, кто именно настроил Робина на добровольный (насколько его можно считать таковым) уход с должности и получить самый дорогой подарок, который может позволить себе нация Мэттонстона — её улыбку. Что будет дальше? Нужно будет смотреть по ситуации. Конечно, в голове уже существовало несколько возможных сценариев развития событий, но все они были недоразвитыми, как младенец с генетическими дефектами. Только дожив до того момента в будущем, когда одна последовательность событий начнёт преобладать над остальными, можно будет напитать их конкретностью. А в данный момент его рот должен был продолжать извергать огненные слова и сантиметр за сантиметром сжигать сознание Андерсона до полного расслоения личности. Чувствовал ли это сам Андерсон? Да он вообще нихуя не чувствовал, кроме обжигающе холодного ужаса и выжигающе горячей ярости. Победа второго над первым была вопросом времени. Абсолютный ноль — минус двести семьдесят шесть градусов по Цельсию. Плюсовые температуры могут быть намного выше. Это он изучил ещё в школе, представляя, как разъебывает головы одноклассников и одноклассниц, сторонившихся и презиравших его, слесарным молотком. Никакие рациональные доводы о нелогичности повторения событий прошлого не могли быть сильнее старого, как Американский континент, человеческого чувства. Нахуй спокойствие. Когда десять — или сколько там — лет назад его несколько раз подряд выбивали из хватки смерти, только священная ненависть помогла не наложить на себя руки в дёшевом отеле в Мексике в ночь перед посадкой на трансатлантический рейс. А помнишь, как ужас перемолол твоё сознание в мясной порох и оно никогда не восстановилось, потому что стейки уже никогда не склеить обратно в живую корову? Помнишь, как свои говорили тебе, что это уже не ты, что кто-то другой убил того, кого они считали настоящим тобой, потому что никогда никто по-настоящему не знал глубинного тебя, и мышцы мёртвого животного гнили? Помнишь, как свои и чужие внушали тебе раз за разом, что лучше бы ты умер, и мясо обрастало мягким плесневым ковром? Помнишь, как ты остался совсем один в мире наедине с вселенским страхом, и ни один уёбок в личном новом мире не понял его глубины? Если бы не ёбанный МакГи с его ёбанными зелёными мельтешащими перед лицом глазами и расплывающимся ебалом, тебя бы не пытались пристрелить и перемолоть в еду для других жителей Юниона. Время пришло, Робин. Во всём теле дрогнул только палец, но это было самым важным движением в его жизни. Потому что он надавил на пластик и выдвинул лезвие жертвенного ножа. — А если ты по-хорошему не уйдёшь, все-все узнают о Роберте, Ребекки и Марии, — с удовлетворением выдохнул последний пункт в мысленном списке МакГи. Обработка почти закончена, скоро можно будет уйти домой и заслужено отдохнуть. Может, выпить Bailey's и встретиться с одним или одной из старых friends with benefits. — И об Алисии, наверное, тоже. Чем больше — тем лучше, не так ли, Робби? Да, ты прав, Малькольм МакГи. Чем больше трупов, тем лучше. Робин с трудом видит твоё лицо, всё слишком сильно расплывается из-за единственного, кто его понимает — ксанакса, но это ему уже не помешает. Возможно, время остановилось на секунду или просто замедлилось — тяжело найти другое объяснение тому, что рука Андерсона слишком быстро вылетела из-за спины белоголовым орланом. Лезвие блеснуло в свете лампы — моргнуло. И устремилось Малькольму в сердце. Годы службы в MI6 ускоряли реакцию вне зависимости от того, хотел ты этого или нет. В противном случае тебя просто убивали, и ни один человек, кроме твоего убийцы, отдельных коллег и тебя самого не узнавал о том, как всё произошло на самом деле. Мышцы сократились — МакГи отскочил в сторону. Не так элегантно, как показывали в фильмах про агентов, но вполне эффективно. Андерсон попёр на него опять. В лице не осталось ничего человеческого. В промежутке между секундами показалось, что череп сейчас разорвут рога, он встанет на четвереньки и затопчет его, как бык тореадора. Среагирует на рыжие волосы вместо красной тряпки. МакГи десять раз мысленно избил себя за то, что не взял с собой пистолет или любое другое оружие. В таком состоянии Робин мог его прикончить даже без ножа. Победил бы более ебанутый с более затуманенным сознанием. — Ты что делаешь, уёбок?! — сплюнул слова на землю и попытался зайти за спину так, чтобы не получить ножом в бок. Осмотрел коридор, пытаясь заметить что-то, что можно было использовать для самозащиты. Нихуя. Дом Робина больше напоминал склеп, чем жилое помещение. Поэтому вещей там тоже было меньше, чем на других жилплощадях. Что теперь? Думай, МакГи, думай. Робин сжал зубы покрепче, ещё немного, и они треснули бы. Стали бы клыками, которыми можно было перегрызть глотку и пустить свежую кровь. Уёбок. Он так долго уходил от правосудия, но сейчас, когда они в одном, блядь, помещении, кельтскому хуесосу придёт конец. Малькольм сжал руку в кулак — наверное, хотел дать ему под дых. Андерсон приготовился защищаться, навёл прицел глаз на руку. Вместо этого резкая боль прошлась по ногам электрическим разрядом. От неожиданности тело повалилось на пол, как статуи революционеров при декоммунизации. Опять больно, блядь, как же больно, но кулак не разжался. Только бы продержаться. Ещё немного, пока от удара кровь течёт из прикушенного языка и не получается сдерживать горячие крики. Малькольм нависал над ним под странным углом. Наверное, хотел отпиздить ногами и крысино сбежать. Почему сейчас ничего не предпринимал? Грудь быстро опускалась и вздымалась, как поверхность кипящей жидкости — значит, переводил дух. Робин не мог этого знать, но, скорее всего, марафонский забег за некоторое время до этого истратил больше сил, чем хотелось бы признать. Диета, состоящая в основном из чипсов, гойслопа быстрого приготовления и напитков с сахаром тоже помогала. Бомба замедленного действия — привет из Америки. — Даю последний шанс, — слова еле выпадали изо рта, как будто МакГи выбивали зубы, и каждый из них был отдельным звуком. — Если не тронешь меня, никто ни о чём не узнает. С поста тебя смещу всё равно, ты поверь, но будешь поспокойнее, псих, бля. Псих. Сколько раз его так называли за всю жизнь? Железная пуповина тянулась из детства в каждый кадр текущего момента через всю жизнь. Нет, МакГи определённо знал, что делал. Надеялся, что давление на болевую точку опять вызовет демона ужаса. Просчитался. Реакция опять получилась прямо противоположной. От резких движений — или от ветра из открытого окна — волосы взлетали и опускались над плечами. Андерсон медленно поднялся, дрожа всем телом от боли в ноге. Обида, от которой хотелось спрятать лицо в руках и раствориться в прошлом навсегда, всё ещё обжигала глиняное тело. — Ладно, — с трудом выдохнул, как же плохо, плохо, плохо, почему именно он? Всё презрение человечества отпечаталось на побелевшем лице МакГи. Был уверен, что цель полностью сломлена? Просто устал? Робин не хотел этого знать, ему было абсолютно похуй, он просто опёрся на стену и ждал, ждал, ждал. В подсчётах президентов прошли года и столетия, а он всё ждал, когда Малькольм наконец развернётся и отправится в те чертоги ада, из которых выполз на британский грунт. Наконец тело повернулось к выходу передом, к премьеру задом и обнажило оранжевое пятно на спине — дождался. Свободная левая рука — возможно, это было иронично — протянулась в сторону волос. Хватка была цепкой, в этом деле нужна была настойчивость. Всё или ничего, как при далёкой попытке революции, иначе провалился бы. Всё или ничего. Потянул на себя, пока расслабившийся корень зла не успел отреагировать. — Ненавижу тебя, МакГи. Изо всех оставшихся в ослабленном теле сил Робин впечатал лицо, которое больше не хотел видеть и воспринимать ни разу в жизни, в терпеливую белую стену. Всё только начиналось. Что-то случилось с памятью и восприятием. В один момент Андерсон исступлённо держал МакГи за волосы и бил стену его лицом, рассматривая, как кровавый цветок с тычинками-зубами распускается на белом снегу, а в другой уже прижимал его к земле всем телом и удар за ударом приближал его к метаморфозе в мертвечину. Нож вспарывал горло раз за разом, вспахивал, как плуг мертвую землю, которую уже никогда не засеять новыми мыслями. Уёбок. Какой же он уёбок. Он заслужил каждую секунду. Оглушенный Малькольм уже не пытался сопротивляться, просто хрипел. Что он чувствовал? Отчаяние от того, что ему казалось несправедливостью? Нахуй ему это вообще знать? Картинка перед глазами настроилась. Красиво, бля. Нож входил и выходил из кожи в хаотичном порядке без какой-либо последовательности, Робин просто бил туда, куда мог дотянуться. Лицо, наверное, не смогла бы узнать даже родная мать. Одежда на груди топорщилась вспоротыми краями, из полостей разрезов сочилась кровь и пачкала руки. Нож скользил в увлажняющихся ладонях, заставлял точность ударов уменьшаться (как будто это имело значение). В какой-то момент Андерсон сел на него верхом, почти в позе наездницы — сторонний наблюдатель мог бы заметить в этом гомоэротический подтекст. Ему всё ещё было похуй. Слишком сильно ткнул в шею ножом, и дешёвое тонкое лезвие переломалось посередине. — Блять. Пришлось остановиться на секунду и оценить обстановку. Малькольм вроде бы всё ещё дышал, но с трудом. Если встать и отпинать его ногами так, что хрустнут кости, может начаться внутреннее кровотечение и он сдохнет сам по себе. Можно было сходить на кухню и взять нож понадёжнее, чтобы закончить операцию, но всё равно существовал шанс того, что МакГи из последних сил выползет из дома. Тогда, конечно, пиздец. Поверят ли ему, если он начнёт утверждать, что его пытался убить сам премьер-министр? Думать получалось плохо. Ладно, хуй с ним. Замахнулся рукой и продолжил наносить удары обрубком лезвия. Получалось хуже, но всё-таки получалось. На теле возникали новые кровоточащие кратеры, один за другим, нужно было успокоиться, просто успокоиться, и скоро бы всё это закончилось. Боль в ноге затупилась от интенсивных движений руками. МакГи под ним то размякал, то твердел, уже не пытаясь ничего до него донести. С Уоттерсоном и Ребеккой было по-другому. Роберт визжал от боли, как свинья, которую убивают по правилам кашрута, Ван Дер Берг до самой смерти качала права и швырялась в него словами. Малькольм, несмотря на предыдущий почти-монолог со слабыми вставками Робина, просто замолчал. Как будто в говорящей игрушке со встроенным искусственным интеллектом разрядились батарейки. Если бы мыслить сейчас было немного легче, Андерсон мог бы прийти к выводу, что глубина его отчаяния была настолько колоссальной, что он принял невозможность что-то изменить и просто отдался на произвол судьбы, которую Робин вершил канцелярским ножом. Настоящей причины бы не узнал никто, кроме него самого. Купированное лезвие всё так же сверкало, но бьющие в глаза отблески приобрели красноватый оттенок. Сидеть на теле резко стало неудобно из-за автоматического отклика тела на растянутый процесс смерти. По телу пронеслась скользкая волна. Впервые Андерсон ощущал отвращение от причин собственной эрекции. МакГи был мертв — или почти мертв, не получалось это точно определить — но насиловать его он не хотелось, потому что это был, блядь, МакГи. Кто-то или что-то на уровне свиньи или коровы, может, даже ниже в иерархии скота. Захотелось скрючиться в углу душевой кабины и разрешить телу дрожать под струями ледяной воды. Нетвердо поднёс окровавленную ладонь к приоткрытой пасти Малкольма, к самим тонким губам, которые излили тысячи литров канализационной воды за десятки лет. Подождал секунду, напряжённо вдыхая и выдыхая полной грудью. Никакого изменения температуры. Даже едва заметного. Никакого выхлопа отходов из лёгких. Никакого втягивания воздуха в натруженные лёгкие. Даже кровь прекратила скорый ход. Андерсон обессиленно сбросил собственное тяжёлое тело на пол, не в силах осознать и принять очевидное. Малькольма МакГи больше не было. Он убил его. Он убил человека, который сгноил его жизнь, развеял по ветру его надежды, отобрал у него единственный шанс на нормальные отношения (Робин был уверен, что смог бы полюбить Дарлу, если бы ему дали хоть немного времени) и чуть не разъебал его страну. Он умер не спокойно в кругу семьи, а в мучениях и отчаянии. Тогда почему он не рад, почему, сука, не рад? Где долгожданное облегчение? Оно выталкивалось из тела в момент убийства, но теперь, когда все было кончено, Робин не мог заставить себя ничего почувствовать. В теле открылась зияющая рана, ведущая в пустоту. Андерсон провел рукой по трупу рядом с ним. МакГи ничего ему не ответил. Под слоем запекшейся крови кожа медленно охлаждалась. Глаза навсегда остались открытыми и затягивались посмертной дымкой. Изо рта тянулся червь кровавой слюны. Это определённо был конец. Конец истории, конец глупого фильма от БиБиСи, в конце принц должен был вернуться к правлению королевством и забыть о том, как поверг врагов для того, чтобы достичь успеха. Только успеха, сука, не было. От того, что МакГи валялся здесь мёртвый, как пьяница под забором, не разрешились проблемы. Публика не видела их битвы не на жизнь, а на смерть, каждый из этих безмозглых травоядных британцев всё ещё ненавидел его вне зависимости от того, какие действия он предпринимал. Малькольм даже не имел реальной политической силы. Просто организовывал протесты и подсылал крыс вроде Вонг, но на этом всё заканчивалось. Что ему было делать теперь? Вырезать всех леваков из оппозиции и провозгласить свою партию единственной разрешённой, как в коммунистических государствах больше века назад? Пойти войной на Ирландию, чтобы забрать назад исторически принадлежащие Британии территории? Что это в итоге принесёт ему и стране? Зачем? Почему? За что? Конечно, он мог вернуться в Парламент прямо сейчас, весь в крови, и заняться воплощением этих спонтанных планов в жизнь. Купить бензопилу в хозяйственном магазине и убить всех, всех, оставив в живых только тех, кто никогда бы ему не перечил. Заставить их любить его. Потом перейти на Ирландию и тоже приставить к горлу лезвие, чтобы вызвать синтетическое обожание. Да, это все будет нереально, как галлюцинации после ксанакса, но это будет лучше, чем поросли ненависти. Почему он чувствовал себя настолько грязным? Руки продолжали ощупывать тело МакГи. Несомненно, он был мёртв. Мертвее Британской Империи. Мертвее его собственных, бля, надежд. Никаких чувств, вообще нихуя, пустота, пустота, гной. Что осталось от того Робина Андерсона, который увидел странного сотрудника в той компании, где он работал в Юнионе, и вместо того, чтобы послать его нахуй, решил ответить на его вопросы? Только имя и некоторое сходство в лице. Не хотелось верить, что Малькольм был прав по поводу его бессмысленности, но где опровержения его теории? Что будет, если поверить ему? — Ладно, — в какой-то момент Андерсон начал размышлять вслух. Просто для того, чтобы избавленная от слов Малькольма тишина окончательно не свела его с ума. — Если я сменю тактику? Пошел нахуй. Я лучше знаю, что нужно сделать. Без изменений. Должно пройти по плану. Самостоятельно заметил брешь в собственных рассуждениях и торопливо замолчал. Если всё должно было пройти по плану, то почему не шло? В книгах — вымышленных историях, хрониках настоящей истории — всё всегда шло, как задумано, у правителей всегда получалось гнуть свою линию, пока их не свергали или пока они не умирали. Что он сделал не так? В теле и душе, возможно, не хватало смелости, харизмы или чего-то, что делало его доподлинным человеком. — Что я сделал не так? Почему ты мне не сказал? Почему не сказал? — Андерсон изо всех оставшихся сил замахнулся и влепил МакГи пощёчину. Шотландский уёбок опять ничего не ответил. Некоторые критики режима считали его воплощением вселенского зла. Но даже они, как и Малькольм полчаса назад, заблуждались. Если бы Робин творил зло ради зла, это бы означало, что у него была чёткая стратегия контроля, и все предпринятые им действия ей подчинялись. Логическое продолжение предположения могло быть таковым: все последствия его действий были заранее предугаданы и подсчитаны, поэтому одно следовало за другим неразрывно и приближало цепь к финальной цели. Это было не так. Как бы ни пугающе неприятно было это признавать, Андерсон в основном действовал хаотично. Цель существовала, но была настолько абстрактной, что план её достижения выстроить было невозможно. Всё это было отвратительно, так отвратительно. Чего он вообще, блядь, хотел? Конечности и мысли ослабли, но эмоции всё равно взрывались в обугленном разуме одна за другой, граната за гранатой. Робин даже не мог их опознать, но все они несли за собой только мертвенный холод и тупую ритмичную боль. Он не знал, чего хотел. Чтобы всем было хорошо, как говорил Малькольм о своих убеждениях? Тогда нахуя ему было жертвовать ненавидящим его большинством ради меньшинства? Стать величайшим руководителем всех времён и народов? Он уже был премьером, это тебе не два пальца обоссать, но всё равно пост во главе нации приносил больше тошноты, чем удовлетворения, несмотря на то, что определенный процент населения проецировал его фотографии на стены и выгонял детей из дома, если они голосовали за кого-то другого. Спиздить денег и стать богатым? Коррупция — это по части Рамиресов и им подобных, ему на это было похуй, иначе он бы жил не в этом доме, а в выкупленном у остатков королевской семьи Букингемском дворце. Покоя? Тогда нахуя было лезть в политику? Работал бы себе на такой же должности, как и дома, и сгнивал внутри в меньшей степени. Устроить Юнион номер два у берегов Европы? Это уже было ближе к правде. Может, потому что Юнион был привычнее, там его в некотором роде уважали, посчитали пригодным к размножению, выделили неплохие условия для жизни и работы. Там его даже могли полюбить. Может, Робин просто хотел, чтобы его любили. Да, его любили подданные, то есть граждане, но он не ощущал их любви. Знал, что она есть, но её демонстрации были ему недоступны. Чужие чувства не могли повлиять на Андерсона на таком расстоянии без каких-либо проявлений. Родители наверняка от него отреклись, узнав о его революционной деятельности. Дарле, возможно, выделили новую пару. Детей у него никогда не было, он даже не сдавал сперму в банк. Ни тут, ни в Юнионе у него не было друзей или тех, кого можно было бы так схематически назвать. Эниола даже его не знала, а любые чувства были вызваны измененным из-за критического состояния и ксанакса сознанием. Человеческий мозг идёт на многое, чтобы приспособиться и не дать телу умереть. Люди, которых насиловали, могут убеждать себя годами, что им это понравилось, но это не отменяет правды того, что изнасилование было изнасилованием. Если бы он выпустил её, а потом она узнала, как он слаб и беспомощен на самом деле, как слепой котенок, то стряхнула бы так называемую любовь с сознания и отправилась строить социализм на красной планете. О Парламенте нечего было и говорить. А что насчёт остальных потенциальных личностей? Как вообще ведут себя люди, которые кого-то любят? Робин не знал, он не умел любить в полную силу, как будто начал гнить с самого рождения. Книжные и телевизионные шаблоны втирали ему и тысячам гоев, что любовь — это внимание, помощь, сострадание, подарки какие-нибудь, вся эта шелуха и мишура, за которой стоит непонятное ему чувство. Кто в его жизни вёл себя подобным образом, помимо тех вышеперечисленных, кто возненавидел его до зубовного скрежета? Память заржавела и с трудом поддавалась. Оборот, ещё оборот. Нет, это невозможно. Этого просто не могло быть. Сердце забилось ещё сильнее, потому что это просто не могло быть правдой. С другой стороны, он думал так же, когда уверял себя, что Малькольм не мог залезть в его дом. Андерсон не мог полностью это принять, но стопроцентно отклонить и забыть тоже не получалось, хотелось выкашлять сердце, как рвоту, чтобы успокоиться хотя бы на секунду. Один конкретный человек идеально вписывался в этот шаблон. Слишком идеально. Малькольм МакГи. Может, он и не любил его романтически, но давным-давно, когда Британией правил другой человек, до главной ссоры, МакГи вёл себя так, как в теории ведут себя те, кто кого-то любит. В конце концов, даже Робин понимал, что любовь существует в разных форматах. Любовь между родственниками, между друзьями, между верующими и их Богом, между любыми двумя людьми, которым не похуй друг на друга. До того, как он сам всё испортил — почему? Он так ничего и не вспомнил — было очевидно, что МакГи его каким-то образом любил. Не бросал, даже когда Андерсон творил откровенную хуйню, за которую его расстрелять было мало. Потом, конечно, это закончилось, как и всё хорошее. Во время их последнего диалога от того, что существовало когда-то, не осталось даже нефункциональных обломков. Но когда-то всё было, и в том, что он так нихуя и не понял и смыл труп собственной жизни в канализацию, не был виноват никто, кроме самого Андерсона. — Почему? Почему?! За что, блядь? — сорвался на крик Робин, заехал плотно сжатым кулаком в челюсть МакГи. Тот никак не отреагировал. От бессилия ударил ещё раз, потом ещё, по осунувшемуся лицу, потом сжал зубы и, хаотично дыша, зарядил себе по бедру. Боль разошлась по мясу лучами, но ничего не изменилось. Британия не восстала из пепла. Время не перемоталось на несколько лет назад, и Андерсон так и не смог сказать одно-единственное слово благодарности. Не смог попросить прощения, потому что мёртвый Малькольм бы никогда уже не смог его простить, никогда, никогда, никогда. В горле изнутри свернулся терновый венец. Дышать стало тяжелее, почти предсмертно. Он умирал? Лицо разгорелось ритуальным языческим костром. На коже проступила странная, незнакомая влага. Он кровоточил? Шевелящиеся сами по себе глисты пальцев ощупали небритые щёки. Нет, не кровь. Что-то прозрачное и солёное, более солёное, чем лимфа. Андерсон плакал. Не думал, что он был на такое способен, но всё равно рыдал, как безмозглая сука. Он не перестал ненавидеть МакГи, даже наоборот, захотелось окончательно перемолоть его тело в кровавую кашу. Зачем он давал ему надежду, зная, что Робин бракованный, ненормальный ублюдок, с самого вылупления из яйцеклетки матери, зачем спасал, зачем хотел дать тупиковой ветви жизни что-то большее, чем пластиковый гроб, зачем, зачем, зачем? Почему так поздно сказал ему то, что сам Андерсон подсознательно понимал каждую секунду после выезда из Юниона, зачем так вообще? И всё прошлое пронеслось перед глазами, душа воспоминаниями, от каждого из которых хотелось устроить харакири грязным от чужой крови обломком лезвия. Как перед смертью, потому что он уже был мёртв, хотя до сих пор дышал и двигал конечностями. Заслужил? Какой он сам вообще? Величайший человек во всей обозримой и невидимой вселенной, превосходящий Солнце по значимости для жителей Земли. Самый гадкий нарыв на теле мира, от которого даже наиболее дефектные ошибки развития отворачивались с отвращением. Премьер-министр Робин Андерсон, лежащий рядом с трупом своего главного врага и единственного в мире союзника. Он просто хотел, чтобы его любили. Любили. Даже в самой извращённой, но искренней форме. Не слова на избирательном билборде, не подписанные законопроекты, а его, его самого, сырого, истекающего гноем и слезами, измазанного в крови, не добившегося ничего за всю свою сознательную жизнь Робина Андерсона. Просто сказал — или сказала — «Да, ты такой, и я люблю тебя», и они прожили бы долгую и счастливую жизнь. — Что мне теперь делать? Малькольм, что мне теперь, блядь, делать? — сорванным искореженным голосом выкашлял последний вопрос Андерсон. Поднёс руку к глазам и открыл на вмонтированном экране новый текстовый документ. Может, если описать всё, что произошло за последний месяц — нет, за последние несколько лет, станет немного легче. Мертвецы, включая Великобританию, не воскреснут, но спустя несколько дней или несколько лет кто-то это прочитает. Посмотрит на вытекшую из-под пальцев словесную кровь, ощутит толчок чувства в груди и поймёт этого странного, странного человека по имени Робин Андерсон. А вместе с пониманием придёт и далёкая, неосязаемая, но настолько нужная ему любовь. Малькольм МакГи так ничего ему и не ответил.