Где нет правил и частиц

Жжет — в горле, на корне языка, в голове. Антон залпом опрокидывает два шота — от обоих отдает ликером, — и поворачивает голову в сторону толпы. Сегодня не сидит на месте буквально никто. Еще два дня назад бар казался мертвым — именно сюда все приезжают только под конец недели, когда можно засесть тут до ночи, напиться и провести время со знакомыми — или с кем-то, кого вообще не знаешь. Антон приезжает один: в восемь вечера вызывает такси, минут двадцать смотрит на стаптывающиеся все ближе и ближе к окраине здания. Это, естественно, не самая жопа мира, но пешком отсюда до дома идти едва ли не целый час, и, ну, Антон не настолько в запущенном эмоциональном состоянии — мотаться по ночному городу без цели, лишь бы чтобы… разнообразить будни, больше не нужно. И так сойдет. Энтропии не избежать. О работе думать нет смысла — до понедельника, когда Антону нужно будет прийти к восьми утра, чтобы открыть аудиторию и проверить оборудование, точно. Но… сука, он опять там — даже когда находится в десятке километров от вуза, потому что это единственное, чем получается забивать голову, чтобы совсем не ебануться. Нога стукается об барную стойку. Антон прикладывает к терминалу карточку, говорит «нет, спасибо», когда ему предлагают повторить, и трет костяшками лоб. Тот тоже горит, словно ошпаренный, — не как хромоплазма, конечно, но… Антон вздрагивает, когда сбоку раздается голос: — М-м, приве-е-ет. Сразу — знакомый голос. Растягивающиеся патокой интонации, хрипотца, заскользающая в ухо подобно шепоту. Антону не нужно поворачивать головы, чтобы понять, кто с ним разговаривает. Он хочет сказать: «Я не по мужикам», но это, блядь, бар, которому впору приписать приставку «гей». Хочет сказать: «Арсений Сергеевич, вы ебанулись?» — но не шевелится, не моргает, только пялится в лицо, уплывшее в улыбке-ухмылке. — Привет? Может, Антона долбанули по затылку, когда он вышел из такси? Так едва ли бывает. Глаза даже не выглядят пьяными. Такие же… приправленные сарказмом, а еще умением затыкать рот без слов — и Антон бы, честно, сказал, что на него это не действует, потому что в универе он видел преподов и похуже, потому что за пять лет учебы, а после за полтора года работы лаборантом — встретишь и не такие кадры. И на него оно реально не действует — а вот студенты дергаются, хотя ему же как будто все равно вообще: тон бесцветный, лицо — как застывший портрет, у которого закрыты глаза, и все взаимодействие с ним ограничивается только указаниями, и «доброе утро», и «до свидания». Антон сначала подумал, что он выскочка, что с ним не сработается. В сентябре вообще тяжело влиться в учебно-рабочий процесс нормально, а тут еще и он — вызывающий что-то больше, чем злость, не дающий равнодушию рассеяться — как диффузным волнам по комнате. Смотришь на него — и свербит в груди, и не отвернешься же, черт побери. Он даже аспирантуру не окончил до конца — перевелся из другого вуза. Узнал Антон об этом на кафедре, когда заполнял отчеты, а этот хотя бы что-то кому-то из преподов рассказывал. Он не грубит, не ведет себя вызывающе и, к удивлению, толком не выпендривается — лишь на лекциях, которые Антон слышал краем уха. За полтора месяца работы с ним Антон узнал, что у него есть машина — увидел, как тот садится в нее одним вечером еще на первой рабочей неделе, — и что он предпочитает, чтобы по всем вопросам ему писали в Вотсап. Никакого Телеграма. Арсений — Сергеевич, блядь, — не должен быть здесь. Не должен тянуть гласные в «привет». Не должен обращаться к Антону на «ты». — Ты один? Лучше бы был один. Внутри словно выбивают пробки. Антон сглатывает, поднимает взгляд — половина ламп на скошенном потолке выключена, — и медленно отвечает: — Допустим. — Как тебя зовут? Вот это номер. Антон вздергивает бровь в немом вопросе. Арсений над ним просто стебется? Или… — Меня — Арсений. Прекрасно. Он его, блядь, не узнал. Антон проводит пятерней по волосам — те ощущаются суховатыми из-за лака. Потом кидает взгляд на кольцо на пальце. — Красивое имя, — зачем-то говорит Антон, заглядывая ему в глаза. Все еще кажется, что кто-то Антона просто жестко обманывает — не мог же Арсений реально его не узнать только из-за того, что Антон без очков и в другой одежде: не в рубашке и брюках, в кроссовках вместо ботинок. Он же не Ханна Монтана, ну ради бога. Но тот либо все-таки подбухнувший, либо так и не запомнил антоновскую внешность, что как минимум абсурдно — не настолько же ему плевать. Он улыбается — между тонких губ мелькает ряд ровных зубов. Антон сверлит взглядом его рот, когда Арсений пожимает плечами — вальяжно, расслабленно, не трезво — и произносит: — Я тоже здесь один, — почти нараспев, растягивая абсолютно каждую гласную. Антон все еще пялится на его губы. Красивые приоткрытые губы. — Хочешь… — Что? — перебивает Антон. Задает мысленный вопрос: неужели ты даже мой голос не узнаешь? Как такое, сука, возможно. Из них двоих зрение хуже у Антона. Слух — не ясно, но, видимо, тут «выигрывает» Арсений. Арсений, у которого поблескивают в полумраке глаза, который, сидя на барном стуле рядом, чуть раздвигает ноги, и Антон не может не обращать на это внимания. К нему подкатывает тот, кто постоянно просит его принести другие стойки штатива, кто никогда не переходит на «ты», даже когда рядом нет студентов, и не любит, когда Антон хотя бы на несколько минут задерживается в лаборантской. Подкатывает — с ухмылкой, прямым взглядом, с языком, скользящим прямо сейчас по нижней губе. — Хочешь провести время со мной? Антон косится на бармена позади. Тот обслуживает девушек, сидящих через два пустых стула от них. — В каком смысле? — Поговорить, — размыто отвечает Арсений, взмахнув рукой. На пальце все еще печатка, на которую Антон несколько раз залипал. Ладно, залипал он в первую очередь на арсеньевские пальцы, потому что он невозможный. — Потанцевать можем. Тебе нравится танцевать? Какой ты разговорчивый. Антон отзеркаливает — пожимает плечами. Трет ладони об согнутые ноги. — Пойдем? Он вообще не должен этого говорить. Он должен хотя бы приглядеться, ну боже. Антон не сдерживает смешок — потом кивает. Он точно в сюре. — И куда ты хочешь? Насколько же странно обращаться к нему вот так. Он же даже никогда не говорил о субординации, не говорил, что он против «ты», но выглядел так, словно это последнее, что ему нужно, — когда Арсений заходит в институт, «Арсений» исчезает, появляется только Арсений Сергеевич. Вот что Антон думает. Если в понедельник Арсений Сергеевич застебет его, Антону будет фиолетово — преломление света в действии, хули. Антон в этой теме (и в некоторых других, но это уже не физика, а лирика) разбирается на уровне школьника, но летописи об этом умалчивают. Антону всегда больше нравилось изучать термодинамику. Арсений ее и ведет — какая ирония. На лекциях исчерчивает всю доску в формулах и схемах, часто возвращается к тому, что уже прошли, постоянно задает всем вопросы — Антон бы, если бы Арсений был его преподом, с первой парты не уходил. Дело не в невероятной тяге к знаниям. И дело, конечно, не в арсеньевской заднице. Вообще не в ней. Антон в восторге с себя. — Ты не назвал своего имени, — любезно напоминает ему Арсений, когда они друг за дружкой — Арсений впереди, проталкивается через толпу, и Антон, честно, все еще не верит, что это происходит. Арсений оборачивается, протягивает ему руку, и Антон цепляется за его ладонь. Думает: никогда не трогал Арсения. Даже случайно не соприкасался с ним. — Скажешь? — Может, я хочу побыть таинственным незнакомцем, — хмыкает Антон, не пытаясь перекричать разрывающиеся колонки и шум. В баре нет танцпола, но есть небольшое пространство посередине, разделяющее столики и барную стойку. Иногда здесь даже играют живую музыку — не сегодня. Арсений смеется — Антон смотрит в его улыбающееся лицо. Не верит. Арсений приводит их в самый угол: круглый стол отделен черной ширмой, и Антон бы подумал, что это охуеть какая вип-зона, если бы был здесь впервые. Один раз Антон тут познакомился с парнем, который рассказывал ему о том, как он мечтает уехать в Европу. Может быть, уже уехал. — Обычно эту роль играю я, — говорит Арсений, усаживаясь на диван, приставленный к стене, и двигаясь дальше. Антон приземляется рядом. Они уже расцепили руки. Антон водит большими пальцами по остальным. Проверяет в телефоне время — пятнадцать минут двенадцатого ночи. Смотрит на Арсения, листающего барную карту с настолько расслабленным и знающим видом, что создается впечатление, что он здесь вообще не впервые. Ладно, может, это Антон слишком сильно бухнул, а сейчас реально валяется в отрубе где-то возле унитаза в туалетной кабинке. К утру его огреют шваброй по голове — вдобавок к тому удару во время выхода из такси. Иначе: как Арсений здесь и как он его не узнал. Антон хочет посмотреть, что будет, если притворится, что не знает Арсения. Вот что называется — разнообразить будни. — Почему не играешь ее сегодня? — Подумал, — не поднимая взгляд, отвечает Арсений, — что тебя таким не взять. Антон приподнимает брови. — С чего бы? — Ты выглядишь как денди. Или мафиозник под прикрытием. Пока не понял. — Денди? — Модник, — объясняет Арсений. — Что ты выберешь? Тебя, видимо. Спасибо, что спросил. Антон облокачивается на спинку дивана, расставляет ноги и отворачивается. Скользит взглядом по людям. К нему мог подойти кто угодно, но подошел Арсений. Это реально сюр. — Я сегодня вне каких-то ролей, сорри. — А как же роль самого горячего парня? Ах ты ж. Антон не меняется в лице, даже умудряется сдержать рвущийся с языка мат. Только стучит кончиками пальцев по обивке синего дивана, в полумраке кажущегося черным, и щелкает языком. Горячий парень, значит. Вот как мы заговорили. Где же твое: «Антон Андреевич, если вы со всем закончили, я вас не задерживаю»? Где скромно-равнодушный кивок вместо «здравствуйте»? С кем еще ты так… беседуешь? Антон чуть не поперхнулся этой мыслью — не ожидал, что его треснет еще и намеком на ревность. К Арсению, блядь. К человеку, который Антону, конечно, немного понравился, но не настолько, чтобы… — Так сразу «самого»? Арсений кладет ламинированную барную карту на стол, чего-то возится и — случайно, нет сомнений, — задевает ступней ногу Антона. — По моему скромному мнению, да. — И сразу, без пауз: — Мне нравится, как выглядят твои волосы. Конечно. Антон проводит по ним рукой, усмехается. Поворачивается к Арсению, ловит его взгляд — искрящийся игривостью, флиртом и чем-то еще, — потом опускается ниже, задевает открытую шею, торчащий уголок ключицы, сложенные на груди руки и закинутую ногу на ногу. Антон хочет потрогать его ноги. Бедра. Сжать их, разжать, а еще снять с Арсения штаны — но не чтобы потрахаться, а только посмотреть. Ему этого и хватит. Уже даже интересно, как далеко может уйти эта ночь. Завтра — оно завтра, так что можно поставить эксперимент. В первую очередь над собой. — А мне нравится, — хрипло произносит Антон, вдавливая подушечки в диван, — как у тебя подвязан язык. — М-м… подвязан? — И развязан, — говорит Антон, не понимая, что несет. Он не чувствует себя сильно пьяным, но и до вагончика с трезвостью ему еще ползти и ползти. — Не наслушаешься. — Я могу больше, — улыбается Арсений краешком рта, — если попросишь. — О чем? Антона захватывает азартом. Интересно видеть Арсения Сергеевича реальным Арсением — серьезно, он вот такой, когда его не зажимают стены института? Он бы подумал, что это его брат-близнец, который притворяется Арсением, чтобы его подставить, но это слишком плохой сюжет для этого вечера. — Ты меня… зацепил, поэтому — о чем хочешь. — Так и скажешь? Или… — Антон облизывает губы, видя, что Арсений делает то же самое, и у него блестит кончик языка, — сделаешь? Разговор, построенный на одном только флирте. Завтра Антон пойдет в институт и напишет заявление по собственному, если, блядь, что-то не выгорит — теперь ему реально не по себе, потому что с каждой секундой он хочет остаться здесь в роли незнакомца все больше. — Не так быстро, милый. — О боже, — Антон закидывает голову, слышит смех, — хорош. — Понравилось? — Не буду говорить, — улыбается Антон и двигается ближе к Арсению. Какие узкие диваны, просто первобытный ужас. — Скажешь, чего тебе хочется? Арсений лохматит волосы, почти ложится на спинку дивана, снова задевает ногу Антона собственной. Еще один раз — и Антон схватит его за голую щиколотку. В октябре. Кто-то хочет заболеть и взять больничный от любимых пар, правильно? — Для начала — мне уже нравится, что ты все-таки пошел со мной, я думал… ты не один, потому что, ну, — Арсений шумно выдыхает, грудь — ходуном, — выглядишь уж слишком загадочно. Молчаливо. Я думал, сюда такие парни не ходят. — Рад преломить все закономерности. Арсений щурится. Спрашивает, хочет ли Антон чего-то выпить. — Уже хватит мне, — неожиданно отказывается Антон, как будто у него еще будет шанс бухнуть с Арсением. — А ты пил? — Да так, — дергает плечом Арсений. Пока он смотрит вбок, Антон глазеет на него — на линию впалой щеки и приоткрытый рот. Представляет, как прикасается к нему пальцем, и низ живота теплеет. Тут надо бы уже закругляться. Антон не понимает, как они оказались в этой точке, где Арсений буквально через каждое слово намекает ему на что-то пошлое, чуть ли не произносит «пойдем потрахаемся в туалете, братан» — но чуть изящнее, и это, Антон не спорит, в его стиле. В точке, где Антон неиронично хочет остаться и засосать его. Когда на тебе круглые очки, когда ты весь лохматый, потому что собака съела твою расческу, хотя у тебя собаки даже нет, когда у вас вообще не выстроен контакт вне учебной аудитории и когда ты обращаешься к человеку по имени-отчеству, представить ваш поцелуй чуть сложнее, ладно. Антон представляет, как в понедельник приходит в таком же виде, как и сейчас, и — на нервах — прыскает. Смейся, блядь, давай. — Я сделал что-то смешное? Антон проводит ребром ладони между губ, сжевывает улыбку и качает головой: — Представил, что, если заказать «Секс на пляже», тебе реально могут завязать глаза, отвезти куда-то на окраину, а потом трахнуть. Арсений фыркает, затем смеется громче — у него красивая живая улыбка, и Антону совсем немножко жаль, что он никогда не видел ее до этого. — А если закажешь, м-м-м, — Арсений наклоняется над столом, скользит глазами по барной карте, криво лежащей на столике, — «Кровавую Мэри»? Антону никогда не нравился этот коктейль. Он попробовал его в первый раз, еще когда был наивным студентом и думал, что это сделает его крутым в глазах какой-то девчонки. Или пацана. Антон не помнит, он тогда выглядел как лохозавр, которому даже секс на пляже не предложили бы. За деньги. Может быть, все не так плохо, но мозг, предатель, подкидывает самые кринжовые воспоминания. Хорошо, наверное, что Арсений учился в другом вузе. Он постарше Антона-то всего на сколько… года на три или четыре? Антон даже этого не знает — даже не задумывался об этом ни разу до этого дня. А «Мэри» была откровенно такая себе — как будто водки с перезревшим помидором наебнул. — Боюсь, Арсений, — говорит он, закинув руку на спинку дивана и — тоже случайно — дотронувшись до чужого горячего запястья, — после такого ты не выживешь. — Потому что это незаконно, — улавливает продолжение антоновской шутки Арсений, и Антон улыбается ему, кивая. — Неплохо-неплохо. Мне нравится. — Мне тоже. Антон говорит не об их разговоре. Арсений, мазнувший взглядом по расставленным ногам Антона, хочется верить, тоже. Возможно, Антон подорвет себе рабочее спокойствие — стабильность, в которой Арсений равнодушен к нему, к другим, ко всему, что его окружает. Стучит по белой доске маркером, прося всех перестать гудеть, и повторяет тему, пока Антон стоит в углу и, едва шевеля губами, считает количество лабораторных установок на партах. Они друг друга не видят — Антон запрещает себе думать, что Арсений может ему нравиться, а Арсений… Действительно не видит, но прямо сейчас двигается ближе, съезжает с дивана. У Антона точно лопается что-то поперек груди — прямо в солнечном сплетении. Он прямо сдерживается, чтобы не обхватить Арсения и не посадить его на колени. Ноги, сука, длиннющие. В универ в обтягивающих штанах не ходит ведь — брюки, широкие джинсы, никогда не что-то стрейчевое. Антон поджимает живот, поправляет полы рубашки. — На прошлой неделе я тут познакомился с одним парнем… — вдруг начинает рассказывать Арсений, не глядя на Антона. Тот пялится на линию его носа, на как будто отколотый кончик, на шевелящиеся губы. Если бы его долбанули сейчас, он бы даже не заметил. Вот почему в универе он себе не позволял даже думать об Арсении вот так. Сегодня — день ебаных открытых дверей для антоновского сердца, которое решило брать от жизни все. — Он позвал меня к себе, я отказался. Предложил мне… потусить тут, среди людей, — Арсений вскидывает руку, обводит кривоватым жестом виднеющийся из-за ширмы кусок бара, — и я подумал, что ничего плохого не произойдет. Антон стискивает челюсти. Что-то ему уже это не нравится. — Не произошло? — Нет, — вскидывает Арсений взгляд и слабо улыбается, — но он лапал меня, хотя я ему не позволял. Решил, в общем, что если он еще раз меня тронет, я ему кулаком по роже дам. — Дал? — Не дал. Он сам ушел, потому что его позвали курить. За баром есть закуток — там собираются нарики и всякий… опасный народ, и Антон ненавидит думать об этом и сразу ощущать страх. На входе есть вышибалы, у дверей черного хода тоже тусуется какой-то охранник, и место-то само более или менее приличное, но все знают, что соваться в темные углы и идти незнакомыми маршрутами и через странные выходы — не надо. — Я все к чему… к тому, что каждый раз, когда я думаю, что я хорошо проведу вечер, все обламывается. Антон не сдерживается: — Ты подумал, что я мафиозник. Арсений смеется — хихикает — под нос, поворачивает голову, чуть не облокачиваясь Антону на плечо: тот тоже съезжает — колени утыкаются в ножку стола — вниз, чтобы было удобнее. — Ты выглядишь… экстравагантно, но у меня было чувство… «Что я тебя знаю». Давай, так и скажи. — …что за вот этой твоей рубашкой гавайской… — Она не гавайская. — …что-то другое есть. Тебе подходит слово «милый». Арсений дергает пуговицу его рубашки, не убирает руку — ладонь ложится Антону на живот, и он снова поджимает его, сглатывая. Антон сейчас поедет головой. Уже ничему не удивляется: ни тому, что Арсений, видимо, постоянный гость, ни тому, как они лежат, как они близко. — Все равно, — негромко говорит Антон, поведя носом: Арсений упирается щекой Антону в плечо, и его волосы щекочут Антону кожу. Пахнет шампунем и чем-то еще — парфюмом, наверное. Только сейчас понимает, что самое странное во всем этом — тот факт, что Арсений почему-то не узнает его голос, хотя Антон его не меняет, не пытается казаться тихим, он просто… говорит, говорит так, как говорит всегда, но Арсению, вот так прикол, поебать. Антон прочищает горло, шевелит головой, касается носом прядей. Щас произойдет всемирный катаклизм, если он не отодвинется. — Надо быть осторожнее. — Как ты забо-о-отишься. Арсений сгибает пальцы ладони, лежащей у Антона на животе. Он расслабляет его, прикрывает глаза. — Теперь ты больше кажешься пьяным, — зачем-то шепчет Антон. — Потому что ты трезвеешь, — посмеивается Арсений и резко поднимается. Ударяет холодом — почти искусственным охлаждением. В ушах, в висках — долбит кровь. У Антона не стоит, но ему нужно, блядь, одно касание арсеньевских пальцев, чтобы его уже откачивали. А он еще хотел остаться сегодня дома. Арсений выглядит так, словно не смог бы сейчас вспомнить, как называется дисциплина, которую он ведет. Не выговорил бы даже базовое «термодинамика». — Заказывать ничего не будем? — Как хочешь, — пожимает левым плечом Антон, все еще полулежа на диване. Арсений что-то смотрит в телефоне и убирает его в карман. Ладно, точно не брат-близнец: у Арсения-Сергеевича абсолютно идентичный чехол. — Хочешь? — Другое хочу. У Антона напрягается все тело. Арсений вытягивает шею, что-то высматривает, может, проверяет, и появляется мысль, что сейчас Антон может либо уйти, смотаться, не делать то, что, возможно, сейчас, блядь, случится, либо — остаться, как и хотел. Шанс. Выбор. Делай что хочешь, Антон Андреевич. Потом Арсений смотрит на него, ведет языком между губ — Антон хочет вылизать его рот. Он садится ровнее, вдыхая, и уже в следующую секунду зажимает Арсения в объятиях: пальцы — на его боках, на ямках на спине, скользят, вжимаются, он сам — бедром к бедру, одной ногой — на антоновской, такой бесстрашный, бешеный, совсем… безумный, не похожий на того Арсения. Последний блеск здравого смысла: может быть, это тот Арсений не похож на себя. Арсений пыхтит, жарко выдыхает Антону в рот, и тот подается вперед, почти касаясь, почти заваливая Арсения на себя, почти-почти… Легкие горят. Арсений хватается за его подбородок — двумя или тремя пальцами. Один соскальзывает на линию челюсти, гладит, щекочет, теплый, теплый, Антон щас не выдержит. — Можно?.. Спрашивает еще. Антон утыкается губами в уголок чужого рта. Отвечает сипло, не понимая, снова не понимая, что говорит: — Пиздец… — Он трется лбом об лоб Арсения, прижимает его ближе, не дает себе скользнуть под его футболку — Антон не знал, что его настолько вырубит. — Да. Да, пожалуйста. Арсений медлит — не отрывается, но то мгновение, когда он возится, пытаясь усесться, потираясь бедрами, а Антон подталкивает его, и наконец-то: Арсений усаживается на его колени, пододвигается так, что выдохнуть можно только ему в губы. — Можно, да-а-а? Антону так срать, если их видно. Если кто-то выйдет из-за ширмы, если это будет официант, левый чел, хотя бы гребаный завкафедрой, то, насколько Антону наплевать, кристаллически наплевать, не описать ничем — только тем, как он подхватывает приподнятого над ним Арсения под задницей, вскидывает бедра, как Арсений — наконец-то — впечатывается губами в его рот. У него зажмурены глаза, когда Антон позволяет себе посмотреть. Сведены брови. У него растрепанные темные волосы и испарина на лбу — Антон хочет провести по ней языком тоже. Как он пережил сентябрь. От поцелуя отдает судорогой. Антон хочет закончиться прямо тут, как школьник, который от пары касаний к члену уже дрожит от оргазма, и у него даже трусы не сняты до конца, потому что так похуй. Антон близок к этому сейчас — с одной только разницей: когда он был школьником, никто не сидел на его коленях и не терся вот так, словно сдохнет, если не окажется еще ближе. Антон пропускает в рот чужой язык — тот скользит по зубам, по антоновскому языку, по небу, по губам, и вся спина в мурашках. Пальцы стискивают задницу Арсения, давят вниз, чтобы он сел, прижимают ближе — член стоит почти до боли. — Откуда ты такой, — выдыхает, не спрашивая, Арсений ему в рот. Антон думает, что ему кажется. На самом деле он вообще не думает — только присасывается к арсеньевскому кадыку, оставляет слюнявые следы вдоль шеи — вверх-вниз, вбок, — и вжимает нос в ямку между ключиц. Замирает. Арсений трогает его затылок. Стучит по коже, поглаживает, резко опускает пальцы ниже — под рубашку, ведет растопыренной ладонью по взмокшей спине. Слабо шепчет: — Говорил же… горячий такой… Антон прикусывает торчащую ключицу. Арсений в его руках подрагивает, отстраняется. Зрачки — пиздец расширенные. Голубая радужка превращается в закругленную светлую рамку. Антон скользит ладонями по его бокам, по бедрам, еще раз прижимает к себе. По виску течет теплая капля пота. Если бы Антон не касался Арсения, он бы не знал, как трясутся его ноги. От этого пришибает. — Меня унесло, — признается Антон сиплым голосом, прокашливается, — сорри. — Да меня тоже. — Арсений опускает взгляд. Крепче стискивает бедра Антона ногами. — Что, — Антон сглатывает, — ты делаешь? — Ты же хочешь? — Мы же… Арсений, ты просто охуеешь, если узнаешь. В буквальном смысле. Антон вздыхает. Бросает: — Не хочу делать ничего при людях. Не мое. Антон стирает пот со лба. Дрожаще выдыхает, обнимает Арсения за пояс и утыкается носом ему в плечо. Тот обхватывает голову Антона, проводит по волосам — Антон аж вздрагивает. — Даже экстрим не любишь? Антон представляет, как они раздеваются, как Арсений укладывается на диван, как Антон садится между его ног, двигает гребаный мешающий стол, целует внутреннюю сторону бедра, жмется к коже, а потом обхватывает губами головку, а пальцами — основание. Антон бы послушал, как он стонет. Вот на этой мысли он откидывается на спинку мягкого дивана, поглаживая Арсения через джинсы: так и не позволяет себе дотронуться до голой кожи под футболкой. — Зависит от настроения. Арсений ничего не отвечает. Антон целует его в шею, медленно скользя по ней губами, — и не хочет, чтобы это заканчивалось. — Классно целуешься, — бормочет Арсений Антону в ухо. Зачем-то в него дует, и Антон отстраняется, начиная улыбаться. Что же ты делаешь. — Хочу тебя. Антон сглатывает, снова прижимает Арсения к себе, руки — на его бедрах. Сминают их. — Ты кажешься ужасно смелым, — шепчет он. Вдыхает: Арсений такой вкусный. — Кажусь, — эхом отзывается Арсений. А потом облизывает Антону мочку. — Скажешь свое имя? В груди быстрее стучит сердце. Реальный мир кричит какой-то быстрой танцевальной песней, но Антон не хочет туда — он хочет быть здесь. — Тебе больше не нравится целоваться с незнакомцем? — Очень нравится, очень, — говорит Арсений. Антон невольно толкается бедрами ему в пах и тихо извиняется. Арсений громко выдыхает. Антон ловит себя на тоске: когда знаешь, что что-то скоро закончится, но не можешь остановить время и остаться в «сегодня» еще хотя бы на чуть-чуть. Он трется носом об чужую шею, мягко кусает Арсения под кадыком. — Мне хочется еще. Антон кусает еще и еще, затем отрывается — целует Арсения в губы, чуть повернув голову, положив одну ладонь на его щеку. — Ноги не затекли? — спрашивает он тихо, оторвавшись. Арсений жмурится. Медленно мотает головой. — Хорошо. Антон не успевает заметить, когда они начинают… обниматься. Арсений невесомо поглаживает Антона по уху, касается щеки, ведет кончиками пальцев по носу, по губам — Антон на секунду чмокает подушечки, — а после приподнимается, выгибается — животом в живот Антона — и вновь садится на бедра. Еще ближе, еще. Антон спрашивает: — На нас уже все посмотрели, как думаешь? — Если нет, я подам в суд. Антон фыркает, смеется и обхватывает Арсения за спину. Ладонь, лежащая между его лопаток, чувствует жар. Антон цепляется пальцем за ворот футболки, оттягивает, касается выпирающих позвонков. Арсений просит его номер — даже не имя. Антон понимает, что так далеко обманывать не сможет — не потому, что у него нет второго номера, а потому, что будет полный пиздец, если Арсений все узнает. А им еще вместе работать. В понедельник он, возможно, на Антона даже не посмотрит. Херово, наверное, быть тем, кто будет знать все, но не иметь права подойти и хотя бы дотронуться. Антон еще узнает. Он улыбается Арсению и говорит, что, может быть, они встретятся тут еще раз. Арсений — Антону так жаль, — произносит, поджав опухшие зацелованные губы: — Мы же не в фильме «Интуиция». Он просто не представляет насколько. Поцеловав Арсения в уголок губ, Антон думает, что в понедельник Арсений, возможно, не просто на Антона не посмотрит — он все поймет. И тогда никакая интуиция ему не понадобится.