Где нет правил и частиц

Антон просыпается с раскалывающейся головой. Дотягивается до телефона, вырубает будильник, не глядя нажав вниз экрана, прикрывает глаза. Лег спать раньше, чем в субботу, а все равно не может встать — когда утро темное, холодное, это сделать в принципе невозможно. В квартире тишина. Антон трется щекой об подушку, зевает и через силу поднимается, сразу накидывая на плечи одеяло. Приоткрывает глаза. Полы холодные. Рабочий стол, высокий шкаф, открытая дверь в коридор, стул, на котором стопкой лежат вещи, — все залито мраком, и Антон обычно не пугается, но сейчас, передернувшись от резкой смены температуры, слепо дотягивается до выключателя. Иначе вообще не встанет. Кто, блядь, придумал пары в такую рань. Вот ему уже двадцать пять, больше не надо сдавать сессии, писать курсовые, слушать пятьсот разных мнений об одном преподе, смотреть, не видят ли, что ты списываешь, но Антон все равно рано просыпается, все равно прется в жужжащее такими же полусонными людьми метро — теперь ему платят за это больше денег, чем раньше, и, наверное, ну, все не так плохо. Антон, поправив дужки очков, останавливается возле кухонной тумбы. Слышит свистящий звук закипающего чайника — может быть, это кипят его мозги. На выходных Антон спал. В субботу его срубило апатией — не хотелось делать абсолютно ничего, и он валялся в постели. Только под вечер выполз в магазин, чтобы не умереть от голода. Думал, конечно, об Арсении — не столько о том, что было вечером пятницы, сколько о понедельнике, о том, что будет сегодня. «Он уже обо всем догадался», — мигает в разуме единственная мысль. Антон игнорирует ее, плещет в кружку кипяток. На кухне буквально ночь: Антон специально открыл только микроволновку, вспыхнувшую квадратом тепло-желтого света, чтобы у него не выкатились, как в спальне, глаза. Вчера Антон тоже лежал — позалипал на фотки Арсения в Телеграме, не удивился дурацкому и внезапно взбесившему «недавно» вместо точного статуса, перечитал их последнюю «переписку» в Вотсапе, где Арсений в среду между пар спросил, когда Антон придет в аудиторию. Антон тогда чуть-чуть обалдел — в этот момент он сидел в столовке за столом для преподавателей вместе с Димкой: он на год старше Антона — перешел на третий курс аспирантуры. Антон не так много с кем-то общается: большую часть времени проводит один, и ему почти нормально — привык уже. На кафедре есть еще один лаборант, но они толком не пересекаются в этом семестре — расписание разное. Пообещав себе, что, когда поест, еще немножко полежит, Антон останавливается напротив открытой дверцы холодильника и прижимается к ней головой. Почему-то тошнит — как от волнения, когда желудок пустой, жрать хочется, но не можешь, слишком тревожно, — и Антон решает поесть в универе. Если, конечно, не умрет там от стыда. В пятницу Антон серьезно отключился — понедельник казался чем-то, что никогда не наступит. Он даже убедил себя, что ему будет спокойно, что его не колыхнет ни одна мысль об Арсении — и как же, господи, это смешно сейчас. До второго практикума у третьего курса — до пары с Арсением — остается полтора часа. Антону надо быть там через час. Он как раз застегивает пуговицу брюк, два раза не попадает, выругивается — пальцы после сна слабые какие-то, — когда телефон, мертво лежащий на тумбе, внезапно звякает. Антон хмуро смотрит на него, дергает головой, чтобы челка не лезла в глаза, затягивает ремень и, усевшись скрюченным червем на кровать, охуевает — Арсений. Попов АС: «Антон Андреевич, доброе утро. Вы во сколько планируете подойти?» Последнее, чего Антон ожидал, что Арсений будет задавать подобные вопросы. Дело не в пятнице. Антон бы точно так же удивился, если бы не целовал Арсения, если бы тот не сидел на его коленях, не терся вставшим членом об его живот, — ладно, возможно, Антон бы удивился чуть-чуть меньше. Тот же не задумал как-то отомстить ему, если все-таки догадался?.. Это же тупо — тем более Арсению явно было хорошо тогда. С ним. Легче послать Антона в дальнее пешее — или летучее. Может, он и незнакомца забыл. Сделать вид, что ни хера не было — лучшая тактика.

Вы: «Здравствуйте, к восьми приду, если без пробок»

Вы: «А что?»

Если бы Антону написал подобное сообщение кто-то другой из профессоров или преподов, Антон бы никогда в жизни не отправил второе сообщение, знает же: не его дело, но Арсений разжигает в нем слишком сильное любопытство — можно удержать его, только если вы вообще перестанете видеться. Антон, прикрыв глаза, облокачивается на локоть, уткнувшийся в матрас, и пытается вообразить, как бы отреагировал, если бы не встретил Арсения в баре. Прикол в том, что он его встретил, что время вспять не повернешь. Не очень-то и хочется. Антону и так нормально. И да — он больше не переживает. А проверяет, медленно, сонно моргая, прочитал ли Арсений его сообщения в Вотсапе, просто так — ему же некуда торопиться. Антон отвлеченно смотрит на время и подскакивает: сегодня ему точно опаздывать нельзя — а уже десять минут восьмого. Арсений не отвечает долго — читает, но не отвечает, и Антон, уже выходящий со станции и бесящийся из-за мешающих волос, накидывает капюшон и думает, что Арсений решил его игнорить. Кому было бы… более неловко-стыдно: Антону, который притворился, что не знает Арсения, или Арсению, который сосался с собственным лаборантом и намекал ему на секс? Антон не знает. Ему уже плохо — на подходе к институту, где с Антоном уже здороваются некоторые студенты и где у него от быстрого дыхания запотевают очки, кажется, что Антон готов блевануть. Так тревожно ему давно не было. Он проходит через турникет, приложив к нему карточку, и берет ключ от нужной аудитории, заполнив журнал. Именно в этот момент Арсений и отвечает — Антон морщится, увидев, что оставил кучу грязных подтекающих следов на плитке, кивает очередной студентке и жмет на оповещение из Вотсапа. Попов АС: «Ненадолго опоздаю» Попов АС: «Подготовьте оборудование и пустите третий курс в аудиторию 302, предупредите их» Антон закатывает глаза. Спасибо за напутствие, а то я забыл, как и где мне работать.

Вы: «Понял вас»

На кафедре нет никого: нормальные люди не ведут пары в восемь — Антон так еще с первого курса считает, но университетскому расписанию до его мнения нет дела. Антон вешает в шкаф куртку, оглядывает себя спереди и сзади — вдруг испачкал что, — и останавливается у зеркала. Волосы — как спутанный сорняковый кокон. Антон «расчесывает» их пальцами, думая, что надо бы либо постричься, либо все-таки таскать с собой расческу. На круглом столе посередине кабинета лежат папки-скоросшиватели. Антон мимолетом просматривает их: в последней лежит доклад кого-то из студентов на ноябрьскую конференцию, и Антон, наклонившись, понимает, что доклад-то арсеньевский. Руководитель — завкафедрой. Неплохо. Антон бездумно перелистывает страницы, облаченные в файлы, когда сзади хлопает дверь. Он вздрагивает и судорожно возвращает все на места. Поздоровавшись, Антон хватает сумку, два ключа — от лаборантской, которую вечно закрывают, и аудитории — и вылетает в коридор. Кто-то спит, прислонившись к стене, на которой висит стенд с расписанием, и Антон эту девушку понимает — он бы тоже поспал, а не гонялся бешеным хомяком, который решил поучаствовать в оргии. «Мне хватило Арсения», — всплывает в голове мысль, как вскипевший воздушный пузырь, и Антон, запихивая ключ в дверь, на секунду прикладывается к ней лбом. В сентябре он ведь тоже… много думал об Арсении, пялился, когда тот отворачивался, но за эти два дня он притянул каждую его мысль — липко-вязко. Жидкий гелий во плоти. Пара начинается в половине девятого — Арсения нет и в сорок минут. В аудитории сидит всего человек шесть: никто ничего не повторяет, не смотрит на установки на партах, только лежат на сложенных перед собой локтях или шушукаются — Антон слышал, как они говорили, что надеются, что Арсений сильно опоздает. Сегодня Антон с ними в одной лодке. — А он точно придет? На часах — без десяти девять утра. Антон отрывает взгляд от телефона. На него пялятся студенты — опоздавшие и пришедшие вовремя. У одной девочки в ухе торчит наушник. — Должен, — Антон снимает очки, протирает их об край расстегнутой рубашки, надевает, — пока ничего не писал. Сердце грохочет где-то в горле. — Вот и Арсений Сергеевич хотя бы раз опоздал. Слава богам. Антон отворачивается. Он не знает, почему все еще сидит здесь. Он бы мог вернуться в лаборантскую, разобраться с беспорядком, вернуться, когда придет Арсений, потому что без него все равно начинать запрещено, ведь не прошла лекционная часть пары, но он тут — чего-то ждет. Вот надо ему воздух сотрясать тут. — А может, домой пошли… Антон, бездумно листая приложения в телефоне, громко говорит: — Сидите тут. Или спите. — Спасибо, Антон Андреевич. Антон решает смотаться — шутливо грозит пальцем, смеется, когда один из студентов стукается головой об парту, делая вид, что заснул, и выходит в темный коридор: окно только в самом конце, а свет никто не включил. По пути Антон щелкает выключателем, прислушивается — только приглушенные голоса из аудиторий. На кафедре тоже никого. Кабинет завкафедрой закрыт. Антон, наверное, зря вот так явно ебланит. Арсений же не будет доволен, если придет в триста вторую, а там студенты — наедине с установками и любимыми арсеньевскими книжечками-инструкциями, о которых он постоянно напоминает и которые можно будет брать на зачетную работу. Антон рад, что не сдает у него сессию, но не рад, что еще явно в декабре–январе с этим всем настрадается — Арсений умеет поднимать давление в воздухе. Антон заходит в их переписку. Уже три минуты десятого. Через семь минут Антон не выдерживает — сидеть с собой в тишине невозможно: он уже и доклад Арсения снова полистал (кто его тут оставил вообще?), и в окно на внутренний двор посмотрел, и проверил, не оставил ли чего в карманах куртки, висящей в шкафу, но будоражащая сердце ударная волна никуда не девается. Еще бы она делась, блядь. Он вслух стонет, дергает головой и толкает дверь в коридор. Слышит тихое: — Ай. Замирает: Арсений прижимает к носу пальцы и морщится. Брови сведены к переносице, он весь — какой-то небрежно-лохматый, словно летящий, но от этого еще более… мягкий. Тискательный. Антон сглатывает. Прикасается к арсеньевскому локтю. — Простите. Я не хотел. — Конечно не хотели, — гундосит Арсений и отрывает ладонь от лица. На носу — небольшая покрасневшая черточка. Антон опускает руку, сжимает ее в кулак. Лучше не трогать. — Почему вы тут? Я же попросил… — Там ничего страшного не произойдет, — зачем-то перебивает Антон, пялясь в большие светлые глаза. У него в голове — химическая взрывчатка: энергия копится, копится, копится… А Арсений кивает, без слов просит его пропустить в помещение. Антон пропускает его и зачем-то останавливается в дверях. Слышит, как Арсений, стоя к нему спиной и стягивая пальто, говорит: — Вы, надеюсь, понимаете, насколько абсурдно звучит эта фраза, когда речь идет о технике безопасности. Не понимаю. Антон открывает рот. Смотрит: плечи, обтянутые тканью черной рубашки, очертания лопаток — он щупал их, он чувствовал их, это, блядь, не прикол, — изгиб поясницы. Арсений поворачивается боком, достает из шкафа пустую вешалку. — У вас… все нормально? Арсений не смотрит на него. Взгляд — наискось. Куда угодно, но не Антона. Он, даже когда обращается к нему, умудряется пялиться сквозь него. В пятницу он Антона видел. Живой, горящий, сводящий с линии здравого смысла. — А что может быть не так? Антон сжимает зубы. Арсений не узнал его. Он, кажется, действительно глухой — голос-то тот же самый. Антон не понимает, и его неожиданно заполняет злостью, как пустой сосуд — газом. — Вы опоздали. И не торопишься еще никуда. Антон глядит, как Арсений роется в папках на столе. Засовывает ту самую — синюю, с его именем на титульнике — в сумку, а затем разворачивается. Наконец-то поднимает на Антона взгляд. Секундный. Потом уже идет на выход с кафедры. — Аудитория открыта? Антон бы сказал: это очень тупой вопрос и очень тупая попытка слиться. Но он только кивает, вздыхает и уходит. Арсений раздражает настолько, что хочется вернуться к нему, прижать его к стене и сделать хотя бы что-то. Прояснить его взгляд, заставить увидеть себя. Антон останавливается возле закрытой двери аудитории. Слух улавливает быстрые шаги позади — а потом рука Арсения случайно соприкасается с его локтем, когда он тянется к ручке. Вдруг тихо говорит: — Не стойте столбом. Антон распахивает дверь первым. Останавливается, дергает бровями, мол: это ты не стой столбом. Арсений вздергивает подбородок и шагает в аудиторию. Все сразу затихают. Антон думает: до перерыва всего сорок минут, а потом у него окно — успеет еще побеситься. Арсений ведет себя так, словно Антон ему чем-то насолил. Да, он хотел трахнуть его в пятницу, хотел целоваться с ним всю ночь, целовать его на следующее утро и хочет поцеловать его сейчас, но Арсений не знает об этом — он его просто, сука, не узнает. А если Антон расскажет, еще наверняка пошлет. Тревога подменяется адреналином — злостным, потому что Антон не заслуживает такого саркастичного отношения к себе, и отчего-то пропитанным обидой: словно Арсений что-то ему пообещал, хотя это Антон «слился» с потенциального продолжения их встречи, так как… господи, это слишком нелепо. Не так должно быть. И выглядел Арсений при их прощании не так. И целовал он его — сначала в один уголок губ, потом в другой, — не так. Там было что-то другое, что-то большее, чем сухость тона, камень во взгляде — и в руках, потому что касался Арсений нежно, горячо, со всей… Антон понимает, что замер посреди аудитории. Арсений говорит, что сегодня лабораторной не будет. Арсений говорит, что Антон может пока что идти. На его пальце — знакомая печатка, и Антон помнит, как она чуть корябала его кожу, когда они обнимались, а Арсений прижимал ладони к его шее. — Или можете остаться и послушать о принципе детального равновесия. Он ничего не объяснил — почему опоздал, почему выглядит так, словно не спал всю ночь. Антон бы хотел узнать, как прошли его выходные. Не о детальном равновесии — о деталях его жизни. — Нет, спасибо. Арсений кидает на него взгляд — слабый прищур длинных ресниц — и отворачивается к доске. Антон сваливает в лаборантскую. Прикрывает дверь, сжимает кулак. «Не выебывался бы, если бы знал, как ты провел пятницу — и с кем». Но Арсений не выпендривается — он вот так живет. Он был таким в сентябре, подобное же проскальзывало наружу и в пятницу: да, не так интенсивно, потому что Арсений… наверное, хотя бы как-то отпустил себя, как и Антон, но оно было — в его «милый», в том, как он задавал намекающие вопросы. Антон не знает, что думать. Он уставляется на пустую полку, на которой наклеена бумажка с напечатанным: «4 курс». Очень красноречиво. Антон никогда ничего сюда не ставит. Он вообще не понимает, почему все лабораторные аудитории оборудованы сразу, а эта делится на два помещения — так же менее удобно. Думать об этом сейчас легче, чем об Арсении, который, видимо, пошутил — студенты смеются. На перерыве Арсений стучится в дверь — потом заглядывает, спрашивает: — Можно вас на секунду? Антон отлипает от журнала, где исправляет даты проведения лабораторных, и оборачивается. Арсений красивый — любой: с мешками под глазами, похожими на бледные подтеки от фиолетовой туши, с растрепанной челкой, с его небрежно зацепленным за край кармана пальцем. Антон отворачивается, жмурится. Антон его целовал. Арсений его целовал. А сейчас, как Антон и предсказывал, даже не догадывается об этом. — Если вы хотите снова искрометно отметить, как я плохо что-то выполнил, можете, пожалуйста, обойтись без этого? В аудитории распахнуты окна. Пустые парты, шелестящие, наполовину закрытые жалюзи, бумажки и синяя папка на столе Арсения. Доска со следами от маркера. Антон оглядывает, все ли установки на месте. Арсений садится за стол. Только сейчас Антон замечает, как устало тот выглядит, — и дело не в мешках под глазами. — Антон Андреевич, что с вами сегодня? Спасибо, что спросил. — Со мной все в полном порядке, — хрипит Антон и протискивается между стульями второго ряда и партами третьего, чтобы собрать переходники в небольшой квадратный ящик с отсеками. Его уголки неприятно упираются в предплечье. — Это вы ополчились на меня ни с того ни сего, хотя я, — Антон вскидывает взгляд на смотрящего на него Арсения и тушуется, сглатывает слюну, — я объективно сделал все, что вы просили. — Вы что, обиделись на меня? Антон застывает, очки скатываются к переносице. Арсений хлопает ресницами — он серьезно, что ли? — Нет, вы что, — бормочет Антон. — Но… — Извините, если задел вас. У меня… не задалось утро, — скомканно объясняется Арсений. Антон уставляется в глаза Арсения — но тот уводит взгляд по партам вниз, уставляется куда-то в угол самой первой. — Бывают дни и такие, — тихо произносит Антон и ставит ящик с переходниками на стол перед собой. — Как сейчас все? По черепушке стучит один вопрос: «Неужели ты не узнаешь мой голос, неужели ты серьезно не слышишь что-то знакомое?» Антон может объяснить это только тем, что Арсений, наверное, часто проводит вечера вот так и уже привык — к разным людям, к тому, что они вылетают из головы, из памяти — отбившиеся от потока молекулы. Нет в этом ничего особенного. Арсений словно мечется. Листает доклад — бездумные движения пальцев, Антон его понимает, — потом тихо произносит: — Знаете… — Он поднимает голову, и Антон на секунду возвращается в вечер пятницы, когда Арсений рассказывал о неудачном знакомстве, когда он говорил, что хочет поцеловать Антона еще. Открытый, эмоциональный, живой. Антон тоже хочет еще — его вот такого, поэтому, облокотившись задницей на ряд позади, упирается руками в край парты и не отрываясь смотрит. Слушает. — Антон Андреевич, знаете, работа иногда вправляет мозги. — Знаю. — Но идти на нее все еще не хочется. Бывают такие дни, — повторяет он — осознанно или неосознанно — слова, которые Антон сказал пару минут назад. Антон невольно тянет уголок рта в улыбке — несмелой, не такой смелой, какой на самом деле Арсений. — Спасибо, что «подменили» меня сегодня. Он делает кавычки двумя пальцами, потом опускает руки — они такие мягкие, нежные даже со стороны. Антон отталкивается от парты позади и, выйдя в проход между двумя рядами, шагает ближе. Говорит, куснув щеку: — Вас не подменить. Может, Антону кажется, но лицо Арсения, опущенное, наклоненное к столу, розовеет. Он проводит пятерней между волос. Те спутаны — особенно ближе к затылку. — Мне вообще кажется, что, если бы вы отменили пару, все бы остались счастливы. Тревога медленно отступает. Антону… нормально. Не как было утром, когда он не мог смотреть на время и в то же время не мог не. Секунды отталкивались… как с помощью «оттягивающей» силы. Иначе он это не опишет. Арсений не улыбается, но усмехается — потом выпрямляется, зевает и просит: — Вы сможете побыть тут, пока я схожу за кофе? — Да, конечно. Пока уберу все. Когда за Арсением хлопает дверь, Антон чуть не падает на парту. Несмотря на более или менее устаканившееся спокойствие, тело было напряжено. Арсений возвращается скоро: Антон успевает собрать штативы и залипнуть пустым взглядом на оставленный Арсением телефон — в пятницу он вытаскивал его всего один раз. Больше они не разговаривают. Видимо, у него тоже окно, но странно, что он, как обычно, не убегает на кафедру — ладно Антон, он тут в лаборантской обитает — но Арсений? Как же прошли его выходные? О чем он думает сейчас? Антон косится на него периферией зрения, пока, наклонившись над столом, заполняет отчетный журнал, и не замечает, как начинает пялиться в открытую — глядит на расслабленные губы. Помнит: быстро дышащие, распухшие, влажные, они жались к антоновскому рту, и у Антона отказывали легкие. Арсений даже не прогоняет его. И внимания больше не обращает — молчит, что-то пишет. Ручка с синим колпачком зажата между узловатых пальцев. — У вас нет пары сейчас? Арсений, не поднимая головы, нащупывает стаканчик с кофе — из столовского автомата — и бросает отрывистое: — Нет. — Вдруг спрашивает: — А у вас? — Тоже нет. — Понятно. Арсений делает глоток, снова затихает. Антон уставляется на ящики на первой парте. Ему тут по сути делать больше нечего — можно пойти на кафедру или все-таки убраться в лаборантской, что ему делать хочется в последнюю очередь. Он шумно выдыхает — Арсений никак не обращает внимания. Понятно. Толкнув коленом дверь в коридор, Антон зажимает подбородком ящик с переходниками, чтобы тот не грохнулся, как вдруг сзади раздается глухое «блядь». Антон резко оборачивается. Стаканчик от кофе лежит на полу, на столе, на пустом листе бумаги — растекающиеся темные пятна. — Как вы так? Антон подбегает к Арсению, мельтешит — не знает, куда деть руки, пока взгляд прикован к темнеющей мокрой рубашке, а сам Арсений судорожно-быстро расстегивает пуговицы. Ему плевать, видимо, на присутствие Антона — он шипит, стаскивает ее с плеч, разглядывает голый живот. Антон делает то же самое — готовый сделать хотя бы что-то. — Нет ожога, — непонятно кому говорит Арсений, так громко выдыхая, что Антона снова флэшбечит — горячим дыханием в шею. Он сглатывает, глазеет на соски, на плоский живот, на пупок, на темные волосы под ним. — Нет, — тупо повторяет Антон. Блядь, надо было уйти раньше. Это первая мысль. Вторая — умнее: лучше, что он был тут. Хотя бы на всякий случай. — Сходить за аптечкой на кафедру? — Нет, — слышит Антон тихий голос Арсения. Тот медленно снимает рубашку, проводит пальцами по животу: ожога правда нет — но покраснение виднеется. — Там на дне немного оставалось. Антон задерживает дыхание. В груди что-то бухается вниз — возможно, поехавшее сердце. Он не может быть спокойным рядом с Арсением. Осознание этого пригвождает Антона к полу. И в сентябре он себя просто-напросто обманывал. Когда Антон перестает пялиться на его живот, он смотрит Арсению в лицо — красное, красивое и… смотрящее на него в ответ. Странно смотрящее. Антон тихо сглатывает. Арсений скрещивает руки на груди. Тоже сглатывает — кадык дергается. Его взгляд скользит по антоновскому лицу изучающе — и Антон вдруг понимает: все, вот сейчас — он увидит. Блядь, вот это действительно должно произойти именно сейчас? Потом Арсений смотрит ему в грудь — наверное, на руки. — Кольцо, — сипло произносит он. — Что? — Я, может быть, схожу с ума, — Антон готовится, он уже понял, что Арсений понял, и сейчас его спасет разве что мнимое арсеньевское спокойствие, — но мне кажется, что… ты в пятницу… Да. Да, Арсений. Антон облизывает губы. Внимательно следит за тем, как шевелятся его губы. Арсений почему-то волнуется — злости Антон не ощущает. Хочется оставаться по-холодному трезвым, но он горит — как перегревшийся радиатор. Хочется раздеться, как Арсений, хочется потрогать его, хочется перескочить через этот разговор. — Это был ты, да? Можно притвориться дурачком — вякнуть «где», но Антон молчит. — Антон… Андреевич, вы сейчас… Арсений вдруг оказывается ближе — Антон поджимает живот, выпрямляется, смотрит снизу вверх, как Арсений приподнимает руку, отодвигает его челку, заглядывает в глаза. Очки не снимает — помнит, наверное, что Антон очень плохо видит. — И ты не сказал мне. — Прости. Рука-лицо. Антон морщится, ему хочется превратиться в маленький гриб, который никто не замечает, но Арсений — вот он, уже понял. Кольцо, не кольцо, что-то на антоновском лице, его голос — ему понадобилось только обратить на Антона хотя бы немного внимания. Как в баре в пятницу. — Ты… что за идиотизм? Почему ты не сказал мне сразу? Антон прикусывает губу. Арсений начинает злиться — отдергивает от него руки, накидывает на плечи мокрую рубашку, поворачивается к Антону спиной, и Антону кажется, что у него вибрирует от раздражения и, может быть, обиды тело. — Это настолько… мерзко, я чувствую себя таким грязным, если бы ты только знал. — Ты не грязный, Арсений. — Не тебе мне об этом говорить, — выплевывает он и упирается ладонью в стул. Затихает. Антон, поджав губы, вперивается глазами ему в поясницу. Проговаривает, четко разбивая слова: — Вы… ты не можешь меня винить вот так. Я же… — Нет, я могу, — оборачивается Арсений, качнув головой. Рубашка распахнута, полы мотыляются, но Антон упрямо смотрит в одну точку — прямо Арсению в глаза. — Ты еще… как я мог не догадаться? Ты даже имя мне не сказал. А я… Антон думает — отвлеченно: «Больше не могу на тебя злиться». — Не сказал, потому что тогда бы тебе было неловко. — А сейчас, — Арсений взмахивает руками, — мне очень ловко, да? Я прямо в зоне комфорта, мне так хорошо. Я позволил себе подкатывать к человеку, с которым работаю, и даже не узнал его. — Он смотрит на антоновские волосы. — А он мне еще ничего не сказал. — Ты понимаешь, что… Арсений как будто не слышит его. — Мы чуть не занялись сексом прямо там, — шепотом, потом — громче, подчеркивающе: — Мы. Я чуть… Антон втягивает щеки, ощущает, как зажато у него лицо — зубы ощущаются каменным балластом во рту. Не замечает, как спрашивает: — Проблема в том, что я не сказал, или во мне — что ты не хотел бы трахаться со мной? Он не говорит — целоваться. Наверное, это нужный вопрос. Потому что Арсений замалкивает — в глазах такая водоворотная смесь, ни одну эмоцию не выцепить отдельно. Антон думал, что его мозг не способен на анализ… чувств, настолько привык жить в мире рационализма, точностей, но в последние дни что-то неумолимо меняется — и все становится живее. — Можешь не отвечать, — спустя паузу говорит Антон. Ему вдруг становится обидно — хотя Арсений ведь не обижал его никак. — Нет, — потухшим голосом догоняет его вопрос он, — я не знаю, но… блядь, Антон, я не знаю, ладно? Я хотел провести хорошо вечер и не думать, а в итоге все выходные, просто постоянно… я думал о том, что было, и не мог вытащить все это из головы. Он опускает голову, цепляется кончиками пальцев за нижнюю пуговицу — застегивает их одну за одной. Антон елозит языком по зубам, смотрит, как за тканью рубашки скрывается светлый живот, грудь. — Я еще подумал, — мямлит Арсений, — что с ума сошел, когда сегодня такой же запах почувствовал. Вот прямо точь-в-точь. И голос у тебя похожий. Решил, что мне просто голову снесло, теперь во всех… его буду видеть. А это ты. Антон выдыхает. Садится на корточки, поднимает пустой пластиковый стаканчик. — Ты скажешь хотя бы что-нибудь? — Скажу. — Антон сминает стаканчик в кулаке правой руки. Чувствует, как Арсений прожигает пристальным взглядом ему щеку. — Считай, что в тот день я решил быть не Антоном Андреевичем этим твоим, а рандомным парнем, который тебе понравился. Антон стискивает губы — не понимает, как осмелился озвучить это. — Тебе, да, — зачем-то добавляет Антон. Арсений бегает глазами по его лицу — растерянное выражение, похожее на то, какое оно было, когда Арсений смотрел на его кольцо. — Я тебе… извини, нравлюсь? — Это звучит так, будто тебе мерзко. Антон хмыкает. Заставляет себя обернуться — точно кто-то мог украсть ящики из лаборантской, пока Антон не моргая пялился на Арсения. Он переживал все выходные. Арсений тоже переживал. Все сходится — и его опоздание, и его усталое лицо, и то, как он странно себя сегодня вел. Думал, что Антон напоминает ему того парня. — Мне не мерзко, но я все еще чувствую себя использованным. — Прости, — Антон запинается, — я не хотел этого. — Я все еще очень злюсь и ничего не понимаю, — следом за ним говорит Арсений, спрятав руки за спиной. Он опускает голову, и выглядит до того расстроенным, потерявшим запал ссориться, хотя и произносит обратное, что Антон хочет прижать его к себе. — Вот вообще не понимаю. Но стоит на месте. — Если бы я был равнодушен к тебе, я бы не согласился. На то, что было. — На поцелуй? Низ живота дергается. Антон глубоко вдыхает, отвечает на выдохе: — На все. Антон прикладывает ладонь ко лбу. Ноги подрагивают, хочется сесть. Арсений садится первее — отодвигает стул, опускается на него и, поставив локти на стол, прижимает ладони к вискам. Антон думает, что ему, наверное, надо уйти, но все никак не может сдвинуться с места — не хочет оставлять Арсения из-за ощущения, что, если он сейчас решит свалить, больше они не поговорят. Останутся друг для друга людьми, к кому можно обращаться только по имени-отчеству, кого все так же нельзя трогать и кто никогда в понедельник не расскажет, что было на выходных. — О чем я думал, как… я не понял, — тихо шепчет Арсений, потирая виски. Антон подходит ближе, дотрагивается кончиком пальца до рабочего стола. Арсений медленно, очень медленно вскидывает голову. Они смотрят друг другу в глаза. Арсений спрашивает: — Ты можешь сейчас уйти? — Могу, — кивает Антон, проглотив «пожалуйста, давай я останусь», — если ты хочешь. — Больше да, чем нет. — Арсений выпрямляет левую руку, и Антон на мгновение представляет, как Арсений дотрагивается до его указательного пальца, но он ничего не делает — только дышит чуть быстрее. Взволнованный комок нервов. Как и Антон. Он не знает, что будет, когда он уйдет. Спрашивает, потому что уйти совсем без надежды — равно потерянному из уравнения иксу, чему-то бессмысленному: — Мы поговорим с тобой? Арсений издает странный звук — что-то, что задерживается между стоном и болезненным выдохом. Его рубашка все еще мокрая, и он, видимо, измарал ее еще сильнее, потому что стол так и остался кофейно-грязным. — Поговорим, — громче, смелее дает ему ответ Арсений. — Только давай не сейчас. Иначе я взорвусь. Когда мозгу тяжело, он плюется неуместными шутками — сейчас предлагает Антону сказануть Арсению что-то типа: «Поцеловать тебя на удачу?» — и не понятно, на какую удачу, зачем, но Антон теперь хочет наклониться и чмокнуть его в губы. Но так нельзя. Антон кивает. Отворачивается, хватает ящики, доходит до двери, а затем все-таки говорит: — Обработай живот пантенолом. На всякий случай. И выходит в коридор.