Где нет правил и частиц

В пятницу, когда Арсений приехал на такси домой, чуть не заплутав в собственном районе, ему показалось, что у него вырвали из груди сердце — как беспощадному вампиру, который убил сотни людей. Теперь его не жалко. Он не мог отделаться от мысли, что тот, с кем он провел вечер, кого-то ему напоминает, но так и не смог припомнить. Ночью было не так грустно. Ему приснилась работа, пара, на которую никто не пришел, Антон Андреевич с его забавными круглыми очками и толстыми линзами, потом швырнуло куда-то в школьные годы — почему-то в том же возрасте, что и сейчас. В субботу Арсений ушел в работу с самого утра — выпил только кофе: готовился к парам, отправлял старостам домашки на неделю, хотя помнил, что кто-то просил его выкладывать их в тот же день, редактировал презентацию для научной конференции, надеялся, что студенты забудут его почту и не будут задавать вопросы. Он преподает полтора месяца, до окончания аспирантуры — меньше года, но мозги уже свистят. Отвечая на одном дыхании одному из студентов, Арсений быстро-быстро напечатал, что громадное количество микрочастиц содержится в небольших фазовых объемах, а потом завис — сгорбленный, скрюченный над клавиатурой, потому что вспомнил, как сидел на коленях у незнакомца, как тот придерживал его за бедра, направлял, толкал в себя. Арсений нажал «отправить» прямо так, а затем пошел на кухню — за еще одной чашкой кофе. В воскресенье пошел бегать — недалеко от подъезда есть спортивный корт, на котором редко кто-то бывает рано утром и в такой холод. Арсений, наверное, выжал из себя все возможное — потому что вернулся домой и снова заснул, хотя спорт всегда бодрил его. Проснулся после обеда: с расколотым сознанием, тошнотой от голода и желанием скрыться от всего мира — такого не было давно, такой апатии не было давно. Он заказал суп и салат, закрыл занавески, отключил интернет на телефоне, но ничего не помогло — к вечеру, когда нужно было собирать одежду и сумку на завтра, все, чего ему хотелось, — это лечь пластом и притвориться, что его не существует. Арсений — не аспирант в физико-математическом институте. Арсений — не парень, у которого отъехало, подобно тележке из школьной задачки, сердце из-за человека, чьего имени Арсений даже не знает, но о ком нескончаемо, по-ненормальному много думает, мешая его с образом человека из жизни — с копной кудряшек и в длиннющих широких брюках. Арсений — не сын родителей, обычно звонящих ему на выходных. Арсений — не студент, не друг, не человек. Хотелось стащить с себя все маски — стать никем. Хотя бы на один вечер. Перестать разрываться между тоской по человеку, с которым он даже не пробует начать нормально общаться, и желанием встретиться с тем, о ком уже можно забыть. Было смешно, что и Антон Андреевич, и тот незнакомец — похожи до ужаса. Арсений подумал, что это судьба над ним так потешается. Голова гудела — мигрень мучила его до полуночи, а потом отступило и любое желание спать: Арсений начал пересматривать второй сезон «Друзей», иногда ловил себя на том, что полусонно шевелит губами, точь-в-точь повторяя реплики героев, а заснул только к трем или четырем. В понедельник он проспал и смог подняться с кровати только к восьми утра — обычно в это время Арсений уже протаптывает асфальтированные дорожки в университетском городке. Антон Андреевич ответил ему на сообщение практически сразу — никак не осудил, и Арсений, наверное, от него этого и ждал: чувствовал, что лаборант, с которым он работает, хороший. Быть равнодушным, чтобы не провалиться в него совсем, — лучший вариант, который никогда не работал и не сработал и сейчас. А потом встретить другого и понять, что это он и есть. Арсений не помнит, как досидел рабочий день, как отвел последнюю пару, как доехал до дома — кажется, два раза задумался на перекрестках, потому что слышал, как ему сигналили. Он вдавал в газ — и надеялся, что здравый смысл хотя бы немного вернет Арсения себе. Растерянный, разбитый, думающий об Антоне, Арсений зашел в квартиру, бросил сумку на полку в прихожей и сразу пошел в душ, по пути сбрасывая грязную рубашку и запачканные брюки. Во вторник Арсений столкнулся с Антоном, как назло, у входа в институт. Тот поздоровался — здравствуйте, Арсений Сергеевич, — и придержал для него дверь. Во вторник Арсений сталкивался с Антоном везде. На кафедре, в коридорах, в столовой, около аудиторий, где проводил лекции для второго и третьего курсов. А потом остался с ним наедине — под вечер, уже собираясь уйти и вытаскивая из шкафа пальто, он посмотрел на Антона: тот ковырялся в кипе бумажек, много зевал и пил энергетик — никого нет, уже можно, и Арсений даже не думал нудить. Он отвернулся, надел пальто, услышал, как Антон чихнул. Сказал: — Будь… будьте здоровы. — Спасибо, — негромко сказал Антон, и Арсению показалось, что в затянувшейся тишине после его коснулся чужой взгляд — так и было. Арсений — нервно, дерганно, неловко-смущенно — улыбнулся и не сдержал любопытства: — Вы еще долго будете тут? Субординация, когда этот человек лапал тебя за задницу и кусал тебе шею, падает на колени — сдается, но Арсений выдерживает. Антон тоже выдерживает — тогда он не поменялся в лице: — Пока не доделаю все. И уткнулся в бумажки. Арсений подумал, что им обоим нужно еще немного времени, и тихо попрощался. По пути домой ему посигналили всего один раз. В среду Антон пришел без очков — в линзах, и Арсений не уверен, что пережил этот день. Он не считает, что в очках Антон страшнее, это глупости-бредни, но его линзы сразу возвращают в пятницу, в тот момент, когда были близко-близко, и это удар под дых. Общих пар у них не было — Арсений видел Антона только между занятиями, когда тот разговаривал с Дмитрием Темуровичем и когда тот записывал кому-то голосовые, поднеся телефон ко рту. Ему хотелось найти тему для разговора, прикопаться к Антону, спросить что-то, но он держался в стороне — а потом Антон прошел мимо и обернулся через два или три шага. Посмотрел прямо на него, оглядел с головы до ног и зашел в двести четвертую аудиторию. Арсений не сразу понял, что не дышал и что у него сильно-сильно покраснели щеки. Злость ушла — осталась только тоска, что Арсений не понял все сразу. Что он — по первым кадрам-воспоминаниям — целовал незнакомца, а не Антона Шастуна. В четверг у Арсения не было пар — он работал над докладом. Созванивался с завкафедрой, подумал, что, если его вызовут, сразу рванет в институт, но он там никому не понадобился — Арсений был предоставлен себе. Нашел антоновский Инстаграм. Пролистал все до самого конца и начал смотреть фотки — еще с шестнадцатого года. Раньше у Антона не было кудрей, стрижки в основном короткие. Раньше Антон не носил очки — наверное, уже тогда были линзы, но в университете он всегда ходил в очках, и Арсений бы хотел узнать, нравится ли ему так больше или есть какая-то другая причина. Он подписался на него — нажал на синюю плоскую кнопку, думая, что в какой-то момент все равно спалится, что нашел его профиль. Вообразил, что было бы, если бы обнаружил аккаунт раньше. Тогда бы он все сразу понял. Может быть, он бы побоялся подойти. Антон подписался на него через десять минут — и пролайкал несколько рандомных фоток. На последней — Арсений выложил ее неделю назад — лайк появился только спустя полчаса. В пятницу Арсений снова просыпает — но первая пара у него в десять, поэтому есть время прийти в себя. Примерно триста раз подумать о том, что ровно неделю назад он ходил взбудораженно-возбужденный, потому что знал, что вечером отдохнет в баре. Еще четыреста — об Антоне, который, наверное, думает так же. Он видит его около стенда с расписанием, когда, стягивая завязанный вокруг шеи шарф, проходит мимо — идет на кафедру. Мнимый бодрый шаг, словно: нет, не хочу остановиться возле тебя. Словно: даже не подумай. А потом все равно притормаживает. — У нас сегодня общая пара во сколько? Антон дергается от неожиданности — кудряшки, мягкий светлый джемпер, линзы и суховатые губы. Арсений заглядывает ему в глаза — ему не нужен ответ, он помнит расписание наизусть, но ему нужно услышать: — В два. — Хорошо. — И сказать: — Потом задержитесь? Увидеть шок, растекающийся по зеленой радужке как масло. Почувствовать: Арсений больше не может держаться на расстоянии, когда все уже было, когда между ними это уже есть. — Задержусь. А вы? Играется, сомневается — или флиртует. Арсений молча дергает ртом в улыбке — дотрагивается до чужого локтя и заворачивает за угол. Осталось только дождаться — и не испугаться совсем.

***

Антон одергивает рукава джемпера. Во время последней пары Арсения он ушел помочь в компьютерную аудиторию одному из преподавателей — там откинулся монитор. Пока ему говорят: — Что бы мы без ваших навыков делали, Антон Андреевич. Уточняют: — Провод не отойдет больше? Антон думает, что дежурная улыбка — идеальный вариант, чтобы скрыть то, о чем думаешь, и то, что ты на самом деле не здесь, а с другим человеком. Ровно неделю назад Антон смотрел на Арсения и не знал, что будет целоваться с ним вечером, а потом еще неделю — ловить его среди преподавателей и студентов, выхватывать ответный взгляд и чувствовать, как все внутренние системы вырубаются, как внутренняя энергия накапливается, чтобы в итоге выплеснуться наружу — возможно, словами, возможно, касаниями. Антон так хочет трогать его — но не так, как тогда, на адреналине, бешено, поехавше, когда руки не могли отлепиться от его ног, когда губам был не нужен воздух, а был нужен рот Арсения — чтобы вжаться в него почти до боли. По щекам прокатывается румянец. Антон промаргивается, зачесывает челку и задвигает стул. Ему нужно уйти, он слышит, как открываются двери аудиторий, как заканчиваются у большинства пары — Антон после четвертой подряд мог чувствовать себя хуже вяленого овоща, а потом еще ехать на вечернюю подработку, и он не хочет вспоминать о том периоде. Арсений стоит в дверях — разговаривает с кем-то из студентов, глядя на него сверху вниз, серьезно кивая, никогда не перебивая. Антон закатывает рукава свитера до локтей, выдыхает и медленно двигается к двести тринадцатой аудитории. То, как он промыл себе разум на этой неделе, не вместить ни в какую таблицу, ни в какую диаграмму. Арсений был на каждом шагу, в каждой мысли, в каждом потенциальном ответе на его слова — потому что Антон, наверное, отрепетировал их диалог с самыми разными исходами несколько сотен раз. Он замирает недалеко от стоящего к нему спиной студента. Арсений замечает его — скашивает светлый взгляд, и Антон намеренно отворачивается, чтобы не смущать его. Все в нем торопится, убыстряется — как процесс теплообмена: Антон хочет перестать думать физическими категориями, но это хотя бы как-то успокаивает его, придалбливает, чтобы он чего не натворил. Он прислушивается к арсеньевскому голосу, спокойному, слишком спокойному, и, может быть, волнуется один Антон — после того как Арсений подошел к нему утром, Антон решил, что рабочий день окончен. Собираем манатки, залезаем в шкаф, ставим таймер и просто ждем. — Антон Андреевич, вы ко мне? Губы Арсения в вежливой улыбке, а глазах — такое яркое любопытство, что Антону становится неловко. Арсений раньше никогда не смотрел на него так. — К вам, да, — ляпает Антон и заходит за Арсением в аудиторию. Открыты кверху форточки, на столе нет ничего, кроме телефона, раскрытого блокнота-ежедневника и ручки. Арсений закрывает за ним дверь. — Тут точно уже не будет пар? — Нет, — полушепотом отвечает Арсений и поворачивается к Антону. Шумный выдох долетает до Антона эхом его слов. — Сейчас институт вымрет. — Ты уверенно об этом говоришь, — отмечает Антон, приподняв уголок губ. Он упирается задницей в боковушку крайней парты предпоследнего ряда. Арсений застывает посередине: за ним — захлопнутая дверь с ключом в замке, перед ним — Антон, и это выглядит символично-лирично. Антон улыбается шире, глядит на Арсения из-под ресниц. — Я проверил расписание у всех. — Даже на матфаке? Арсений цыкает, закатывает глаза. Антон фыркает: — К нам могут в любой момент начать ломиться. — Сначала… сначала они перевернут вверх дном весь институт, а потом, — Арсений делает шаг ближе, — догадаются посмотреть в журнал охраны этот. — И там случайно окажется, что ключ от двести тринадцатой у Арсения Сергеевича. — Случайно окажется. Он зачем-то повторяет его слова — в один миг потерявший преподавательскую серьезность, ровно-равнодушный вид, вернувший себе мягкость поступательных движений, то, что было в его жестах и фразах в тот вечер. Антон надеется когда-нибудь узнать, почему Арсений тут и Арсений там — такие разные люди. Почему здесь он вот так держит лицо. Антон знает много классных, реально классных преподов, которые остаются со студентами на одной волне: не шутят раз в пару, а постоянно улыбаются, не трахают за отличающийся от их лекций ответ на экзамене, а даже на консультации пару раз повторяют, что это нормально — говорить иначе, не лепят на лицо маску безразличия, а серьезно… интересуются тобой настолько, насколько позволяет преподавательская этика. Антон еще не видел, как Арсений ведет себя на экзаменах, он не знает, действительно ли тот планирует и дальше держать настолько длинную дистанцию между всеми вокруг и давать улыбкам пересекать его лицо так редко, не знает, откуда это все в нем, но ему бы очень хотелось — узнать Арсения. Хотя бы как друг. Он облизывает губы, видит, что Арсений завис — глаза направлены в пол, лицо напряженное. Говорит: — Тебе полегче? — Гораздо, — сразу отвечает Арсений, вскидываясь. Антон улыбается ему — вдруг думается, что в линзах он видит Арсения еще четче, чем в очках. Либо это просто эффект головокружения от долгожданной встречи наедине — с каким-либо исходом, который, возможно, Антон уже предсказал, пока размышлял о них. Арсений делает шажок — шаркающий по полу, такой короткий, что Антон бы и не заметил, что Арсений оказался ближе, если бы пристально за ним не наблюдал. — Когда мы встретились в пятницу, я подумал, что он был похож на тебя. — Потому что это был я, — позволяет себе сказать Антон. Арсений едва заметно дергает подбородком — кивает. Губы у него бледно-розовые, и на них падает свет уходящего из зенита холодеющего солнца. — Это все звучит очень странно, я знаю, но я только поэтому и подошел. Он мне напомнил тебя, и я решил, гений, что это будет лучший вариант. — Провести вечер с кем-то, кто похож на меня? Не хочется думать, что Арсений правда согласился на подобное с кем-то, чьего имени не знает, и на месте Антона мог быть буквально кто угодно, кто напомнил бы Арсению… его? Антон приоткрывает рот. Его пришибает шоком. — Я не собирался специально это делать, — хмурится Арсений. — Я вообще пришел туда просто отдохнуть. — Я тоже. — Ну вот. — Арсений прячет руки за спиной, вздыхает. Расстояние между ними крохотное, если Антон выпрямится, оттолкнется от парты, он упрется грудью в грудь Арсения. — А потом увидел… тебя, получается, и в голове перещелкнуло. Это супер тупо, блядь, но мне так захотелось, у меня даже мысли не было, что это ты и есть, я смотрю — там же вечно мрак, хрен что увидишь, поэтому я решил, что хотя бы попробую. Подкатить. Вот что он хочет сказать. — Подожди-подожди, — Антон приподнимает ладони, мотает головой, неверяще спрашивает: — Ты не узнал меня, но хотел, чтобы тот типа незнакомец, который как бы похож на меня, провел с тобой вечер? В этом цепочка вся? Арсений, прищурившись, говорит: — Химическая или физическая? — Какая захочешь, — вздыхает Антон, не зацикливаясь на этих физико-лирических отступлениях. — Правда… все так? — Так. И больше нет никаких слов. Антон трет ладонью щеку, хлопает пальцами по парте — нет ощущения упущенного времени, но есть ощущение, что они правда могли чуть ускориться. — Мы попали в нужное время в нужное место, — говорит Антон. — Поэтому я, — Арсений заглядывает ему прямо в глаза, приподнимает руку, словно хочет что-то сделать, но сразу опускает ее, — и подумал о том фильме, но... не думал, что оно так сработает. Антон пару секунд тупит: он уже не помнит, о каком фильме речь, но память у Арсения на слова явно лучше, чем у них обоих — зрение и слух. «Интуиция», точно. — Я не думал об этом тогда. Я вообще решил, что, если ты не поймешь сам, я не буду даже пытаться… мне показалось, что это глупо: приходить к тебе потом и говорить что-то типа… Арсений Сергеевич, вы со мной в пятницу отжигали в баре, а еще я хотел с вами потрахаться, и вы со мной тоже, но мы не потрахались, потому что я лаборант, на которого вы даже не смотрите и… Арсений прикладывает к его рту ладонь. Антон широко раскрывает глаза и выдыхает — носом, прямо Арсению в руку. — Я смотрю на тебя. Антон цепляется за арсеньевское запястье, но не отпускает его — только позволяет себе сказать: — Нет, нет, ты не смотришь. — Антон проводит кончиком пальца по выступающей косточке, по точечным родинкам на коже. Антон ведь знает. Он видел — Арсений не поднимает голову, когда Антон оказывается рядом, он смотрит сквозь, не фокусирует взгляд, он прячет его под ресницами, под челкой, за рабочими бумагами. Антон не мог весь месяц обманываться. Хотя бы не в этом, блядь. Но Арсений удивлен — он подступает ближе, животом в живот, и тихо произносит: — Я думал, ты мне выскажешь, — смешок, — я же так часто пялился. — Ты не пялился. — Пялился. — Когда я смотрел, ты не смотрел. — Скорее всего. Но я смотрел… все остальное время. Антон не выдерживает — утыкается Арсению в плечо лбом. Боже. Господи, блядь. Арсений дотрагивается до его руки, сжимает — через ткань джемпера. Хочется поставить заглушку — на все мысли и чувства, сейчас так и просящие: поцелуй его, поцелуй его. — Мне сначала было стыдно, пиздец… стыдно, — рассказывает Арсений, утыкаясь губами, щекочущими кожу, в висок или ниже. Антон вдыхает запах: следы того же парфюма. — Даже не подумал, что можно… вот так. Он показывает: вот так — это прижаться к Антону и обнять его, сцепив руки за спиной. Антон выпускает из легких судорожный выдох, сглатывает, и как же сильно его кроет — так ощущается что-то, от чего щемит сердце, от чего не хочется отказываться, особенно когда оно взаимно. Вот это Антон осознает потом — когда окажется дома, в ахуе и, он надеется, с исцелованными губами. Даже если не так — пусть так. Он не мог даже представить. Сейчас не представляется, какой будет жизнь дальше, начнут ли они с Арсением встречаться, съедутся ли они когда-то, как сработает теория безвременья на их взаимоотношениях, начались ли те вообще, закончатся ли. Это не играет роли ни на одной из жизненных карт, и, наверное, Антон бы вернулся сейчас в пятницу и не стал ничего менять — так же пошел за Арсением, так же промолчал по поводу имени, обманул, не обманывая, увидел бы его в понедельник и не забрал гребаные ящики с переходниками и штативами, когда Арсений уронил стаканчик с недопитым кофе. Антон не любит пускать все на самотек, но здесь нужно быть аккуратным — не напирать и не свалиться самому. Он не знает, влюблен ли он. Не знает, существует ли где-то эфемерная судьба, складывающаяся в энтропические частицы, знает столько, сколько дают ему книги, опыт, люди вокруг — и Арсений, сейчас говорящий: — Хорошо, что ты мой лаборант. — Почему? Каждую следующую секунду Антон обещает себе спросить, но ему внезапно так страшно — страшно, что Арсений видит все, что будет дальше, иначе. Это странно — то, как один момент может перевернуть все. Антон бы, может, и дальше жил, поглядывая на Арсения и не надеясь ни на что, но вот так все и случается. Все важные решения Антон принимал внезапно, без раздумываний, а когда уходил в рефлексию, только дольше откладывал. Вот тут как будто так вообще нельзя. — Ты часто рядом, — так легко признается Арсений, что Антон снова удивляется тому, как в нем уживается это: его прорывная смелость и то, как он держится от всех на дистанции. Его вальяжный флирт на диванчике в углу бара и то, как он серьезно и внимательно ведет лекции. — Хорошо, что это ты. Антон сам — разный. Он думает, что он — это он, когда на нем круглые очки и когда у него голая шея. Думает, что это все еще он, когда он гремит браслетами и цепями и оставляет очки в чехле, перед тем как выйти из дома. Арсений, возможно, это ощущает. Они поэтому и коннектятся — было бы хорошо, если это так. — Другой лаборант тоже нормально работает. — Не в этом дело. — Я понимаю, — шепчет Антон и ведет губами по арсеньевской шее. Не знает, можно ли, но делает это — ладони соскальзывают по его бокам, сминают через рубашку. А потом смелеет — сам или с помощью Арсения, оторвавшись и заглянув ему в лицо, укрытое тенью бледной тоски-грусти: — Я тебе нравлюсь… романтически? — Я вроде бы еще в понедельник это сказал. У Антона точно пробелы в памяти, если это так, потому что из кабинета он уходил так, словно впереди его ждал только обрыв — не рваный, не в пропасть, но дыхание схватывает. — Ты говорил? — По-моему, да. — Арсений приближается к антоновскому лицу и трется кончиком носа об его щеку. В нем плещется нежность — Антон заметил ее еще тогда, когда Арсений его ни разу не коснулся. Он смотрел на его игривое выражение, чувствовал, как тот дотрагивается до него ступней, и позволял этому быть — хотя бы в тот момент. Сейчас тоже — ему тоже хочется этого. — И я нравлюсь… вот такой тоже? Антон морщится — формулировка вышла отвратительная. Он тыкает пальцем в волосы, потом, отодвинув левую руку, показывает на себя сверху вниз. Он вдруг понимает, что они с Арсением на полном серьезе похожи — у Антона тоже подвязанно-развязный язык. Арсений часто-часто моргает, потом поджимает губы. — Ты до сих пор думаешь, что дело было в том, что ты без очков, в другой одежде и с зализанными волосами? — Залакированными, — по-дурацки вставляет Антон и прикусывает щеку. — Немного. У Арсения окрашивается искренним изумлением лицо — он кладет ладони Антону на плечи и проводит ими назад-вперед. Это приятно. — Может быть, у меня проблемы с тем, как выражать все-все чувства, но я еще на собрании… что-то почувствовал. Помнишь, которое в начале сентября было. Запал. В начале сентября. — У меня щас отъедет крыша, — предупреждает Антон. Он помнит, как познакомился с Арсением, как его представили на кафедре. Арсению было не по себе — до этого он не крутился в преподской тусовке, проходил практики со студентами, как сам рассказывал остальным, и Антон верил, что они даже смогут подружиться. Сам не знал, нужно ли ему это, но от Арсения отходить не хотелось. Пару раз Антон выбирался в бар — и уходил оттуда ни с чем. Называл это разнообразием будней. А теперь Арсений втиснулся в график каждого его дня. И в антоновские объятия — справедливости ради. — И мне хочется тебя вот даже сейчас. Антон рвано выдыхает. — Даже? — Ну… у нас такой серьезный важный разговор. — Очень важный. Антон хватает Арсения за щеку и целует — и на губы рвется еще одна дурацкая улыбка от бьющего по груди адреналина, такого же тревожного, на каком Антон живет абсолютно всю неделю. С арсеньевского «привет» до его утреннего «задержитесь». — А ты всех незнакомцев, — выпаливает Антон в чужой рот, выпрямляясь и наклоняясь к Арсению всем корпусом, — называешь милыми? — Не понимаю, это ревность или ревность? Арсений чмокает его в уголок губы, облизывает кожу под нижней. Тишина звенит, дергает этим слух, потому что Антон не знает, что сказать: он не ощущает ревности как таковой, но в солнечном сплетении что-то царапается — хочется быть «милым» Арсения без кого-то еще. Антон игнорирует его вопрос, опускает ладони на вспотевшую шею Арсения и пробует перевернуть их — теперь Арсений стоит возле парты. Ноги сжаты, хочется разжать их, хочется, чтобы он сел, а Антон шагнул ближе, и Арсений закинул бы ноги на бедра. Антон бы и сам сел на парту — но он еще тяжелее Арсения: есть шанс, что он просто ебанется — по-настоящему — об угол стула или прямо на пол. Тот так приятно ощущался на нем, что хочется, блядь, конечно хочется — еще. Антон уже и губами не двигает — Арсений делает все сам: толкается в рот языком, прикусывает самый кончик, вытягивает, и слюни, слюни, так много слюней. Когда вы уже целуетесь, больше не нужно переживать, когда будет уместно, получится ли это вообще. Когда вы уже целуетесь, можно чувствовать вкус Арсения, его дыхание, а еще — обнаглеть совсем немножко — просунуть руки под рубашку, вдавить пальцами в ямки на пояснице, вжать в себя. — Хочешь, я довезу тебя до дома сегодня? Я хотел на неделе это предложить, когда ты сидел с хренью какой-то на кафедре, — быстро-быстро договаривает Арсений, потираясь об его щеку собственной. Антон рассматривает чужое лицо. — Было бы хорошо. И целует его еще раз — Арсений чуть не ложится на парту, и Антон приподнимает его, бубнит ему куда-то в третью пуговицу: — Ты представить не можешь, как я хочу узнать о тебе больше. И прижимается щекой к чужому быстро вздымающемуся животу. Антон тоже может быть смелым.

***

— А можешь сегодня пойти в очках? — У тебя фетиш, что ли? Арсений приподнимается на локтях, вскидывает голую ногу — Антон хватается за щиколотку, ставит себе на грудь, наблюдая, как Арсений приоткрывает рот и на стоне выдыхает. Мышцы тянутся. Так Арсений говорит. — Мне нравятся они. — Я думал, они выглядят по-ублюдски, — Антон поглаживает ямки между пальцами на ногах, — нет, не то чтобы совсем так, но… типа в них нет ничего горячего. — Ты ошибаешься. — Арсений, тебя возбуждаю я, а не очки. Он уверен, что это так, хотя они еще ни разу не занимались сексом. Оставались с ночевкой — у друг дружки, и у Арсения Антону, если честно, нравится больше, — терлись друг об дружку через одежду, кончали в трусы, что уже не так прикольно, как было в подростковом возрасте, когда и такое — предел удовольствия, целовались, стоя около душевой кабинки, но в итоге расходились — потому что казалось, что можно еще чуть-чуть подождать. Антон шутил, что они уже старики, но Арсений отрицает — говорит, что они просто никуда не торопятся. Это вроде бы не проблема. Ну, разве что небольшая. Не проблема вовсе. Важно другое. Эту задачку, Антон полагает, можно решить парой десятков слов и одним-двумя разговорами — но пока что хватает того, что есть. У них уже были другие партнеры, опыт имеется, но Антон впервые не хочет никуда спешить — Арсений тоже. По крайней мере он так говорит. Антон ему верит. Чмокает его в щиколотку, и тот верещит. — Щекотно! — Ты был не против. Арсений поднимается с постели, накидывает небрежным жестом плед, валяющийся на краю. Когда Антон садится поперек кровати и натягивает длинный носок, подумав, что сегодня у него не серое настроение, а черное — самое то для конца октября, Арсений спрашивает: — Для тебя очень важно наличие секса? Антон удивленно оборачивается. Арсений использует невозмутимо-ровный тон — не по-настоящему смелый, так Антону кажется, потому что он вроде бы потихоньку начал различать интонации Арсения. И: он словно читает его мысли, иначе Антон не знает, как они в очередной раз заговаривают об одном и том же. — Почему ты спрашиваешь? Арсений подходит ближе, садится — под боком, теплый, полуголый. Антон следит за тем, как бегает его взгляд. — Потому что, хотя я пиздец тебя хочу, я хочу еще повременить. — Ладно?.. — Я имею в виду… я не знаю, когда я решусь. — Ты боишься чего-то? Это снова расхождение — это о том, как много в нем всего. Антон берет второй носок, проверяет, нет ли на нем дырки, и так и оставляет ладонь внутри. Арсений кажется внезапно загрузившимся: еще когда они только-только проснулись и Арсений со сложным лицом зависал в телефоне, пока Антон чмокал его плечо и досыпал несколько минут, этого не ощущалось. — Нет, я тебя не боюсь, если ты об этом, — серьезно говорит Арсений, и Антон кивает, слушая, пялясь в его щеку, — у меня просто… есть прикол, — он усмехается, — я готов на все, кроме самого секса. Антон хмурится, не удерживается — чмокает Арсения в обнаженное плечо. — Но ты предлагал мне продолжить… тогда, в баре, нет? — Это просто флирт, — грустно улыбается Арсений. — Я бы не согласился в итоге. — Я понял, — сипло отвечает Антон. — Я не буду говорить, что мне похуй на секс, мне нравится… все вот это, но я не собираюсь там… набрасываться на тебя и требовать что-то. Тяжело подбирать слова, потому что Антон боится Арсения обидеть: все еще не знает до конца, при какой формулировке ему будет нормально — и комфортно. Чем старше Антон становится, тем сложнее ему сближаться: раньше все шло как-то само по себе, особенно в детстве, а теперь буквально каждое слово — это его ответственность, теперь одним «давай дружить»… наверное, не отделаешься. Антон — тихо-тихо — добавляет: — Полегче? — Не сильно, но да. Ты бы знал, как этот месяц все во мне переколошматил. Антон ничего не отвечает. Заглядывает Арсению в лицо, ловит его короткий мягкий поцелуй и, громко закряхтев, поднимается. Арсений встает за ним. Никуда не торопится, разнеженный прохладным утром и, может быть, их разговором. Думается: мир формул явно понятнее, чем реальный мир. Здесь не ограничишься схемой и теорией вероятности. Если бы было можно, Антон бы даже не сомневался, стоит ли ему идти в тот бар — и стоит ли ему идти за Арсением, боясь и одновременно надеясь, что тот его на самом деле сразу узнал. Антон улыбается ему, дотрагивается до голого живота, смеется, когда Арсений прикрывает его и морщится от щекотки. И не скажешь ведь, что этот человек сегодня будет вести лекцию о флуктуациях. Антон эту тему терпеть не может. Но Арсения — который сейчас делает вид, что не замечает Антона, и шутливо бросает в него штаны, как на вешалку, — он просто, блядь, обожает.

***

Арсений: «Это ты мне на ста рублях сердечко нарисовал?»

Вы: «Нет»

Вы: «Да, я, я решил испытать судьбу и посмотреть, вернется ли сто рублей мне спустя какое-то время»

Арсений: «Обожаю. Я положу их сегодня тебе в задний карман, чтобы ты не сомневался»

Вы: «Это подтасовка, фатализм такого не приемлет»

Арсений: «Ладно, я их случайно брошу на пол, а ты подберешь»

Вы: «Мой ты хороший»

Вы: «Подожди, ты серьезно переписываешься со мной на паре?)»

Вы: «Не делай вид, что не видишь это сообщение»

Вы: «Лааадно, ты очень занятой и деловой»

Вы: «Сходим сегодня в кино?»

Арсений: «Давай» Арсений: «Милый»