Захотеть воскреснуть

      Бледный, как смерть, синяки под впалыми глазами чёрные, скулы торчат, потому что щёки давно сошли на нет, серебряно-седые волосы, обрезанные рваными клочками, топорщатся во все стороны. И только губы ярко-ярко, гиперболизированно красные — потому что кашлял Джисок собственной кровью.       Подкоситься бы в коленях и рухнуть на кафельный пол ванной, да только сегодня коленки не подводят.       Юнхо вплывает в дверной проём изящной громадной фигурой и смотрит с видом «ну долго ты там ещё», хотя, впрочем, сочувствует. Джисоку его сочувствие, что мёртвому (пока ещё нет) припарки.       — Выхожу уже, — хлюпко хрипит, сплёвывает в белую раковину, промывает рот, — собирайся спокойно.       «Удивительно, что ты в состоянии работать» — не говорит, но думает. Юнхо крепче него, выше ростом и за здоровьем (хиреющим, конечно, но гораздо медленнее) следил с самого детства, потому — нет, не удивительно; гордо за него, потому что он молодец.       Копил на свои похороны — а хоронить на эти деньги придётся Джисока, который ему никто (друг старого друга — не в счёт).       — Отнести тебя?       — Сам дойду.       — Ложись и отдыхай.       — Да я и не напрягался.       С места не сдвигается никто: Джисок — не уходит в комнату на кровать, Юнхо — не уходит собираться на единственную по их души работу. От размытых буро-розовых пятен крови на раковине взгляд поднимается в зеркало, к силуэту за спиной.       — Я скоро умру?       Юнхо пожимает плечами.       — Ты отказался идти по врачам за своим диагнозом.       Отказался, да, чтобы умереть тихо, внезапно и очень одиноко. Одиноко — не получилось уже, потому что у него есть хён, малой и Юнхо; внезапно — тоже нельзя, потому что у Юнхо чёткий рабочий график-пятидневка и умирать можно только в пятницу вечером, приготовив ему ужин и прибрав квартиру; получится разве что тихо, но не когда кровавый кашель разрывает глотку.       Вся жизнь — ошибка, и смерть выходит не лучше. Джисок горько усмехается и поддаётся тёплым рукам, которые разворачивают к себе и поднимают над полом — Юнхо всегда очень бережно носил его по квартире, надо было только покрепче обнять руками и ногами, чтобы не сползать. Обнимает — и упирается взглядом в обручальное кольцо; серебряное и тонкое, ставшее за год на размер большим.       «Быть бетой — большая ответственность. Ты слишком заранее знаешь, что умрёшь, потому должен умереть так, чтобы твоим близким не было слишком больно тебя терять. Ты можешь этого не хотеть, но — твои друзья всё равно будут тосковать по тебе, когда тебя не станет. Это то, что делает нас живыми — и пока мы живы сами, и пока наши бледные худые тела гниют в земле».       Так говорил Юнхо в день их знакомства. Всего лишь раз, но так, что Джисок запомнил, как мантру, и повторял каждый раз, когда крутил на пальце обручалку. Это помогало помнить, что умирать нужно достойно. Это помогало помнить, что перед смертью не мешало бы ещё хоть и немного, но достойно пожить.       — Позвоню сегодня хёну, — улыбается вполсилы, пока Юнхо бережно укладывает его на постель. — С прошлой недели не звонил, скотина.       — Скотина, — Юнхо целует его во всё ещё горькие от крови губы; мог бы поцеловать в лоб или в щёку, но выбирает поцеловать так — как целуются друг с другом живые. — И зайцу тоже позвони.       Джисок позволяет себе рвано хихикнуть.       — Да заяц ебётся круглые сутки, ему трындеть некогда.       Смеётся дальше, но тянет ладонь Юнхо к себе и целует на прощание в костяшку под его обручалкой — тоже серебряной, только чуть потолще.       Он прав — у Гониля и Хёнджуна свои жизни, в которых всё хорошо и спокойно. Гониль постоянно на работе, а если не на работе, то у своего альфы Чонсу под боком — и вот кому ещё тысячу лет назад нужно было пожениться, но они всё не женаты. У гаммы-Хёнджуна — Рюджин и Джуён, его омега и его альфа, с которыми сладу никакого; Хёнджун познакомил Джисока и Юнхо, наверное, чтобы личную жизнь строить на ровненьком местечке без риска сорваться среди ночи к захлебнувшемуся собственной кровью другу.       Но делать с утра всё равно нечего — Джисок по очереди набирает номера.       У Гониля голос сонный и довольный, болтовня мягкая и уютная, слушать его, свернувшись калачиком на огромной постели, приятно. Он провёл четыре сложные операции и, кажется, поседел на ещё пару волосков. Чонсу дали повышение и прибавку к зарплате, потому всякой милой хероты на кошачью тематику в доме стало ещё больше.       — Свадьба когда?       — Тебе твоей не хватило?       Джисок смеётся в трубку — нет, своей ему не хватило. Он замужем за Юнхо потому, что Юнхо досматривает его и будет хоронить, а хёнам пожениться надо красиво и с размахом по большой-большой любви. Об этом, впрочем, Джисок молчит — чтобы не нагнетать то, что складывается как нельзя хорошо.       Хёнджун трубку не берёт ни с первого, ни через пятнадцать минут со второго раза, зато с первого же звонка — от Рюджина — берёт трубку Джисок.       — Ты умираешь?       — В презент континьюс — да.       — Тогда какого хера ты звонишь моему мужу в девять утра?!       Джисок сворачивается в визгливо скулящий от смеха клубок и комкает под собой толстое пушистое одеяло.       — Я серьёзно, Джи, — голос у Рюджина недовольный, но он не угрожает, а просто отчитывает порядка ради, — ты же знаешь, что Джун срывается с места, когда видит больше одного пропущенного от тебя. Будь добр, названивай Джуёну, если ты не умираешь в презент симпл и если тебе просто не с кем потрещать.       — Прости, грозный отец семейства, больше не буду, — прошедшее после утреннего приступа горло от смеха засаднило снова, но это были мелочи. Рюджин улыбался в телефон — Джисок чувствовал это на расстоянии, и от этого эфемерно теплело где-то внутри. — Ты сказал не звонить твоему мужу — успели пожениться и мне не сказали?       — Ты будешь вторым, кто узнает о свадьбе, потому что первым будет Джуён. Но… Я думаю, мы поженимся все вместе?..       Джисок представил — их троих, альфу, гамму и омегу, во дворце бракосочетаний, под торжественную музыку, Рюджин с цветами и в любимой длинной юбке, Джуён в дорогущем костюме и Хёнджун, у которого руки заняты руками этих двоих, а искренне любящее обоих сердце колотится где-то под рёбрами.       — Рыж любит колечки. Думаю, от сразу двух обручалок он уссытся от счастья.       Рюджин смеётся, спешно прощается и кладёт трубку, так и не дав Джисоку спросить, наденет ли он сам второе кольцо, — мужья проснулись, надо распихивать их и хлопотать по дому.       Удивительно иронично — замужем и с кольцом на пальце тот, кому замужество не даёт совершенно ничего. Тот, кто умрёт через годик-другой, так и не узнав, на кого из родителей больше похожи их дети, у кого родится альфа, а у кого омега, условятся ли Гониль и Хёнджун лет так через двадцать поженить своих детей (если у Хёнджуна хотя бы от кого-то из его мужей ребёнок будет). Джисок знает только то, что у него, бесплодного и медленно умирающего беты, ребёнком может быть только котёнок или щенок — но и они, провожая хозяина в последний путь, будут грустить и скучать.       Уборка и готовка помогают выкинуть из головы некрасивые, мрачные мысли о смерти. Они всегда одни и те же, думать их заново нет смысла, если из года в год всё складывается одинаково.       Гониль на его похороны пообещал не брать Чонсу и надеть ту рубашку с шифоновыми рукавами. Хёнджун густо-густо накрасит глаза своим любимым смоки, чтобы плакать не хотелось, а дрожащие руки сложит на груди. Рюджин расскандалится из-за запретов и просьб, но придёт тоже — и поцелует не в лоб, а в губы, как целовал всегда при встрече.       Поднимая с пола несколько соринок и выпавших из подушки пёрышек, Джисок надеется потерять сознание и больше не думать, потому что дальше в мыслях — Юнхо.       Ему идёт чёрный цвет и идёт тот строгий костюм, который он надевает на важные рабочие совещания, но видеть его в чёрном на своих похоронах (или знать, что он чёрное наденет) Джисоку не хочется. Пусть будет собой — уютным и домашним, в какой-нибудь старой футболке и потёртых джинсах; растрёпанным и сонным, каким бывает по утрам в выходные. И пусть не плачет — ни сам по себе, ни с подводкой (чертовски ему идущей) на глазах. Пусть лучше подведёт глаза за день до смерти, чтобы у Джисока было время полюбоваться и поерошить не до конца поседевшие, чуть подкрашенные в блонд волосы.       Коленки всё-таки подводят, Джисок упирается плечом в стенку шкафа и съезжает по ней на пол. Дышать больно, но он старается, пока его крупно трясёт. Не думать о плохом, не думать о плохом, не думать…       У семьи Юнхо живёт прекрасный лабрадор с золотистой шерстью и яркими карими глазами. Джисок рвано дышит и вспоминает пса, вспоминает игравшего с ним Юнхо, вспоминает яркое солнце над головой и зелень травы под ногами. Успокаивается, шатко встаёт — и идёт пить транквилизаторы, от которых захочется спать, но под которыми никакие плохие-злые мысли в голову не лезут. Не потому, что ему не хочется в этих мыслях тонуть — потому, что они мешают прибраться в квартире и приготовить ужин.       Умирать категорически нельзя — сегодня не пятница, ещё только вторник.

***

      «Ты звонил утром. Всё нормально?»       «Потрындеть было не с кем. Поболтал с Рю».       «Они с Джуёном ведь наденут кольца друг на друга??»       «Никуда не денутся. Заставлю».       Пальцы тянутся напечатать Хёнджуну «а ребёнка моим именем назовёте?)», но Джисок отправляет только смайлик пальца вверх и укладывается на плечо к Юнхо обратно. По телевизору в комнате идёт какая-то сопливая дорамка, но Джисоку интересно только то, как Юнхо гладит его по голове и обнимает за худую талию. Не та семейная идиллия, которой он заслуживает, но — в квартире прибрано, поесть приготовлено (и очень даже вкусно!), потому… не всё так плохо?..       Если бы Юнхо был альфой, у него бы не было отбоя от омег, причём гораздо лучших, чем Джисок — здоровых, весёлых, энергичных и хватких, перспективных и амбициозных. Юнхо заслужил быть альфой — тем, насколько он сильный духом бета. Он болеет и обречён нисколько не меньше, чем Джисок — быть может, на крошечку меньше, потому что вырос в приличной любящей семье, потому что соблюдал режимы сна и питания, потому что занимался спортом и следил за собой и своим здоровьем.       Юнхо заслужил намного большего, но то, что у него есть — Квак Джисок; детдомовский брошенка, последний раз проходивший положенную бетам диспансеризацию лет в восемь, если не раньше; бывший наркоман, куривший в лёгкие и коловшийся в вену (потому что думал, что так умрёт быстрее); вырванный из когтистых лап смерти двумя единственными друзьями, которые не обязаны были спасать, но которые спасли и подписались под тем, что придут на его похороны; отказавшийся идти по врачам, потому что откладывать неизбежную смерть нет смысла; кашляющий кровью, теряющий сознание и выходящий из дома раз в пару недель, и то потеплее одетый и с любимой чёрной маской на лице.       Стоило погибнуть ещё на той, едва не ставшей последней в жизни, дозе. Стоило погибнуть тогда, когда после выпуска из детдома в жизни не было никого и ничего. Мысли об этом горькие и липкие, но трясти не начинает — транквилизатор всё ещё действует. Джисок ютится в чужих объятиях, тонет носом в сгибе шеи — пахнет спокойствием и безопасностью; пахнет Юнхо.       — Слушай, — от долгого молчания (они не особо разговорчивые дома) голос слегка хрипит, — а когда я умру… Ты тоже плакать будешь?       Вопрос откровенно тупой — не только потому, что ответ очевиден, но и потому, что с этим ответом ничего, кроме смирения, не сделаешь. Джисок не может не умереть, чтобы не становиться причиной слёз и вязкой боли в груди.       Чужая тёплая ладонь на миг останавливается в его седых волосах.       — Глупый вопрос. Конечно, буду — я ведь тоже тебя люблю.       Люблю… У Джисока поджимается всё внутри, он утыкается носом в Юнхо сильнее, перестаёт беспокойно теребить рукава домашней толстовки и обнимает его свободной рукой. Юнхо заслужил большего, Юнхо заслужил лучшего — точно так же, как Гониль и Хёнджун. У них хотя бы есть их собственные, личные жизни, их будущие мужья и заботы, в списке которых недобитому наркоше отведена далеко не самая главная (и правильно!) роль.       У Юнхо жизнь меньше и скромнее — однокомнатная квартира с маленькой кухней, тихим старым телевизором, кроватью и белой плиткой в ванной. С семьёй Юнхо общается через раз — у него есть младший брат, здоровый альфа, которого родители любят и ценят; они получили своё заслуженное большее, и его совесть вполне себе чиста. Джисока в этой маленькой скромной жизни даже слишком много — настолько, что он аж законный муж; свадьбы, кстати, и не было вовсе — поставили по подписи и по печати в документы, надели друг на друга кольца, да на том и хватило.       Надо было хвататься раньше — ещё в тот день, когда Юнхо от балды предложил пожениться; ещё в тот день, когда Хёнджун, стирая реки солёного пота со своей рыжины, познакомил Джисока с Юнхо — тяжко дышашим, раскрасневшимся и взмыленным после спарринга, в котором бету выдавали только седина и ранка от катетера на руке. Хватись Джисок тогда, забеги грешным делом на кучу анализов и обследований, — сейчас, быть может, ушёл бы на ремиссию и мог дышать, мог жить достойно и правильно, как учил его жить Юнхо. Хватись он тогда, смог бы работать тоже и откладывать на свои похороны сам, не занимая место в накоплениях Юнхо.       И, быть может, в его жизни тоже — бет на ремиссии досматривать не обязательно, они могут за собой последить сами, никого не напрягая. Джисок бы хотел никого не напрягать — но проебал аж целую кучу возможностей для этого.       Сейчас хвататься — и спасаться — уже поздно, потому что врачи не волшебники и не боги; если бы Джисок не протянул так долго, если бы не курил и не кололся, если бы ещё в детдоме понял, что, вообще-то, хочет жить…       Если бы да кабы.       Приступ кашля снова начал душить и свербеть в глубине горла.       Юнхо убирает руку с его головы и гладит по спине, как будто может разгладить колючий комок внутри. У него удивительно тёплые ладони и бережные объятия — было бы очень приятно умирать вот так, но ещё приятнее всё-таки вот так жить, тянуть носом запах дома и уюта (запах Юнхо), греться в объятиях под пушистым одеялом, слушать краем уха сопливую дорамку.       Врачи не боги и не волшебники, но подарить хотя бы капельку чуда (хотя бы капельку надежды на то, что смерть подождёт до этой, до следующей или до одной из дальних пятниц) им всё же под силу.       — Когда, говоришь, твой чудо-врач принимает?       — По средам и пятницам.       — Завтра среда… Значит, завтра и поеду.       Как гром среди ясного неба. Юнхо ёрзает на месте, перекатывает Джисока в объятиях так, чтобы тёплыми ладонями взять за лицо — бледное, как смерть, с глубокими синяками под впалыми глазами и чуть розоватыми от пары нервных покусываний губами. Немножко хмурится и приоткрывает рот, смотрит выискивающе то в глаза, то на впалые щёки, то на седые корни волос. Джисок неловко переступает на постели, тянется к нему ближе и целует во всё ещё пахнущие вкусным ужином губы — так, как целуют человека, ставшего твоей жизнью и сделавшего тебя своей.       Хёнджун знал, что Юнхо заставит Джисока воскреснуть. Знал, что Юнхо заставит Джисока захотеть воскреснуть.       — У тебя слишком красивые глаза. Я не хочу, чтобы они плакали.