Бездна проглотила

      Андрея перманентно раздражал флирт Букера с Женечкой. Федор галантно подавал даме руку, держал двери, пропуская вперед, и всячески нахваливал менеджерские способности Муродшоевой, периодически подмигивая. От него некуда было деваться, подобно квитанциям за жилищно-коммунальные услуги, и всё же Андрей признавал, что Феде ничего больше не остаётся, кроме как играть роль скомороха.       Андрею было сложно признаться прежде всего самому себе, как сильно его веселило знать, что Женечка ошибалась. Муродшоева ошибалась насчёт Букера. Это было хуже анекдота категории «Б», хуже всех мемов из десятых годов. Андрею хотелось рассмеяться до боли в животе, до сведенных скул. Он держался.       Еще будучи работницей Мирон Яныча, ему нравилась эта предприимчивая мадам, умеющая найти коннект с артистом, но её неловкое смущение и робкий огонёк в уставших глазах… да, это стоило того, чтоб не говорить Женечка, что Игнатьев бежал из города.       Начни он сейчас переживать, заламывать руки или просто молчать, Муродшоева бы что-то заподозрила. Не едут с поминальным настроением шашлыки жарить, даже такие бывшие веганы, как Славян. Замай понимал это состояние: когда тебе вроде бы и животинку жалко, и есть хочется так, что тошнит желчью.       Замаю даже наруку были такие выходки Феди. Всё-таки сам он даже не мог поднять губы в улыбке после всего случившегося, и Букер выручал, когда был собой – весёлый, немного с припиздью, паясничал, своими антихайп-ручонками пытался загрести в свои сети мамаджера самого Оксимирона.       С другой стороны были Ванечки, одного из которых перманентно и натурально ломало. Андрей видел, насколько Светло тяжело соглашаться с тем, что они всё-таки опять идут на уступки Славе. Для Замая всё было абсолютно как всегда: если Слава чего-то хотел, то манипуляциями, криками, угрозами, даже игнорированием он добивался желаемого, – и было бы гораздо страшнее, если бы Машнов сдался пред лицом очередной шизовой идеи.       Замай знал, что Слава едет не ради того, чтоб отвлечься от блуждающих мыслей по больной голове. Если бы это было возможно, Слава бы никогда не стал возвращать рэпера Оксимирона на отечественную сцену, чтоб дальше бороться за справедливость и против системы. Слава хотел Оксимирона, и он знал что-то, помимо того бреда, который вынес на всеобщее обозрение. Настолько сильно Машнов поддался этому желанию, что выглядел живым.       Андрей хотел спросить, так ли это было, но держался.       Маниакальные идеи часто захлестывали Машнова, в адекватности которых Андрей сомневался, но все равно из раза в раз вписывался в сомнительные авантюры, предлагаемые Славой, которому нужно было или здесь и сейчас, или провалиться сквозь землю.       Ответ они с Ванечкой, наверное, знали. Славе нужно было знать, что ни один дисс не был зря. Андрею тоскливо до жути становилось при одной только мысли, что Славе настолько необходимо быть нужным, что старый носатый еврей – идеальная гиперфиксация для него.       Сашку же он уломал с собой встречаться, подарками задаривал. А как возвращал красиво! Любые прихоти исполнял, хотя раньше над Федей смеялся, что каблук тот, под Фаину стелится.       Добивался Слава всего, что хочет, а проработанный МЦ его не ценил или хотел не ценить.       Беды Замая не ограничивались Славой. Замай привык быть отцом, и он надеялся, что они вернутся из этого места. Он невольно улыбнулся, вспомнив о том, что дома его ждал сюрприз, ненароком подготовленный и случайно спаленный. Андрей хотел кричать от счастья, но держался.       Ваню ломало после убойной дозы чего-то, что Андрей, как бы не хлестал его по щекам, не смог найти.       Употребление Светло никогда не влияло ни на их общение, ни на его работоспособность. Ваня был замечательным другом, боевым товарищем для Славы, но Андрей не мог относиться к нему не как к сыну. Вроде всего семь лет разницы, а так хотелось опекать Фаллена иногда.       В последние годы с этим успешно справлялся Рудбой.       Если раньше Замай мог высказать за прокуренную студию или очередной перебор, после которого Фаллен выл, то после баттла всё стало спокойно. – Ты сам понимаешь, что тебя посадят, если ты спалишься? – спросил он у Вани на очередном привале, когда того снова трясло до пены изо рта.       Светло немного расслабился на свежем воздухе и снова стал похож на себя. Он по-кошачьи щурился и пытался умыться водой из бутылки.       – Моя милиция себя бережёт, – сдавленно произнес Ваня, и Андрею показалась, что эмоция была ненатуральной, будто бы Светло что-то умалчивал, – Было бы странно, если бы пчелы боролись и уничтожили мед. Наебка?       Андрей не стал отвечать. Не хотелось спорить с человеком, пережившим только что передоз в небольшом путешествии. Макро-бэдтрип в мини-трипе.       – Вымирает русская деревня, – Рудбой подошел к ним неожиданно, аккуратно касаясь Фаллена за запястье.       Андрей отвернулся. Он привык к их щенячьим проявлениям чувств на публике, но не хотел вмешиваться в интимные моменты двух других людей. Евстигнеев чутко к этому относился. Он лишь на секунду заглянул в чужие глаза и, заметив в них что-то, кивнул не только себе, сколько другому Ване.       – В таких дырах самое интересное-то и происходит, самый трэш, – голос у Фаллена был хриплый, а рука сама потянулась к сигарете, – В Москве что — хипстер у хипстера идею смузи-бара украл. Всё, вся криминальная хроника. А тут есть, где приличному фотографу разгуляться       – Здесь ничего неонового нет, - заметил Андрей, – Куда не поедь, хоть на север, хоть на юг, как будто всё в эти грёбаные Топи возвращаешься.       Если бы Андрей хотел оказаться неправым хоть раз в жизни, то это был именно такой момент. Но Андрей держался.       А Мирон был хтонью.       Вот и всё, что понимал Славка, сонно клевавший носом у костра. За день он знатно умаялся, пытаясь по палящему русскому полю добраться до монастыря, ради которого они и приехали.       Он не помнил, где домик, в котором их приютили. Не помнит, как добрались сюда. Всё это расплылось в памяти, когда он был так близок к цели.       Шел и думал, что где-то под этим же солнцем умирали люди уже долгое время. И ради них умер Мирон.       Зачем Славке за Мирона умирать среди колосьев пшеницы, он не знал. Просто думал, что так будет правильно, поэтому ни один час шел вперед, не обращая внимания на прилипшую к телу футболку, мешающую рубашку и голод.       Апатия заполонила его уже ближе к монастырю. Внутри всё оказалось выжженным от солнца. Машнов хотел свалиться от усталости, из раза в раз падая на колени, но вставал, одержимый идеей что всё получится.       Сколько времени он не ел?              Мозг не работал совершенно, отказываясь вспоминать. Всё смешалось в один длинный день, хотя, как казалось Славе, прошло не меньше недели, как они впервые оказались в Топях. Остались лишь бесполезные отрывки воспоминаний, короткие зарисовки, которые он не мог разобрать, путаясь в днях недели.       В какой-то момент Слава схватился за голову, долго дёргал себя за волосы, пытаясь отвлечься от морока. Ему казалось, что вокруг лежал снег, и он видел собственные следы на нём. Отшатывался, отступая на два шага назад, и с большим преодолением делал один - вперед.       Прошлой ночью, когда жара отступила, Славка жадно глотал воздух и растворялся, чувствуя единение с природой. Пурга только наступала, и Машнов с закрытыми глазами лежал на траве, прислушиваясь к лаю волчицы во мгле.       Все-таки он всегда был немного смелее Мирона, поэтому, должно быть, Мирона неприятно поразило, когда он промолчал.       А Славка не молчал, он трек в Телеграме выпустил. Мог бы гнать речи про анархию, даже попробовать устроить революцию, только кому бы легче стало? Людям, которых переебало бы зазря во время волнений? Или, может, чиновникам, которых первыми бы повесили?       Поебать ему было на тупорылых политиков и до пизды все жадные банкиры, только один творец похабной вкусовщины влез под ребра трупным смрадом и вызвал помешательство.       Однажды один парень так долго заигрывал со смертью, отвергая привычные устои естества, что человек, вызвавший в нем что-то, помимо стандартного набора чувств, умер и стал хтонью. Теперь этот труп невесты сидел напротив, щурясь на горящий костёр.       Вместе со смертью Мирона он чувствовал и своё неустойчивое положение, которое раскачивалось независимо от его желания. Пока он пытался отойти от дел, заниматься творчеством и жить семейную жизнь, от него требовались необходимые слова и с той, и с другой стороны.       В мире мёртвых ему нужно было соглашаться с общей толерантной повесткой, с которой он был согласен не во всем, а в мире живых – быть популистом.       И, на самом деле, и там, и там ему пришлось бы прославлять то, что противоречит его идеалам.       Если бы не промолчал, то рэпер Оксимирон продолжал бы делать хуевый рэпчик, баловаться позорным сведением и толкать за культуру. Может, их двоих схоронили бы да забыли быстро, коли классиками стать не смогли.       Только если бы Слава согласился.       Слава и сам переживал то за рэпера Оксимирона, то за себя. Раньше он был в оппозиции по отношению к самому лучшему в их стране, любимцу публики, про которого говорили везде и всегда. Теперь как будто бы про Федорова говорить не хотели, потому что говорить приходилось плохое.       Плохого Мирон Яныч ничего не делал, кроме хуевого, сугубо по мнению Машнова, рэпчика.       Кем теперь был Слава?       Думать об этом не хотелось. Разгонять на тему вечного и прекрасного мог прекрасно и Ванечка, особенно под травой, у Славки же желания всегда были примитивными - поесть и поспать. Ебаться с проблемами хотелось меньше всего, и он откладывал решения самых бытовых вопросов на крайний срок, чем еще больше себя изводил.       После того, как ситуация с минимальными усилиями, – или вообще без них, – разруливалась, Машнову хотелось впасть в обломовщину. Не от того, что был ленивым, недеятельным, а от того, что тоска ебала так, что пресловутая мышья беготня       Он старался не нервничать, надевал тысячу масок, которые еще больше высасывали силы, справлялся с трудностями, а сам хотел бы, чтоб всё закончилось.       – А ты в реинкарнацию правда веришь? – вдруг заговорил Мирон.       Сонливость сняло как рукой, и Слава поднялся, жадно уцепившись в проявление эмоций на чужом лице.       Вернулся.       С того света вернулся такой же душный, нудный рэперок. Сейчас он начнет еще загонять про культуру!       – Не верю, – хрипло произнес Машнов осипшим со сна голосом, не узнавая его. – Почему спрашиваешь?       – Слушал твой трек. Про реинкарнацию. Слизан с Бабана, но мне почему-то показалось, что твоему видению воплощения души в другом измерении верю, – как-то понуро повел плечом Мирон, – А получается, что просто продолжаю игру.       Слава лениво кивнул. Сил хватило только на один рывок, после чего ему вновь стало плохо. Спутанность сознания его не пугала, но Машнов не мог вспомнить, где находится.       Он понимал, о чем говорит Федоров. Наперекор правилам.       – Может, я и не умирал, – говорит Мирон. – Просто отрицательно пожил. Теперь вот, в плюс вышел.       Ночь глухо прорывалась сквозь ветки деревьев, манила к себе и просилась залезть под кофту, забрать Славу в свои владения, щекотала ветерком, обманчиво ласковая, такая сука внутри. Машнов откидывается на траву, даже не смотря в ее сторону, лишь переводит дыхание, чтоб начать петь заново. Снимает очки, трет уставшие глаза, пока тысяча мыслей пролетают в голове, толковой – ни одной.       В последние пару дней ему кажется, что заканчивать начатый незадолго до поездки роман вовсе не надо. Может быть, он очень даже хорош, в ногу со временем и даже предугадает многие события будущего, но самого Славу роман изматывает до огромных фиолетовых синяков под глазами и нарастающей тревоги. Он не столько боится осуждения со стороны публики, попадания за решетку или запрет, сколько боится свихнуться сам.       – На дне трясины утопающих лучше слышно, – так им сказал отец Денис.       Слава соглашается только сейчас, ощущая холод Мирона под боком, после чего он уже ничего не помнит.