Так сложно видеть из общаг панельных космос

      В его глазах отражались вселенная. Думать (и особенно говорить) так было пошло. Не для взрослого почти-что-мужчины. И не о таком же почти мужчине.       Но он думал. Он думал об этих глазах ложась спать.       Он пытался полюбить, много лет старался затрахать дырку в душе. Он окружал себя красивыми девочками, а представлял сухие губы, подбородок с щетиной, на которую опять забили.       Ему казалось, что глаза эти все знают и смеются над ним. Но не отводил своих, всматриваясь в тёмный зрачок. Что эти глаза ждут, когда он наконец решится сделать шаг в бездну. И готовы были столкнуться его туда без сожаления.       Тёмная полоса на чужой шее заставила внутренности сдаться. Пульс зазвучал в ушах, и он кинулся к телу, растекшемуся по дивану.       Рука – невъебенно красивая, с ровными пальцами – свисала с края. Впервые он видел эти руки не в длинных рукавах, скрывающих их красоту.       Он думал, что причина этому вечно объебаные глаза, у которых сложно было разглядеть радужку – он прекрасно знал цвет этих глаз. Но вены, на сколько Фёдор мог судить в приглушенном свете, были чистыми – никаких синяков.       Только россыпь небольших точек, заживших и совсем свежих. По всему предплечью в случайном порядке были раскиданы маленькие ранки, от вида которых что-то тревожно сворачивалось внутри.       Он упал на колени перед диваном. Только в этот момент любимые – да, любимые, родные и в этот раз совершенно нормальные – глаза испуганно смотрели на него.       - Что это? Зачем?       Андрей резко одернул руку, к которой тянулись пальцы и постарался спрятать следы своего преступления.       - Как ты вошёл?       - Ты сам отдал мне ключи, помнишь? Ты не отвечал… Я испугался. Андрей?       Он не отвечал, но прятал руку. Прятал неумело, тёмные точки притягивали взгляд.       - Не смотри. – это был не приказ, жалобная просьба. Он просил не вглядываться в его черную душу. Не смотреть на его пороха, а Федя не мог не смотреть.       Настойчиво, но бережно он потянулся за любимой – после глаз – частью тела и вновь вытянул под свет лампы.       Андрей напрягся. Он ждал. Чего ждал? Но смотрел все так же жалобно, будто прося прощения за слабость.       - Почему ты это делаешь?       Голос звучал так мягко, что самому стало не по себе. Но с Андреем хотелось говорить только так. Только с нежностью.       - Я не могу сказать. Я тебя потеряю.       Прятал глаза, старался не показывать свои мысли. Ведь Федя умел их читать. Или по крайней мере пытался научиться.       Дурак… как Федя, Фёдор, верный пёс может отказаться от него? Не может. Он готов на все, он готов лизать лицо и ходить хвостиком. Он готов стоять на коленях, только бы Андрей смотрел на него.       - Скажи.       Пожалуйста, говори. Не молчи. Молчание разрушает. Тишина таит в себе большую опасность, чем самые злые слова. Чем самый громкий и отчаянный крик. Потому что на вой можно ответить. А как ответить на тишину?       - Я не могу справиться со своими чувствами. Они… Они неправильны.       Смешно. А что в Андрее было правильным? Хоть что-то? Он весь переломанный и сшитый из маленьких частичек. И каждая нравится Феде. И каждая впивается острыми гранями в плоть.       Федя, подаваясь давнему желанию, поднёс руку к губам. Он целовал каждый шрам, от чего Андрей шипел и сжимал ладонь в кулак. Но заворожённо следил за Федей. Не пытался вырваться, хотя если бы он показал, что ему не нравиться – Федя тут же бы отпустил.       - Ты кайфуешь от боли?       - Нет.       Он смотрел. Смотрел внимательно, смотрел так, будто предлагал найти ответ самому. Или спросить…       - Тогда что?       - Мне нравится боль, которая… Которую причиняешь мне ты.       Федя вздрогнул от тона, которым это было сказано. А когда смысл слов сложились в воспалённом мозгу – его затрясло.       - Но я… Я не понимаю тебя.       Андрей усмехнулся и в глазах появился холод. Напускной, он всегда смотрел так, когда пытался скрыть то, что ему важно.       Андрей смотрел на него так всего несколько раз и каждый раз раскалывался. Он так признавался ему в том, что у него есть зависимости – будто это непонятно – и что переезжает к нему в Питер.       Теперь он снова смотрел так. И это значило, что дальше он скажет что-то важное. И это что-то автоматически будет важным для Феди.       - Тебя больно любить. И мне это нравится.       Слова отражались от стен. Андрей посерел и выглядел так словно его ударили обухом топора по голове.       Федя промолчал.       Он молчал, когда отпускал руку, которая тут же безвольно упала, так же свисая с дивана.       Молчал, когда вставал с колен.       Молчал, когда смотрел в глаза, в которых разверзнулась бездна боли и разочарования.       Молчал, когда на мгновение отвернулся.       Молчал, когда сгреб худую, поломанную фигуру близко-близко так, чтобы Андрей чувствовал, его сердце.       Только после этого он за шептал хрипло и растерянно.       - Так нельзя, Андрей. Боль – это плохо, тебе не нужно в ней тонуть.       Андрей дрожал в его руках. Андрей жался близко-близко. Андрей боялся шевелиться, словно, не понимая, что делать со своим телом, но все равно искал Федю.       - Федь, я не могу это контролировать. Я не могу ничего с этим сделать. Ты теперь уйдёшь?       - Никуда я не денусь, дурной. Ты до сих пор ничего не понял?       Он понял. Но не принял. Не верил. Он держал крепко, так крепко, что даже если бы Федя хотел выбраться – не смог бы.       Федя внимательно смотрел в лицо, видел каждую морщинку, каждую складку. Видел пережженные осветлением волосы и острые скулы. Он видел все это сотни раз, но смотрел словно в первый.       Федя ревновал ко всем. Он хотел, чтобы эти глаза смотрели только на него с нежностью, только рядом с ним смеялись и с ним плакали. Но молчал много лет.       Он не видел Андрея месяцами, а потом переписывался ночами напролёт. Он стискивал зубы, когда думал, что был лишь одним из многих, был дураком, который попал под обаяние этого человека.       Он слушал о том, какой он классный, как девчонка растекался, а потом слушал тоже самое о многих других. И страдал от этого. Успокаивало только то, что наверняка страдал не один, что было ещё множество подобных ему. Но и это тревожило ночами, ибо тогда даже в своей любви он был не уникальным, а только «одним из».       И теперь Андрей говорит это странное незнакомое слово. И говорит, что боится его потерять. И Федя расписывается в своей беспомощности, в своей зависимости от Андрея. Самолично вручает ключи от своей кукухи и помогает сотворить шкаф со скелетами.       - Откуда это?       Не специально – намеренно – надавливает на красную полоску на шее. Кожа горячая, немного воспаленная. Будто в неё впивалось что-то достаточно упругое и жёсткое. Страшно даже подумать, что. Страшно, но в тот же миг странно возбуждающе. Андрей шипит и снова смотрит испуганно. Федя даже немного теряется и одергивает руку. Боится перегнуть, пережать. Боится сломать. И многолетнюю передружбу и самого Андрея.       Нет, Андрей не кайфует от боли. Он просто не справляется с собой. И внутренности сжимаются от мысли об этом.       - Андрей. Объясни.       Андрей что-то для себя уясняет и молча кивает на батарею, у которой петлёй привязан тонкий кожаный ремень. Где он только его взял? Чёрный, даже на вид плотный.       - Я хотел… пытался… Но испугался. Стало больно и… Страшно.       Картинки - самые страшные из того, что Федя себе успел придумать пока несся в такси через весь город – всплыли в голове калейдоскопами образов, пугая все сильнее. Тревога окутывал плотным кольцом, сжимая костлявыми руками сердце не давая сделать вдох.       Он больше не чувствовал рук на своей спине, он чётко видел, как на полу корчится Андрей. Видел, как ремень сильнее впивается в его шею. Как ноги скребут по полу от чего соседи стучат по батарее. Как руки сами собой тянутся к шее, как синеют губы.       Руки Феди сами собой до боли вцепились в Андрея с такой силой, что тот зашипел, заставляя перевести взгляд с пола на человека, который вопреки желанию остался жить. Страх превращается в леденящую ярость.       Ярость такой силы, что нет даже слов. Рот несколько раз открывается в немом возмущении, но нет ничего что можно было сказать в такой ситуации.       Он бы самолично стиснул сейчас пальцы на тонкой шее. Или ударил так сильно, что голова бы дёрнулась в сторону. Остался бы красный след и губа бы лопнула. Алая кровь – Андрей ведь любил алый цвет, не так ли? – потекла бы по подбородку. Он бы шипел и вырвался…       Но Федя ничего из этого не сделал. Напротив, с нежностью провел кончиками пальцев по следу от ремня. Потом так же аккуратно провел по щеке. Все, после этого нет у них дружбы, потому что друзья не целуют руки и не гладят по щекам. Друзья не говорят друг другу что любят и не прячут глаза.       Секундная вспышка сцены, напугавшей его минутой ранее и Федя уже с рыком впивается в сухие, тонкие, обветренные губы.       Андрей замер, но не оттолкнул, напротив крепче сжал Федю руками и со стоном ответил. Не было ни искр, ни фейерверков перед глазами. Был только Андрей, настоящий, тёплый, живой.       Целовать его было от чего-то до жути правильно и приятно. Не мешала ни колючая щетина, ни нос, ни то, что Андрюша совсем не похож на мягкую девочку.       Андрей был похож на… Андрея. Он был марсианином с другой планеты, он не походил ни на кого из существующих людей. Он столько всего знал, столько говорил, но… Иногда совсем по-детски смотрел, широко распахивая глаза. Его словно бы выкинули из мира снов в чужую, холодную, незнакомую реальность. Будто он жил чем-то другим и даже воздух для него был иным. Будто бы теперь каждый вдох отравляет его, причиняет боль.       Федя первый отстранился, чтобы посмотреть в глаза. Такие красивые, так близко к нему. Он думал, что Андрей опомнится и оттолкнет, даже ждал этого. Так было бы правильно и безопасно. Так не надо было бы думать, что делать дальше.       Ведь Федя – нормальный пацан. С работой, с друзьями, с принципами и целями. Нормальный парень, а по уши втрескался в другого парня. В парня ненормального, больного, сумасшедшего. Наглухо ебанутого.       Настолько, ебанутого, что после короткого вдоха, вместо того, чтобы дать Феде в зубы – он с рыком притягивает его к себе.       Федя шепчет прямо в губы – кричать нет никаких сил, но судя по мурашкам работает даже лучше.       - Ты никогда больше ничего с собой не сделаешь. Не надо, Андрей. Никогда, хорошо?       Андрей кивает, как китайский болванчик и держится. Крепко, сильно. Руки изящные, но сильные, мужские. Тёплые, не похожие на мозолистые Федины. У Феди они холодные, когда он переживает. А он сейчас переживает. У него сейчас сердце встанет и откажется пахать в таком ритме. С такой скоростью колотится о грудную клетку, что вот-вот разгонится до сверх звуковой и улетит в бездну.       Андрей его держит. Не даёт уплыть.       Андрей горячий под футболкой. Андрей – пламя, но не пугает совсем. Наверное, Федя просто привык.       Андрей сам лезет под футболку, руками к голой коже прикасаться, и кожа на спине горит от прикосновений так сильно, что будто волдырями покрывается. Андрей пальцами узоры странные выводит, мягко, осторожно. Совсем нежно и невинно, но Федю ведёт от этого.       Федя так сильно его любит, что только аккуратно прикасается губами, а потом просто смотрит в лицо. Читает его как книгу, самую интересную на свете.       Наконец Андрей возвращается. Превращается в себя настоящего, не испуганного зайца. У него в глазах бесята и спокойствие холодного океана.       Андрей смотрит весело и неожиданно целует в кончик носа. Смеётся тихо и хрипит:       - Очень люблю твой нос, знаешь?       Федя не знал. Но это приятно и что-то сладко ноет внутри. Ответить на это нечего, но, наверное, и не нужно.       - У тебя один глаз – как вода в Каспийском море. Она там тёплая совсем, ты же знаешь. А второй – Байкал. Мы часто ездили на замерзший Байкал. Он суровый, но такой красивый…       Андрей слушал, смотрел и слушал.       - Я отвезу тебя туда зимой.       Андрей сморщил нос.       - Там холодно. Не люблю холод.       - Там мой дом. Это… часть меня.       Федя напрягся против воли под руками Андрея. Андрей наверняка не хотел его обижать, к тому же Федя прекрасно знал, как Андрюша любит тепло. Знал, но что-то все равно расстроенно сжалось.       - Съездим. Я оденусь тепло. И ты меня грей.       И уткнулся мокрым от слез лицом в грудь.       Потом слегка повернул голову на бок и поднёс свою руку к глазам.       - Когда заживут – забью татухами. Демонами. Спрячу в них все это и отпущу. Что скажешь?       Он говорил об этом так легко, будто бы это не он сходил с ума в пустой квартире и не он дышал паленой кожей. И не он шипел от боли, тыкая в себя тонкими сигаретами.       И Федя смотрел на эти точки и представлял ухмылки появляющихся из темноты чертят. Ровно тех, которые махали хвостами в глазах у Андрюши. С клыками в зубастых ртах.       - Язычники не борются с духами. Духи не добрые и не злые, они – сила. Люди просят у них защиты. Делают фигурки, приносят жертвы. Я свою оплатил сполна, может теперь они станут меня оберегать?       Федя думал о далеком Байкале. О его завораживающей силе, о его мощи. О бесконечности. О том, что по легендам, земля разверзлась и в трещине пылало пламя. Такое же, наверное, пылает в Андрее. И люди кричали от страха, кричали от боли. Просили у богов пощады, просили защиты. И тогда, на выжженном пламени месте появилось озеро. Озеро, осколок которого теперь в глазах у Андрея.       Он не человек. Он – нечто иное, особенное. Андрей – призрак древних духов, который каким-то чудом прибился к Феде. Чем Федя его, такого, заслужил?