Следственный эксперимент

В три ночи Гарри приходит на кухню, как к себе домой, и лязгает раковиной. Он презирает двери. Даже в академной общаге было больше личного пространства. Чтобы подрочить, достаточно повесить носок на ручку, и все понимали. Гарри не понимает. Ему — надо. Он увлечен, и хуй ты его остановишь. Жан накидывает халат и выходит. Горит тусклый торшер и шумит чайник. — Дрочил или плакал? — Не знал, что надо выбирать. — Так держать, товарищ, одну жизнь живём. Жан фыркает, кладет сигарету за ухо. — Ты по делу или нажрался? — А чем нажраться тебе не дело? Вполне себе дело. Я пью, чтобы расследовать, ты пьешь, чтобы спать. Как видишь, только один из нас делает все правильно. Он протягивает Жану чай. — Взбодрись и погнали. У меня есть охуенная идея. Жану не приходят охуенные идеи в три ночи. Жан средний детектив, но талантливый страдалец. Это записано в медкарте. И исполнительный. Приложи свою бессонницу к спидам Дюбуа, и все выиграют. — И что за охуенная идея? — Следственный эксперимент. Жан не уверен, насколько идея действительно охуенная, когда стоит со связанными за спиной руками. Может, он все-таки спит. Дюбуа снял пиджак, закатал рукава. Он ведь не собирается буквально повторять все, что было с жертвами? Закидывает галстук на плечо, окидывает холст взглядом. Всклокоченное гнездо на месте причёски. Там цапли высиживают мелких подонков, чтобы ночью клевали мозг. На халате прожженные дырки. Пояс и полы стерты в мелкую хлябь по сгибам. Колени, босые ноги. Сука, колени. Жан надеется — на них тень, синяков не видно. Женщины никогда не заставляют его по полчаса стоять на грязной плитке, отлизывая. Дешевым достаточно пальцевания, к дорогим прилагалась кровать. Но все мужчины, которых Жан выбирал, оставляли следы, и заметные. Он кладет широкую ладонь на грудь и толкает в стул. Забирает сигарету из-за уха. Пускает дым тоненькой струйкой. — Дай сигарету. — Получишь, когда отработаешь. — его голос меняется, — И когда мне понравится, как ты просишь. Он прикладывает сигарету к ключице, и Жан шипит, окончательно просыпаясь. — Какого хуя? — Детали важны. Он ставит колено на стул между ног, придавливая нижнюю полу. Сползешь вниз подальше от его рта — упрешься в колено яйцами. — Ну же, Жан, помоги мне. Я убийца со стажем, связал тебя и хочу внимания. Хочу твоего страха и уязвимости. — шершавая рука берет Жана за горло, не крепко, для впечатления. — Как у тебя с уязвимостью? — Гарри… — Плохо, очень плохо, хуже только член. Звуки еще как-то можно поймать на выходе, но спазмы сбитого дыхания ты не проконтролируешь. — Я не Гарри. — он засовывает два пальца под пояс, и Жану кажется, что ворс халата встает дыбом. — Я больной ублюдок, я могу делать с тобой все, что захочу. Так чего я захочу? Он распускает узел. Жан старается дышать носом. — Ладно, мудила. И кто тогда я, по-твоему? Жена, повар или шлюха? — Выбирай сам, тебе играть. — хорошо, он все-таки помнит. Он улыбается, ему все-равно. Вжиматься в стул ты будешь одинаково. Жан мог бы сыграть шлюху. Много секса и мало удовольствия — очень знакомая история. Но Жан живет с зажатой жопой, сам он не выберет стать шлюхой, только если его назначат. Жену он и так каждый день играет, если верить шуткам Маклейна. К тому же все может свернуть не туда, в Мирову. — Я повар. Меня искромсали моими же ножами, отрезали пальцы и затолкали в глотку. Рука на горле на секунду злобно сжимается. — Забудь про посмертные, важен процесс. Расслабь жопу, иначе ничего не выйдет. Я веду, а ты идешь за мной. Понял? Он не понял. Он вообще ничего не понял. И Гарри вздыхает раздраженно, убирает руку от горла, но не колено, достает из заднего кармана пару таблеток и рассматривает, выбирая. — Гарри, плохая идея. — Не знаю, под чем конкретно он был, но под чем-то точно — он глотает обе, подмигивает и возвращается в образ… Наверное. — Так чего я хочу? — Убить меня. — Нет, еще нет. — Пытать. — Да, но почему? — он сжимает горло сильнее, запрокидывает голову, шея напрягается, становится сложно глотать. — Почему я тебя обжег? Почему поцеловал? Жан открывает рот для очевидного «что?», когда Гарри сжимает подбородок и целует. Влажно, властно. Целует про то, чей язык тут главный. Про то, что ты никуда не денешься, связанный, со стула. Он кусает губу и протестующее мычание становится сильно похожим на стон. — Ну так что? Почему мне нужно тебя искусать? — Потому что уебок. — Жан наконец вошел в роль. Или нихуя. Гарри смотрит так, что под ребрами все сжимается. Он опускает колено, встает между согнутых ног, раздвигает, сгибается, кладет обе руки по краям халата. И двигается вверх по бедру, залезая под ткань. — Именно тебя. Ты особенный. Я хочу тебя. Жан хочет член у себя во рту. Горло больше не дрожит под рукой и ему чудовищно пусто. — Хочу сжимать твои плечи до синяков. Хочу, чтобы ты скулил и умолял… Он зубами оттягивает отворот, облизывает плечо и кусает, где облизал. Руки сжимают задницу, отрывая от стула. Или Жан отрывает. — Это я хочу… Гарри резко отклоняется, заглядывая в глаза. — Ну вот видишь, не так уж и сложно. Жан дышит с открытым ртом, как собака. Возможно, у него какой-то приятный вид инсульта: отрубило не левую, а депрессивную сторону. — О чем ты вообще? Гениталии без повреждений. — Зачем повреждения, если есть это? — Гарри трясет пакетиком с серой пылью. Убрал руки. — Личный рецепт, я так понимаю. Рабочее название — убийственная дурь. — Откуда вообще?.. Глупый вопрос. Конечно, он отыскал. Конечно, он спиздил вместо того, чтобы сдать в улики, отнести в лабораторию. — Они там месяц проколупаются. А мы за пару часов выясним, как эта штука работает. — он смотрит на Жана, полный вдохновения — Что чувствуешь? Кроме возбуждения? Когда Жан представлял, как Гарри что-то в него засовывает, он не имел в виду сраную неизвестную наркоту, после которой никто не выжил. С каких пор известных спидов недостаточно? На спиды ты хотя бы давал согласие. Может, Гарри и есть ублюдок. Может, он все-таки ебнулся? — Я не возбужден, я, блядь, в бешенстве. — Жан, пожалуйста. — он кладет руку между ног. — Блядь… — с придыханием. И Гарри кивает. — Так как в остальном по ощущениям? — Иди на хуй. Почему ты сам эту херню не принял? Невиданный самоконтроль внезапно. Может, там летальный через полчаса или побочек до четвертого колена… — Да не умрешь ты, я проверял. Только что злился, что он выбрал тебя для опытов. А теперь чувствуешь укол ревности. — Не бойся, не на шлюхах, на мышах. — он улыбается — Но по ним не много что скажешь. А сейчас да, мог бы и сам сожрать… Но ты ведь так бесишься, когда надо за мной присматривать. Шутка в том, что обычно ты сидишь за рулем, пока он закидывается и ебет кого-нибудь на капоте. Ты открываешь окно, чтобы курить. Не для того, чтобы слышать. — Ты бы мог быть сталкером, — он подмигивает. — Но вряд ли нашим ублюдком. Не стал бы меня связывать, кусать и облизывать… Нагибать и тереться о мое лицо. Не дал бы подавиться членом… Гарри любуется тем, как ползут вверх брови. Как до Жана доходит. Как с поцелуем. Берет Жана за загривок и наклоняет, через штаны трется членом о щеки и нос. И Жан безвольно открывает рот, капает слюной. — Жан, какой же ты…блядь, Жан, да, вот так… — Убедившись, что голова работает без рук, он кладет их на плечи и стоит с запрокинутой головой, продолжая шептать в потолок. — Да, детка, да, ты лучшая… Жан давится слюной. Только, нахуй, не Дора, только, блядь, не сейчас. — Я так тебя люблю… Не останавливайся — вторая часть громче и грубее. Это тебе. Прием, база, как слышно, сосите лучше, прием. Он не галлюцинирует, он в курсе, что ты тут. Ему просто похуй. Или он решил, что сейчас вы чисто по-дружески подрочите друг другу, мечтая, каждый о своем. Только ты будешь не дрочить, а сосать, потому что руки связаны. И то, что он не снял штаны, кстати, тоже «дружеская услуга», чтобы «не так по-пидорски». Жан пытается прокусить штаны. — Эй! Ты чего? — Иди на хуй! Развяжи меня, блядь, и иди на хуй! — Обиделся? — он как-то странно это говорит. — Ревнуешь? Он проверяет. Хочет знать, как с остальным эмоциональным спектром под дурью. — Или снова бешенство? — Псих ебучий! — Жан упирается ногами, как может, и бьется головой в живот. Гарри ловит его голову, оттаскивая за уши. Стул падает куда-то в сторону, и вот он снова — родной грязный пол. Жан распластан, придавлен и безоружен. Складки ткани больно впиваются в бедра. Гарри водит рукой по члену, сжал подбородок, слюнявит шею, пока Жан не стихает, не перестает злобно дергаться. Его стояк где-то на голом бедре, натирает искры. Жан смотрит в нахальные глаза с отчаянным желанием и глухо хрипит каждым выдохом. Ему не хватает рук, не хватает темпа, не хватает еще одного поцелуя. Пусть его язык снова будет главным, только можно его сюда? Гарри доводит его очень быстро. До обидного быстро. Он не успел распробовать. В голове мутно. Дюбуа встает, любуется проделаной работой. — Ну что, полегчало? Жан прокашливается, перекатываясь на бок, смотрит на грязный пол. — Развяжи. Он развязывает, помогает подняться. — Не за что, кстати. — тянется за халатом. И Жан больше не может. Он стоит голый, на своей кухне, размазанный, грязный и мокрый. — Да пошел ты на хуй! — рука трясется, и он бьет Гарри, пока тот занят халатом. Бьет в бок, по лицу, куда придется. — Ты хоть понимаешь, какая ты мразь охуевшая?! Не за что, сука! — последний удар, после которого Гарри толкает его в стену, и он падает, оседает обратно на пол. — Кто тебя, блядь, просил с твоим ебаным не за что?! — лицо мокрое от пота, может, слез и не видно. — Ты это не серьезно. — Я не серьезно? Нет, Гарри, это у тебя все, блядь, несерьезно, кроме алкоголизма. Эксперименты ебучие, охуенная у него идея! — он задыхается, и хрипит, и снова не может отвести взгляд. На лицо Гарри наползает ухмылка. И Жан все еще зол, но где-то в затылке мигает красная лампочка. Время тянутся за кобурой, рядом опасность. — Жан, а чего ты ждал, когда вышел ко мне в одном халате? Даже белье не надел. Мне, кстати, понравилось — он вытирает кровь с губы, не отводя взгляда. — Или ты расстроен, что хуй в жопу не засунули? А ты все-равно кончил за пять секунд, а, Жан? Жану нечем крыть. Он не умеет читать мысли и вскрывать людей. Но пару болевых для Дюбуа он знает. — Может, я кончил, потому что представлял твою ебабельную бывшую. — Не называй ее так. — А чего ты ждал, когда показывал фотографию? — Жан знает, что сейчас он мерзкий. Такой же мерзкий, как Гарри, или еще хуже. — Зачем начал про нее на стуле? Сучка и правда ебабельная, можно и за пять секунд… — Не называй ее так! — А то что, Гарри? Все-таки выебешь? Вены порежешь? Будешь рыдать и бухать до кровавого поноса? Какую еще хуйню ты не делал, что я теперь вдруг испугаться должен? Гарри смотрит исподлобья. По твоим прикидкам, он уже должен был начать рыдать до икоты. Вместо этого его лицо краснеет от шеи, вверх по подбородку. Он цедит сквозь зубы: — Может и выебу. Испугаться было бы вполне рациональным решением. Но, видимо, не сегодня. — А Может, это я тебя выебу? И тоже буду представлять Дору, как я её в рот трахаю, а не своего ебнутого наглухо ефрейтора! О да, Дора, какая ты охуенная, Дора, какой у тебя ротик буржуазный, идеально подходит для наших пролетарских небритых яиц! Его глаза наливаются кровью, он дышит через нос, губы плотно сжаты. Он смотрит так же, как когда чуть не забил до смерти придурка, сломавшего зажим в синей папке. — Хорошо, Жан, я тебя понял — его голос спокойный, и это страшно. Он в два шага приближается, и Жан как-то нелепо дергается, едва успевая встать. Гарри берет его в захват и душит. И Жан знает, что надо бы выдавить ему нахуй глаза, но только дергает волосы, ногтями впивается в руку, чувствует перегар и горячий рот у самого уха. Он столько раз выезжал на такие трупы. Они оба в спальне, Гарри все еще одет. А Жан снова связан, теперь — своим поясом. Детали важны. Гарри держит узел прямо над головой, прижимает коленями ноги. — Сейчас мы тебя выебем как надо, Жан, не придерешься. Идеально по всем твоим пидорским стандартам. И в жопу выебем и куда только хочешь — он поворачивает к себе невнятное лицо. — Куда ты хочешь, детка? Жан молчит. У него больше нет сил. Ни орать, ни бить пятками в спину. Ему просто обидно. Или не просто. Он обижен и зол, возбужден и подавлен, унижен и так бесконечно рад этому. — Гарри, я не смогу. — Давай, не пизди, всё ты сможешь. Ну конечно, сейчас ты поднапряжешься и победишь физиологию, раз он так сказал. Помолодеешь лет на десять и сможешь. Он смотрит с иронией, он читает. — Просто расслабь задницу. Убрал руку с запястий, гладит бока. Успокойся, малыш, и дыши, поедем, когда я скажу. Он целую вечность мнет бедра, облизывает шею, волосатую грудь, наконец раздевается. Целует колени, кладет на плечо. Жан чувствует член, зажатый между ног, слегка влажный, волосы липнут. Их яйца касаются, немного щекотно. Жан сжимает бедра и тихо скулит. Толкается в руку набухшим членом и уже не понятно, на кого ругается. Так, по инерции. — Мм… м-мудила… — Да, детка, обожаю, когда ты меня так зовешь… Он поэтому ухмыляется, когда ты его отчитываешь? Он себе представляет это? Когда вообще началась игра? Когда он начал вести, а ты идти за ним? Он ускоряется, и Жан больше не хочет ничего знать. Жан хочет толкаться в руку, стонать, как сволочь, и снова кончить. Но это нереально. Он просто издевается, а ты опять ведешься. Он улыбается, и Жан думает, что обязательно подрочит на Дору, когда будет возможность. И дышит навзрыд. Кажется, порошок перестал действовать. Сколько вообще сейчас времени? Зимой рассветает поздно. — Гарри… ебаный в рот, Гарри, блядь, что ты делаешь? Гарри опустил колени, оттянул яйца вверх, облизал и мнет. Наворачивает круги языком, приближаясь к анусу. — Гарри, сука, пожалуйста… блядь… — он дергает волосы, и Гарри наконец поднимает голову — в тумбочке. В тумбочке смазка, лежит как признание. Он не удивлен, он как будто заранее знает, что слева. — Да успокойся ты, Жан… Жан? — он смотрит. Челка прилипла ко лбу, его трясет, он измотан. Ему бы поспать, а не это вот. — Глупенький, я же не… Так ты обо мне думаешь? Блядь… думаешь, вижу. Просто расслабься, доверься мне. Я все еще твой напарник. — он растирает мышцы кольца скользким пальцем, и Жан позволяет себе издать хриплый стон — Я все сделаю, как ты хочешь. Жан беспомощно задыхается. Во рту не остается ничего, кроме «блядь» и моря слюны.

* * *

— Ты бы все-равно не заснул — он ловит взгляд Жана на часах. — Так хоть сигарету отработал. — У них были бы повреждения гениталий. — Ну я не всё делал по программе, — он подмигивает. — Я тоже человек. Жан прикуривает обоим. — Мудила ты, а не человек. Твоя программа не поможет нам его поймать. У нас нет списка людей, которые торчат от бдсмных практик. — Ты прав, не поможет… Разве что в следующий раз он встретит тебя. — Я не… Тупая шутка. Я не бдсмщик. — Конечно, Жан, как скажешь. Жан ничего не говорит, и Гарри продолжает улыбаться. Что это было вообще? Рабочий процесс? Наркота в нем? Наркота в тебе? Просто Гарри? Всего лишь новый повод подъебывать время от времени? — Еще одно задание, сателлит, — он протягивает руку и мягко шлепает Жана по щеке, оставляя руку, проводит пальцем по губам. — Придумай стоп-слово на всякий. Жан смотрит на него и начинает смеяться. Заходится во всю глотку до кашля. Хочешь быть сателлитом — умей вертеться. Он бы не выбрал стать шлюхой, но раз назначили… Он исполнительный.