Staying Alive

      Итак, все славно. Славный ветер. Песок славный. Светит солнце. Море просто идеальное. А Альфи, мать его, Соломонс все талдычит про чертов рак.              Он не может застрелить человека, который говорит о раке, верно? Конечно, он не может застрелить человека, который все никак не заткнется. Так что он продолжает звать Альфи по имени, но это ни к чему не приводит. Может, Альфи страшно. Это объяснило бы болтовню. И он понимает. Годами ранее ему самому было страшно на том гребаном поле, когда он думал, что люди Кэмпбелла вот-вот его пристрелят. Но Альфи, черт возьми, должен был задуматься об этом до того, как привел тех ублюдков на чертов боксерский бой. Сука.              — Альфи, — зовет он в последний раз, затем собирается стрелять. — Альфи, блять, просто прекрати. Я сейчас тебя убью.              — Да, — говорит Альфи и опускает взгляд на его колени, и, проклятье, это нервирует, — да, знаю. Мне так жаль.              — Что? — говорит он и лишь на секунду опускает пистолет. Но, стоит ему моргнуть, как он видит, что Альфи тоже достал пистолет.              Блять.              Ему следовало воспользоваться шансом, пока он у него был.              Он все равно это сделает. Да, ему нравится Альфи Соломонс. Да, он и сам совершил много глупых поступков. Жестоких поступков, если хотите понимать это так. Он вышел за все возможные блядские рамки и понятия не имеет, где они находились изначально. И сейчас с его бизнесом все в порядке. Его семья в безопасности. Но правила есть правила. Он убьет Альфи Соломонса. Даже если сам при этом погибнет от его руки. И он уверен, что он быстрее. Альфи выглядит больным. Должно быть, из-за рака или страха.              — Я хочу еще кое-что сказать, — говорит Альфи точно в самую чертову секунду, когда Томми собирается спустить курок. — Я знаю, у тебя здесь хорошие шансы. Пальцы у тебя безусловно пошустрее моих. Но у меня есть к тебе одно предложение, приятель.              Предложение. Предложение, мать его.              — Альфи, — говорит он с намерением предупредить, но ублюдок чертов ему улыбается.              — Да, — говорит Альфи, лишь слегка опуская пистолет, — не убивай меня, и я тебя трахну.              — Что?              — Думаю, ты знаешь, что это такое, — говорит Альфи, и Томми уж было открывает рот, чтобы сказать, что с него довольно этого бреда, но выходит лишь одинокое «черт», потому что Альфи отбрасывает пистолет в песок. Просто, черт возьми, выпускает его. Как если бы он, заряженный, мать его, пистолет, был чем-то, чем можно вот так легко разбрасываться. Томми моргает и моргает, и внезапно его охватывает головная боль. Это все уже слишком затянулось. Последнее, что он сделает перед тем, как взять отпуск на пару недель, сказал он себе. Но Альфи до сих пор жив, и пистолет Альфи лежит в песке, и, если зрение его не обманывает, усмешка у Альфи на лице не такая мерзкая, как обычно. Или, возможно, это солнце, что играется с его глазами.              — Альфи, — говорит он и немного опускает пистолет, поскольку кажется попросту невежливым целиться тому в лицо, не спуская курок. — Что ты несешь?              — Ты какой-то дерганный, — говорит Альфи, ублюдок, — и я не могу тебя за это винить, учитывая все эти грязные дела. Убийство меня, в том числе. Так вот, если ты не отстрелишь мне лицо, я обещаю отвезти тебя к себе домой. К тебе, если хочешь. Но кровать у меня прекрасная. Очень хороша для спины. И я собираюсь тебя на ней трахнуть.              — Ты собираешься меня трахнуть.              — Да, да, — говорит Альфи и пинает пистолет, все еще лежащий на песке. — Именно так, как ты хочешь. Но никаких фокусов я не вытворяю. И ты знаешь, что со спиной у меня не очень, так что имей это в виду, когда строишь планы.              Он делает несколько глубоких вдохов. Солнце все так же светит. Ему очень, очень хочется пойти домой и забыть обо всем этом чертовом деле. Но он не может оставить Альфи Соломонса бродить по пляжу, верно?              — Именно так, как я хочу?              — Я думаю, — медленно произносит Альфи и поворачивается, поднимая обе руки ладонями к нему, — думаю, ты любишь чуть пожестче. Это я могу. Все эти женщины, которых ты трахал… ставлю свою задницу на то, что с ними ты был добрым и хорошим. Но со мной тебе не придется. Я могу удержать тебя. Знаю, ты шустрее меня, но подумай об этом: только мы с тобой за закрытыми дверями. Я бы мог удержать тебя.              — Альфи, — говорит он, — мы не будем трахаться.              — Жаль, — говорит Альфи, — но потеря твоя. Тогда тебе придется меня застрелить.              Томми вздыхает.              — Что?              — Это было твоей наградой, — говорит Альфи. — Ебля. За то, что не убьешь меня. Если мы не собираемся трахаться, тогда, блять, пристрели меня.              Он глядит на Альфи. Ублюдок с ним в игры играется, ясно как день. Но это он — тот, кто все еще держит пистолет. Он опускает его и убирает в карман. Тот тяжело лежит на груди. Все чертовы пули по-прежнему на месте.              — Я не собираюсь, нахуй, в тебя стрелять, — говорит он, — ты, ублюдок.              — Ублюдок, — говорит Альфи, — кого это ты еще ублюдком зовешь? И ты сказал, что также не собираешься меня трахать.              — Я думал, тем, кто будет трахать, собираешься быть ты, — говорит он и закусывает губу. Он должен просто закрыть рот и пойти домой. Но он устал, и сейчас Альфи подступает к нему нерешительными шагами, все еще поднимая руки. Пистолет лежит в песке.              — Прости, Томми. Я обычно делаю именно так. Но я же говорил, ты можешь сказать мне, чего хочешь. И я попытаюсь. Просто не забывай о моей спине и моем…              — Пошел ты на хер, Альфи. Просто, блять…              — Очень жаль, — говорит Альфи. Сейчас тот уже почти дошел до Томми. Не будь он таким уставшим, мигом развернулся бы и ушел. — Мне никогда не доводилось трахать никого, кто был бы так красив, как ты.              О, ебаный…              — Не доводилось?              — Никогда, — говорит Альфи, останавливаясь в нескольких шагах от него.              — Ублюдок ты несчастный.              — Нет, нет, совсем нет, — говорит Альфи, и улыбка появляется вновь, чертова улыбка, что заставляет Томми хотеть схватить его за пальто и… и он слишком устал, чтобы продолжить мысль. — Ты просто необыкновенный, Томми. Думаю, ты смотришься на себя в зеркало, когда дрочишь.              Это заставляет его в самом деле рассмеяться.              — Что?              — Эти глаза, — говорит Альфи, — будь у меня такие глаза, я бы тоже так делал. Я бы вставал у зеркала, держа в руке член, и смотрел на свои красивые глазки.              — Я так не делаю, — говорит он и тотчас же понимает, что совершил ошибку. Он, блять, не должен вести этот разговор.              — Мы могли бы делать это перед зеркалом, — говорит Альфи, — хотя бы какое-то время. Полагаю, колено мое слишком долго не протянет. Но ты бы мог хорошенько себя разглядеть. В зеркале. Пока я держу твой член.              — Пока ты меня трахаешь, — произносит он почти беззвучно, но Альфи, разумеется, слышит.              — Да. Рад, что идея тебе понравилась.              — Мне не… — начинает он, но затем раздается лай собаки. Твою мать. Он разворачивается и начинает идти. Через каких-то двадцать шагов он оглядывается через плечо. Альфи Соломонс стоит, не хватаясь за пистолет, также и не следуя за Томми. — Ты, блять, идешь или нет?              — Не забывай про мое чертово колено, приятель, — говорит Альфи и начинает идти.       

***

             — Так что, значит, ты решил остановиться на том, чтобы поехать ко мне.              Он бросает на Альфи взгляд.              — Я просто отвезу тебя домой.              — И нахрена тебе это делать? Я приехал на машине.              — Значит, ты не верил, что я убью тебя.              — Если меня собираются где-то убить, — говорит Альфи и откидывается на сиденье, — не думай, что я стану, нахуй, идти туда пешком.              — Я не… заткнись.              — Ты сам говоришь.              Он трет ладонью лоб. Солнце все еще светит. За глазами прячется боль. Терпимая, но не намеревающаяся никуда уходить.              — Артур сказал мне взять отпуск на несколько дней.              — После такой херни отпуск надо брать на год.              — Ты правда умираешь?              Ему кажется, Альфи смотрит на него. Но он не сводит глаз с дороги. Да и вообще не стоило спрашивать.              — Да. Медленно.              — Будет это достаточно просто, или…              — Нет, — говорит Альфи, — нет, не будет. Так что очень жаль, что ты не смог устоять перед моим предложением. Было бы здорово. Получить пулю от Томаса Шелби.              — Но ты не особо хочешь умереть.              — Кто, черт возьми, хочет умереть.              — Я хотел, — говорит он, — иногда. После Франции. По ночам.              — По ночам не считается, — говорит Альфи, — по ночам нам хочется всяких глупостей. Но в любом случае, я рад, что все получилось так, как получилось. И я понимаю, что ты все еще можешь меня убить. Вперед. Но тогда мы никогда не займемся сексом.              — Мы не будем заниматься сексом.              — Когда ко мне пришел поговорить тот итальянец в пафосном костюме, — говорит Альфи, — знаешь, о чем я подумал? Я подумал о том, как ты выстрелишь мне в лицо. И как неприятно это было бы, ведь мы с тобой давно ведем дела. Если быть до конца честным, я бы предпочел, чтобы меня застрелил кто-то другой. Если только не по твоему приказу, конечно. Потому что тогда это было бы просто пиздец как некрасиво.              — Я не собираюсь стрелять тебе в лицо.              — Ага. Мне стоило сказать тому итальянцу пойти на хуй. Я как бы попытался. Но предложение было дельное. Он был в отчаянии. Так что не принять его было бы несколько… сентиментально.              — Я понимаю, Альфи.              — В любом случае, мне очень жаль, — говорит Альфи, и на заднем сиденье пару раз гавкает собака.              — Значит, ты никогда не трахался с женщинами, — говорит Томми только для того, чтобы, блять, обсудить уже что-нибудь другое.              — И что натолкнуло тебя на эту мысль?              — Ты сказал, я самый красивый, — говорит он и прочищает горло, — что я был бы самым красивым.              — Мне не нравятся женщины.              — Тебе не нравятся женщины.              — Да, — говорит Альфи, — нет. Совершенно нет. Они мне нравятся как люди. В противоположность большинству мужчин, полагаю. Но я не хочу их трахать. Я же говорил, я содомит.              — Никто так не говорит.              — И что же они делают? Хватают тебя за задницу в переулке?              — Много лет назад, — говорит он, — да. Может быть.              — И ты согласился.              — Раз или два. Во Франции. Но там все было по-другому.              — Боюсь, я мог немного прибахвалиться, — говорит Альфи, — чтобы ты в меня не выстрелил. Мое колено не очень хорошо переносит еблю. Наверное, нам придется делать это в постели.              — Ты не будешь меня трахать, Альфи.              — Ты все продолжаешь это говорить. Почему ты так хмуришься? Голова болит?              Он кивает.              — Не мог бы ты дать мне сигарету?              — Я, блять, не курю, приятель.              — В моем кармане. Они у меня в переднем кармане.              — Не думаешь, что я вытащу твой пистолет и пристрелю тебя?              — У меня болит голова. Дай мне чертову сигарету, Альфи.              — Ладно, — говорит Альфи, и вот пальцы Альфи уже роются в его переднем кармане. Это занимает ужасно много времени. Он задерживает дыхание, и наконец Альфи зажигает сигарету и вкладывает ее ему меж губ.              — Спасибо.              — Красивые губы, — говорит Альфи. — Боюсь, у меня дома не так уж много еды. Я думал, что умру. Так что нам придется ее раздобыть.              — Я не останусь, Альфи.              — Мы можем пойти куда-то поесть, если хочешь. Или я могу попросить кого-нибудь принести. Но знаешь, я пока не уверен, что ты хочешь быть увиденным в моей спальне.              Блять. Он держит рот на замке, потому что это, конечно, самый лучший способ справиться с Альфи Соломонсом. На самом деле работает это в течение, может, минут пяти.       

***

             Он останавливает машину у здания, которое, по словам Альфи, является его домом. Выглядит как обычный дом. На окнах занавески. И не большой. Приятная перемена его собственному жилищу. Он бросает на Альфи взгляд, пока тот выбирается из машины. Он собирается поехать домой и забыть обо всем этом нахуй, только вот Альфи сейчас держит дверь открытой и наблюдает за ним.              — Альфи.              — Разок хорошенько поебаться, Томми, — говорит Альфи, — два раза, если тебе повезет. И если мы как следует отдохнем в перерыве.              — Мы не будем трахаться, Альфи, — говорит он и вылезает из машины. Он слишком устал для этого дерьма. Но день сегодня долгий. От того, что он задержится на несколько минут перед тем, как уехать обратно в Бирмингем, хуже не станет. Так что он следует за Альфи в дом и присаживается в кресле в, казалось бы, самой обыкновенной гостиной. Может быть, он думал, что Альфи Соломонс живет в пекарне. Но нет. Пес запрыгивает и усаживается на стул рядом с ним.              — У меня есть чай, — говорит Альфи с кухни. — Больше ничего. Я должен позвонить Олли. Он будет тут как тут, когда услышит, что ты здесь.              — Альфи, — говорит он, но уже как бы сдается. Ну и что с того, что он останется на полчаса? Он слушает, как Альфи говорит Олли по телефону: «Ага, Олли, я живой, он меня не пристрелил, он здесь, можешь нам еды принести? Кто? Томас, мать его, Шелби, конечно же, кто ж еще? Да, я живой. Олли, просто принеси мне еды, я есть хочу».       — Малышня, — говорит Альфи, когда возвращается в гостиную и подходит к стулу, на котором сидит пес. — Слушай, дружище, присядь-ка на другое место. Он мой гость.              Пес спрыгивает со стула, но остается в комнате.              — Я еле заставил его поверить, что ты здесь, — говорит Альфи, — Олли, в смысле. Знаю, ты гораздо моложе меня и гораздо красивей, но правда, пацан ведь работает на меня. Конечно, ему следовало бы иметь чуточку больше веры в мои способности очаровать мужчину.              — Не сильно я и моложе, — говорит Томми и закуривает.              — Может, и нет, — говорит Альфи, — но зато насколько красивее. Итак, в последний раз, когда ты давал кому-то себя трахнуть. Было хорошо?              Томми на секунду закрывает глаза. Головная боль потихоньку уходит. Может, это так на него влияют все эти разъезды. Его глаза уже не те после того гребаного случая со священником, произошедшего… как давно это было? Более года назад.              — Да.              — Да?              — Это было во Франции.              — Но было хорошо.              — Да, по сравнению со всем остальным, что там происходило.              — Я постараюсь, чтобы было лучше.              Он делает глубокий вдох и пялится на Альфи. Тот пялится в ответ. Чертовски неприятно.              — Альфи, почему ты хочешь меня трахнуть?              — Почему я хочу тебя трахнуть.              — Да. Почему?              — Разве это не очевидно? — говорит Альфи и хмурится на него так, как будто это он один тут не догоняет.       — Нет, — говорит он, — не очень.              — Томас Шелби, — говорит Альфи и облизывает нижнюю губу, чем вызывает у Томми усмешку, даже если это именно то, чего Альфи хотел добиться этим ебучим жестом, черт. Но он ничего не может поделать. Это нелепо. — Томас, мать его, Шелби.              — Да, меня так зовут. Итак, продолжай. Почему?              — Очевидно, — говорит Альфи и потирает бороду, — ты мне нравишься.              — Я тебе нравлюсь.              — Ты не застрелил меня на пляже, хотя должен был.              — Да, иногда я совершаю ошибки. Альфи, будь серьезен.              — Но я такой. Я серьезный человек.              — Ты не такой.              — Мне нравится твое лицо, — говорит Альфи, наклоняя голову направо и разглядывая его, действительно разглядывая его, и это чертовски нервирует, но в то же время приятно. Обычно люди слишком боятся это делать. Все, кто не является родней. И иногда они тоже боятся. — Это красивое лицо. И твои глаза. Когда мы встретились в первый раз, я приставил к твоему лицу пистолет и у тебя из носа пошла кровь, а ты, блять, и глазом не моргнул.              — Моргнул.              — Кто, нахуй, вообще помнит, что было. Годы прошли.              — Хватит говорить о моем красивом лице.              — Ты спросил меня почему. Мне нравится твое лицо. Я хочу сжать твое лицо между рук, знаешь, сжать твою челюсть. Достаточно крепко, так чтобы ты не смог говорить мне всякую ерунду.              — Очень романтично.              — По зубам ли тебе романтика? — спрашивает Альфи. — Бьюсь об заклад, что нет. Она тебя пугает. Поэтому я бы сделал так: я бы удержал тебя достаточно крепко для того, чтобы ты смог представить, что тебе не вырваться, а потом, когда мы бы занялись этим, тебе было бы проще. Потому что тебе бы не пришлось беспокоиться. И тебе бы не пришлось делать что-либо. Если только мое колено не…              Он встает. Сука. Он должен уйти прямо сейчас. У него в штанах становится некомфортно тесно, и он не собирается, он не собирается это делать. Он делает шаг к двери, и тогда раздается стук.              — Должно быть, это Олли, — говорит Альфи. — Как раз вовремя.              — Черт.              — Постарайся не напугать бедолагу, — говорит Альфи и проходит мимо него со своей палкой. Он следует за ним. Это и в самом деле Олли, стоит в дверях и выглядит одновременно испуганным и совершенно растерянным. Томми отчасти понимает это чувство. Олли передает Альфи коричневый бумажный пакет, и Альфи говорит «спасибо» и закрывает дверь.              — Сэндвичи. Отлично.              — Мне стоит уйти.              — Я знаю, что у тебя встал, — говорит Альфи и кивает по направлению талии Томми, — так что не выпендривайся и возьми сэндвич. И тебе известно, что я не собираюсь заставлять тебя что-либо делать, не так ли? И не только потому, что у тебя пистолет.              — Потому что я тебе нравлюсь.              — Я просто счастлив быть в живых, — говорит Альфи и передает ему сэндвич на коричневой тарелке. Он принимает ее. — И чаю. Полагаю, ты принес свою выпивку.              — Да.              — Это хорошо. У меня такого дома нет. А теперь ешь и потом скажи мне, что ты хочешь, чтобы я с тобой сделал.              Ничего, думает он. Абсолютно ничего. Но они возвращаются в гостиную, он ест сэндвич, и от этого ему становится значительно легче. Он думал, что сегодня ему придется убить Альфи Соломонса на хрен. Ну что за паршивый день. Так что, в общем и целом, лучше уж это — сидеть с Альфи в его гостиной, болтая про еблю. Но после того, как Альфи доедает свой сэндвич, он ее больше не упоминает. Нет, он говорит про дом. Собаку. Мебель. Смог, что в последнее время усиливается. Ебучую погоду. И Томми пьет свой чай, курит сигарету и подумывает о том, чтобы уйти, но не уходит.              — Итак, — наконец говорит он, — в спальню?              Альфи вздрагивает.              — Ебаный в рот, приятель. Не слишком изящно. Я пил чай.              Он пристально смотрит на Альфи. И смотрит. И как, черт возьми, вообще возможно, чтобы тот был таким, блять… но потом Альфи улыбается ему кривой улыбкой, которая почти заставляет нервничать, и, черт, как же хорошо.              — Да, — говорит Альфи и встает, — в спальню.              — У тебя есть что-нибудь? Масло?              — Да пошли уже.              — Альфи.              — Да, да, — говорит Альфи, уже стоя в дверном проеме и поглядывая на него через плечо. — Есть у меня масло. Будет лучше, чем во Франции.              — Я не…              — Переживал. Я знаю. Но просто чтобы ты знал: тебе понравится.       

***

             Итак.              Итак.              Ему нравится.              Ему, черт побери, нравится.              Однако выясняется, что колено Альфи на самом деле довольно бесполезно. Поначалу не так уж и плохо. Он снимает одежду, поскольку он, конечно же, не собирается позволять Альфи себя раздеть, а Альфи просто наблюдает, иногда прочищая горло, как если бы он был не уверен, что тут и сказать. Так что в итоге он говорит Альфи Соломонсу, чтобы тот уже снял наконец свои штаны. И он напускает на себя самый холодный вид, который, кажется, помогает им обоим. А затем Альфи Соломонс подталкивает его к кровати, но почти нежно, и ему приходится сказать Альфи прекращать, нахуй, о нем печься. Он не сломается. Он Томас Шелби. И Альфи сглатывает, а следом обворачивает пальцы вокруг Томми, и он упирается ногой в бедро Альфи, прижимает затылок к подушке и пытается не думать обо всем остальном: о пляже, о солнце.              Пожестче. Альфи сказал ему, что ему бы понравилось пожестче. Но выходит не слишком жестко. И, быть может, день был слишком долгий, потому что он и не возражает. Достаточно того, что Альфи говорит ему, что делать. Хотя бы раз в жизни ему не приходится разбираться с этим самому. И с маслом хорошо. Масло делает все куда проще, чем во Франции, и проще в хорошем смысле, потому что это Альфи Соломонс с ним здесь. А затем, когда Альфи уже оказывается внутри него, ублюдок начинает нести всевозможные бессмыслицы. Какое у него красивое лицо. Какой он ебнутый. Как в один прекрасный день его убьют. Как его глаза могли бы остановить поезд. Он говорит Альфи заткнуться, и тогда пальцы Альфи оказываются вокруг его горла, но нежно, почти как поглаживая, но с угрозой, и это так хорошо, что он позволяет Альфи продолжать болтать. А потом у Альфи хрустит колено, и Альфи матерится и выходит из него, и ему приходится развернуться, так что он оказывается в постели на коленях, вжав лицо в матрас, что есть хорошо, потому что теперь ему приходится думать еще меньше. Всего лишь секс. Но это хорошо.              Это хорошо.              Это хорошо.              Альфи кончает, будучи все еще внутри, а затем, с помощью пары движений руки Альфи, кончает и он сам. Он падает на матрас. Альфи ложится рядом с ним, тяжело дыша, потирая бороду обеими руками, а затем, несколькими секундами позже, руки Альфи тянутся к плечу Томми.              — Что?              — Заткнись, — говорит Альфи. — Ты был такой красивый.              — Ты даже не видел моего лица.              — В начале видел. Заткнись, Томми.              — Только не говори мне, что хочешь меня поцеловать.              Альфи закрывает глаза и делает глубокий вдох. Черт.              — Ты хочешь меня поцеловать.              — Иди на хуй, — тихо говорит Альфи. Сложно вспомнить, что он его сегодня чуть не убил.              — Ты, блять, хочешь меня поцеловать, — говорит он и перекатывается на его сторону. — Ну что ж, давай.              — Что? — говорит Альфи, окидывая его взглядом. — Нет.              — Да.              — Ты не всерьез. Ты все-таки собираешься меня пристрелить. Никто не имеет права целовать Томаса Шелби.              — Не собираюсь я в тебя стрелять.              — Это ты так говоришь, — говорит Альфи, — сейчас.              — Альфи.              — Хрен с тобой, — говорит Альфи и упирается локтем в матрас, кладет другую руку на шею Томми и притягивает его ближе. И целует.              Бороды просто слишком много.              — Это было странно, — говорит он.              — Я посплю несколько минут, — говорит Альфи и отворачивается лицом к стене. — Не говори со мной.              И вот он лежит, не спит, хорошенько выебанный, но в приятном смысле этого слова, и глядит в потолок. Альфи спит блядских полчаса, но слушать его дыхание вроде как приятно.       

***

             Вечером он одевается, проверяет, есть ли у него пистолет, и уходит. Альфи следует за ним ко входной двери и тогда просто стоит, и он тоже стоит, потому что они потрахались. Конечно, кто-то из них должен что-то сказать. Просто у него всегда это дерьмово получалось. Но Альфи наконец потирает бороду.              — Вот это вот, — говорит Альфи, не очень-то глядя на него, — ты ведь понимаешь, что это не одноразовое мероприятие.              — Что, — говорит он, хотя и знает.              — Покуда ты меня не пристрелишь, можешь приходить.              — Чтобы поебаться.              — Да, — говорит Альфи. — Или позавтракать. Что угодно, что сможешь придумать.              — Правда?              — Правда.              Вот дерьмо.              — Я собираюсь взять небольшой отпуск. От бизнеса.              — Значит, ты бы мог заскочить в Лондон на пару дней, — говорит Альфи, — чтобы насладиться… культурой.              — Культурой.              — Ага. Например, если тебе вдруг случается знать кого-то, кому нравится твое красивое лицо. И кто приготовит тебе завтрак, если ты останешься до утра.              — До утра? Правда?              — Да.              Так что он и впрямь нравится Альфи Соломонсу. Дело не только лишь в его лице. И не в том, что тот не умер.              — Альфи, мне пора идти.              — Да, да.              — Но я бы мог заскочить в Лондон на пару дней.              — Хорошо.              — Чтобы увидеть тебя.              — О, твою мать, — говорит Альфи, наклоняется поближе и целует его в губы. Он целует в ответ, а затем пихает Альфи в плечо.              — Слишком много бороды.              — Я знаю, — говорит Альфи. — Съеби уже, или я поцелую тебя еще раз.              — Увидимся, — говорит Томми и выходит через дверь.              На обратном пути в Бирмингем у него в голове, как ни странно, тихо.