Staying Alive

      Итак, насчет бороды.              Он наливает себе очередной стакан виски. Насчет бороды. Ему не нравится борода. Поцелуй же, напротив? Может быть. Может быть, и нет. Невозможно представить Альфи Соломонса без бороды, так что если придется его целовать, то раз с бородой, то с бородой. С бородой он смог бы справиться.              Да и вообще, о чем он, блять, думает? Он не собирается опять целоваться с Альфи Соломонсом.              Но ему понравилось.              Черт возьми. Ему понравился секс. Как раз это ему понравилось. И тут нет ничего личного. Просто дело в том, что Альфи Соломонсу, по-видимому, очень хорошо удается его читать. То, как Альфи вчера сжал его горло — недостаточно крепко для того, чтобы лишить его возможности дышать, но достаточно крепко для того, чтобы намекнуть, что он бы лишил, он бы лишил, не позволь Томми сделать ему то, что он хочет. Достаточно крепко для того, чтобы позволить Томми в кои-то веки ни о чем не думать. И само ебучее предложение изначально. Он наставил пистолет Альфи на голову, уже готовый пристрелить того к чертовой матери, и тогда у ублюдка хватило наглости сказать, что, если он этого не сделает, Альфи его трахнет. Кто, блять, вообще такое говорит?              Ему, наверное, не стоило соглашаться. Он принял предложение Альфи Соломонса, и что это, если не один из самых глупых поступков, совершенных им за всю его гребаную жизнь? Но иногда он просто устает убивать людей, особенно тех, которые ему нравятся. Только вот Альфи Соломонс ему не нравится, это всего-навсего взаимное уважение.              К черту. Ему нравится Альфи Соломонс. Но тут нет ничего личного. Просто…              Кто-то стучится в дверь. Он на секунду закрывает глаза.              — Не сейчас.              — Захожу через, — из-за двери зовет Эйда, — через пять секунд. Раз…              Он хватает стакан виски. Он должен нацепить такой вид, будто занят здесь чем-то благоразумным. Затем Эйда открывает дверь и хмурится на него.              — Что делаешь?              Он кивает на стакан. Эйда вздыхает, подходит к нему ближе и садится в кресло. Он пристально смотрит на нее. Она пристально смотрит на него.              — Ну, — наконец говорит он, — что такое?              — Ничего, — говорит Эйда. — Я думала, ты собирался взять небольшой отпуск.              — Я взял небольшой отпуск.              — Ты сидишь в своем кабинете и пьешь виски. Сейчас десять часов утра. Ты бы мог, знаешь ли, чем-нибудь заняться.              — Наверняка ты пришла сюда не по этой причине.              — Нет, — говорит Эйда и тоже наливает себе виски. — Слушай. Может, тебе стоит съездить куда-нибудь на пару дней. Может, в Уэльс. Возьми с собой Чарли. Выглядишь так, будто неделю не спал, а тебе полагается отдыхать. Так что дай себе хоть раз перерыв.              — Эйда, просто скажи мне, зачем ты здесь.              — Артур сказал мне, что вчера ты ходил… кое-что уладить, — говорит Эйда, поглядывая на него поверх стакана виски. — Кое с кем. Поэтому я не понимаю, какого черта ты стал бы позволять чему-то такого рода себя расстраивать на этот раз.              — Я не убил его, — говорит он и закусывает губу.              Эйда моргает.              — Ты не убил его?              — Просто скажи мне, зачем ты здесь, — говорит он. Черт, он не собирается обсуждать Альфи Соломонса со своей сестрой. Определенно нет. — Но нет, я не убил его.              — Значит, вот что тебя расстроило, — говорит Эйда и кротко смеется действительно веселым тоном. — Думаю, мне не стоит удивляться.              — Я расстроился не потому, что не убил его, — говорит он.              — Значит, ты расстроился.              — Нет, — говорит он, — нет. Эйда, зачем бы ты там ни пришла, ты это получишь, просто, прошу, отъебись…       — Ладно, — говорит Эйда, совсем не выглядя так, будто собирается в ближайшее время уходить, — скажи-ка мне. Почему ты его не убил?              Он просто глядит на нее.              — Что ты от этого получил? — говорит Эйда, наклоняясь поближе. — Деньги?              — Дело было не в бизнесе, — говорит он и делает глубокий вдох. Черт побери. Но прошлой ночью он толком и не спал. А Эйда здесь не для того, чтобы слышать, как он треплется об Альфи Соломонсе, и он в любом случае не собирается ни слова чертового промолвить о том, чем они вчера занимались. Но Эйда смотрит на него, и прошла целая вечность с тех пор, как он был способен просто ненадолго присесть, и сейчас его голова полным-полна воспоминаний о бороде Альфи Соломонса, трущейся о его подбородок…              — Не в бизнесе? — спрашивает Эйда и слегка улыбается. — Значит, он тебе нравится.              — Он мне не нравится, — говорит он и качает головой, — это просто… — секс.              — Ни хуя себе, — медленно произносит Эйда, — он тебе правда нравится. Кто он такой? Или мне стоит спросить у Артура?              Томми делает глубокий вдох.              — Скажи мне, чего ты хочешь, и уходи. И Артуру ни слова.              — О, — говорит Эйда, — о, — и это просто приводит в бешенство, но также он устал. И он вроде как размышлял о том, стоит ли ему вернуться в Лондон. Все утро он думал об этом. — Томми, он тебе нравится.              — Да, — говорит он и наливает себе больше виски, — он мне нравится.              — Черт побери.              — Никому не говори.              — Боже мой, — говорит Эйда, пялясь на него. — Томми.              — Ну, как бы там ни было, — говорит он, и где-то за его глазами протягивается отстраненная боль, потому он закуривает сигарету, — тебе что-то нужно. Скажи мне, что это.              — Да, — говорит Эйда, расправляя плечи и моргая. — Я хочу, чтобы ты перестал видеться с Джесси Иден.              Что?              — Что?              — Я вчера столкнулась с ней, — говорит Эйда, держа стакан виски и не глядя на него. Это странно.              — Где?              Эйда бросает на него взгляд и вздрагивает.              — На митинге.              — На митинге.              — Немало времени прошло, — говорит Эйда, — и просто… Я не знаю, Томми. Я просто хотела туда сходить. Но она подошла поговорить со мной. Ты с ней спал.              — Естественно, я с ней спал.              — Больше так не делай, — говорит Эйда, — оставь ее в покое. И не втягивай ее в свои планы.              — Почему, черт побери, нет? — спрашивает он. Конечно, лучше уж это, чем говорить про Альфи, даже если он и не совсем уверен, что они сейчас обсуждают.              — Потому что она мне нравится, — говорит Эйда и потирает пальцами лоб, так что он едва ли может видеть ее глаза.              Он моргает.              — Что?              — Она мне нравится, — говорит Эйда и встречается с ним взглядом. Она выглядит как никогда решительной. — Так что не трахайся с ней. И не связывайся с ней.              — Эйда, — медленно произносит он.              — И если ты когда-либо, когда-либо используешь это против меня, — говорит Эйда и встает, — я, блять, уйду и никогда не вернусь.              — Просто сядь.              Эйда пристально смотрит на него. Он кивает на кресло. Разумеется, Эйда не садится. Ладно, тогда.              — Она важна, — говорит он, — для бизнеса.              — Больше нет, — говорит Эйда.              — Но знаешь ли ты хотя бы, — начинает он и прочищает горло, — знаешь ли ты, нравишься ли ты ей в ответ?              — Конечно же, я этого, блять, не знаю, — говорит Эйда, фиксируя на нем взгляд, — но я хотела бы выяснить. Я надеюсь… У меня есть это чувство, что, может, она…              — Я ей вполне понравился, — говорит он, даже если это, несомненно, ошибка, и ему об этом известно. Эйда выглядит так, будто он ее ударил, и, черт побери, он может позаботиться о своей семье, когда дело касается денег и вызволения их из тюрьмы, но он не может говорить о чертовых чувствах. — Эйда, прости.              — Ну и за что, блять, — говорит Эйда. У нее грустный голос.              — Мне нравится Альфи Соломонс, — говорит он и покрепче ухватывается за стакан виски.              Эйда пристально смотрит на него.              — Альфи Соломонс, — говорит он после нескольких пустых секунд, — он мне нравится.              — Конечно, — говорит Эйда.              — Мы потрахались, — говорит он.              Эйда приподнимает брови и садится так медленно, как если бы она думала, что может сесть мимо кресла.              — Вы…              — Да, — говорит он. — Раз уж мы обсуждаем такие вещи.              И тогда Эйда начинает смеяться. Он осознает, что у него изо рта все еще свисает дымящаяся сигарета. Твою мать. Ему стоит рассказать об этом Альфи, как его сестра смеется над мыслью о нем и… но, разумеется, он не собирается рассказывать об этом Альфи, потому что с этого момента они с Альфи будут друг с другом встречаться лишь по поводу бизнеса.              Да черта с два.              — Вот почему ты выглядишь так, будто днями не спишь, — наконец говорит Эйда, уголки ее губ все еще изогнуты вверх, — ты не можешь перестать о нем думать.              — Но я не могу… — говорит он и прочищает горло, а Эйда взирает на него в по-странному мягкой манере, и ему не совсем от этого неуютно, но чертовски к этому близко. — Я не могу вновь с ним встретиться, ведь так?              — Ты меня спрашиваешь? — говорит Эйда и моргает. — Ты в самом деле спрашиваешь меня о том, что тебе стоит делать?              Он отпивает немного виски.              — Итак, — говорит Эйда, широко улыбаясь, хоть и выглядит это так, словно она слегка пытается сдерживаться, — посмотрим-ка. Ты ему нравишься?              — Я так думаю, — говорит он. Его голос суховат. Может быть, это из-за всего этого курения. Он закуривает очередную сигарету.              — И что именно заставляет тебя так думать?              — Он поцеловал меня, — говорит он и сглатывает, потому что Эйда выглядит полной восторга и это пиздец как пугает. Но ему правда нужно это обсудить, потому что да хера с два он сможет разобраться с этим самостоятельно. — И я его об этом не просил. Так не значит ли это, что я ему нравлюсь?              — Да, — на удивление мягко говорит Эйда, — да, я думаю, что значит. О, Томми.              — Перестань.              — Перестать что?              — Перестань выглядеть такой… счастливой.              — Я не выгляжу счастливой, — говорит Эйда, выглядя ужасно счастливой. — Когда ты собираешься вновь его увидеть?              — Я не знаю.              Эйда приподнимает бровь, глядя на него.              — Он вроде как пригласил меня к себе, — говорит он, и Эйда, черт побери, вздыхает, но он никак не может заставить себя остановиться. Может, причиной тому является чертово «взять отпуск на несколько дней», к которому его подтолкнул Артур. — И я вроде как сказал ему, что приду.              — Когда? — спрашивает Эйда, закусывая нижнюю губу.              — Что ты имеешь в виду, когда?              — Как ты думаешь, блять, что я имею в виду, идиот? Почему ты еще не собираешься?              — Я видел его только вчера, — говорит он и прочищает горло, — я не мог… Мне не стоило…              — Томас Шелби, — говорит Эйда и встает, — собирай свои вещи, попрощайся с сыном, со своими лошадьми и с кем еще тебе там нужно попрощаться, и, нахуй, езжай в Лондон и скажи своему мужчине, что он тебе нравится. Потому что, держу пари, ты этого не сделал. Ты, небось, лишь холодно на него посмотрел и ушел.              Это просто сумасшествие. Ему не стоит слушать Эйду. Ему изначально не стоило разговаривать с Эйдой. И ему стоит сказать Эйде, что Джесси Иден важна для бизнеса и что, даже если она нравится Эйде, это ничего не меняет, потому что бизнес… но он не может, черт побери, перестать думать о том поцелуе. И бороде Альфи. Которая терлась о его лицо. Неудобно. Он, наверное, никогда не научится любить бороду. И тогда он осознает, что он встал и также, по-видимому, уже сделал несколько шагов к двери, а Эйда улыбается, глядя на него. Он не может припомнить последний раз, когда Эйда выглядела такой счастливой. Она действительно рада. Это заставляет нервничать.              — И помни, — говорит ему Эйда, выталкивая его за его же чертову дверь, — Джесси Иден — моя.       

***

             Поэтому сейчас Томми Шелби едет в Лондон. Чтобы увидеться с Альфи Соломонсом. Но не для бизнеса. Он на секунду закрывает глаза, но он за рулем, потому ему так делать на самом-то деле нельзя, и тогда он промаргивается и пытается сконцентрироваться. Здесь нет ничего особенного. У него бывали… девушки. Это не так уж и отличается.              Черт. У него не было девушек, не после Франции, и иногда это ощущается так, слово время до нее не существовало вовсе. Он трахался с женщинами, и с некоторыми из них он трахался регулярно, и некоторые из них ему были небезразличны. Ему явно небезразлична Лиззи. И ему была небезразлична Мэй. И была Грейс, но думать о Грейс добра не приносит. Грейс отличается от всего. Иногда он думает, что Грейс тоже не существовало. Как будто все воспоминания о ней расплывчаты, словно сон, что был чуточку слишком хорош. Ему не стоило позволять себе верить, что это был не сон. Но теперь уже слишком, черт побери, поздно, и ему не стоит об этом думать. Ему стоит думать о том, что, да, он трахался с людьми до этого, и что то, что теперь он трахается с Альфи Соломонсом, ни черта не меняет.              О, твою мать. Он крепче сжимает руль. Идет мелкий дождь, так что, по крайней мере, ему не придется терпеть, помимо всего прочего, еще и гребаный солнечный свет. Прошлой ночью он пытался поспать, он правда пытался, только вот каждый чертов раз его мысли начинали блуждать. Они возвращались к Альфи Соломонсу, держащему его член.              Где-то после четырех он пошел на кухню. Когда он попытался спросить у горничных, есть ли что поесть, они выглядели испуганными. И он даже не помнил их имен. Блять, его жизнь превратилась во что-то странное.              Примерно днем он прибывает в Лондон, даже несмотря на то, что ехал он довольно медленно, как какой-то чертов идиот, у которого кишка тонка сделать то, зачем он сюда приехал. Несколько раз он прочищает горло и вжимает большой палец в лоб. Альфи, наверное, будет пиздец как над ним хохотать. У Альфи яйца лопнут от смеха, когда он увидит Томми Шелби, что пришел сюда, как какой-то страдающий от любви мальчик-подросток. Но что он, черт побери, теперь-то может с этим поделать? Он уже здесь. Он находится в нескольких кварталах от дома Альфи, и он вполне уверен, что, если он сейчас развернется и уедет домой, Альфи все равно кто-нибудь об этом расскажет. Альфи будет смеяться. И он не собирается выяснять, что бы произошло.              Он не трус. Кем бы он, блять, ни не был, только не этим. Сумасшедшим, быть может, но не тем, кто пасует. Поэтому он подъезжает к дому Альфи, останавливает машину и делает несколько глубоких вдохов. Альфи, наверное, нет дома. Конечно же, Альфи нет дома. Среди бела дня, конечно же нет. Должно быть, когда он подумал, что Альфи был бы здесь, думал он своим членом. Твою мать. Но, раз уж Альфи дома нет, то от того, что он постучится в дверь, хуже не станет. И он на самом-то деле не может запустить двигатель и уехать теперь, когда он уже здесь, без того, чтобы постучаться в дверь.              Он выбирается из машины. Ноги ощущаются по-странному тяжелыми. Он, наверное, не слишком хорошо справляется со всей этой штукой с выходными. Ему стоит просто вернуться к своим делам и…              Он стучится в дверь.              По прошествии нескольких секунд он понимает, что задерживает дыхание, потому закуривает сигарету, и в этот момент кто-то отпирает дверь с другой стороны. Он сглатывает. Наверное, это домработница. Или служанка. Или горничная. Или…              Это Альфи.              — О, твою мать, — говорит Альфи, но не безрадостно, а затем отступает от двери.              На одно или два мгновения Томми замирает, но сейчас он уже не может, черт побери, повернуть назад, так что заходит внутрь.       

***

             Он садится в то же самое кресло, в каком сидел вчера, понятия не имея, сделал ли он это специально или нет. Альфи тоже сидит в том же самом кресле, что и вчера. Они поели, а затем он выпил немного спиртного из своей фляги, хоть и говорил себе этого не делать. Просто есть что-то в том, как Альфи на него смотрит, почти как если бы тот представлял его голым.              — Я представляю тебя голым, — говорит Альфи, хмурится, затем берет чашку чая и делает глоток. — Итак, как там дома дела?              — Что? — говорит он. Голос звучит тонким. Он пытается исправить это холодным взглядом.              — Дома, — говорит Альфи, — знаешь. В твоем доме. В Бирмингеме.              Он сглатывает.              — Там, где ты живешь, — говорит Альфи и наклоняется поближе, потирая бороду.              — Пошел ты на хер, — говорит он.              — Ну да, да, — говорит Альфи, — пошел я на хер. Но я думал, что мы бы сначала немного поговорили. Потому что, знаешь, я сказал тебе приехать в Лондон на небольшой отпуск. Но у меня были сомнения. И вот теперь ты здесь, Томми Шелби, в моей гостиной. Ты выглядишь испуганным.              — Я, блять, не…              — Да, так и есть, — говорит Альфи. — И я тоже. Ты просто не видишь, потому что борода отлично это скрывает.              — Не трахай мне мозги, Альфи, — говорит он и пытается, чтобы это прозвучало так спокойно, как только можно, но у него есть чувство, что он не слишком устрашающ. И он, черт побери, знает почему. Вчера он пообещал убить Альфи к чертовой матери, а затем, вместо этого, дал тому себя трахнуть. Так как же, черт возьми, ему теперь с этим справляться?              — Нет, нет, — говорит сейчас Альфи, — я просто рад. Я охуеть как рад, но просто мне трудно это выражать, знаешь, потому что я старый ублюдок. Но ни на секунду не подумай, что я не рад. Хочешь куда-нибудь пойти?              — Пойти куда?              — Я не знаю. Ты живешь в ебучем дворце. Я не знаю, как веселятся такие люди, как ты.              — Я не…              — Ты приходишь ко мне домой, — говорит Альфи, — глядя на меня так, словно хочешь, чтобы я тебя поцеловал, черт побери, со своими красивыми голубыми глазками, и со своим прелестным подбородком, и со своими шикарными губами и чертовой шеей. И этот твой костюм. И этот взгляд. Ты бы хотел, чтобы ты хотел убить меня вчера, но это не так. Поскольку хочешь ты, чтобы я опять тебя трахнул.              Он пытается придумать, что сказать, что угодно. Конечно, вчера у него это получалось лучше, и это довольно плохо, учитывая, что тогда ему не удалось его убить.              — Что насчет моей шеи?              — Ты тщеславен, — говорит Альфи и делает глоток чая, — я люблю это. Я охуеть как это люблю. Я буду часами говорить про твое красивое лицо, и ты будешь в ярости, но также у тебя будет так чертовски сильно стоять просто от того, что я говорю о тебе.              — Я не…              — Давай сходим куда-нибудь, — говорит Альфи и со вздохом встает. — Я знаю пару мест, куда ходят нормальные люди. Картинные галереи. Может быть, музей.              Какого…              — Нормальные люди ходят для чего?              — Для свидания, конечно же, — говорит Альфи, уже направляясь к двери со своей тростью.              — Свидания?              — Это типа, знаешь, два человека, которые друг другу нравятся, — говорит Альфи, — идут вместе в хорошее место. А потом трахаются.              «Боже правый», — думает он, но все равно встает и следует за Альфи.       

***

             Они спорят о том, куда пойти, и на мгновение Томми кажется, что Альфи сейчас вытащит пистолет, или, наверное, что это он сам его вытащит. Но ни один из них этого не делает. Он лишь хватает Альфи за воротник и вроде пытается его поднять, что ему не очень-то удается сделать, и Альфи влепляет ему пощечину, но как-то лениво, что есть хорошо, потому что Альфи носит кольца. Так или иначе, Томми потирает щеку и Альфи хлопает его по плечу, и затем проводит большим пальцем по его шее. Это кажется странно личным. Он пялится на Альфи, но отпускает его пальто, и через несколько секунд Альфи отступает. Они сходятся на том, чтобы пойти в музей искусств. Звучит достаточно замысловато. И никто не будет знать, кто они такие.              Это до того странно, что моментами ему кажется, что он сейчас рассмеется. Он и Альфи Соломонс, стоящие бок о бок и рассматривающие картину, которая действительно хороша. Впрочем, на самом деле это не свидание, ведь так? Альфи просто издевался. Но он ни слова не молвит по этому поводу, потому что Альфи бросает на него эти взгляды, словно он — самое лучшее, что есть во всем этом гребаном месте, и это, конечно же, безумие, но приятно. Блять, это приятно. Может быть, он теряет рассудок. «Возьми отпуск на несколько недель», — сказал Артур. Ну что ж, он, черт побери, не имел в виду то, что Томми стал бы идти на гребаное свидание с Альфи Соломонсом. А потом Альфи спрашивает его, что он думает о картине с черной кошкой, и он пытается сказать что-нибудь остроумное, и Альфи в самом деле смеется. Кротко. Но это считается. Это приятно, а он даже не пьян.              И разумеется, он думает о ебле.              Он следует за Альфи по улицам Лондона, думая о том, как потом они собираются потрахаться. В постели Альфи. С маслом. И Альфи поцелует его, конечно же, поцелует, он ведь поцеловал Томми вчера, так что с какого перепугу он бы не стал делать это снова? В какой-то момент Альфи спрашивает его, о чем он думает, когда думает он том, как Альфи медленно раскрывает его в постели, как в комнате задернуты шторы, как его голова тяжелеет от желания и как раз достаточном количестве боли, чтобы сделать это реальным. Он оступается, и Альфи смеется. Тот в самом деле звучит счастливым. Но это устрашает. Об этом лучше не думать.              — Идем домой, — говорит Альфи, когда прекращает смеяться.       

***

             Итак, он вроде как нервничает.              Да черта с два. Он закуривает и поглядывает на Альфи, который не очень-то на него смотрит.              Ладно, он нервничает. Но логическим образом. У него нет многих причин доверять Альфи Соломонсу. И это работает в обе стороны, естественно. И Альфи с ним даже не разговаривает, лишь все талдычит о том, какой коварной штукой является бытие и как необходимо хвататься за все, что только можно, и о какой-то несусветной чуши, и в этом нет никакого смысла. Они должны были потрахаться.              — Альфи, — говорит он. Виски застревает в горле.              — Итак, — говорит Альфи и поворачивается к нему, наконец-то, — что такое? В спальню?              — Что за пургу ты сейчас загнал?              — Понятия не имею, — говорит Альфи и, хмурясь, качает головой, — иногда я просто говорю. Итак, зачем ты сегодня сюда пришел, Томми?              — Что? — говорит он, но теперь Альфи за ним наблюдает, и они вернулись в дом как минимум полчаса назад, и ничего не происходит. — Ты знаешь, зачем я пришел.              — Но, правда, — медленно произносит Альфи, — я не знаю. Потому что ты сказал, что бороды было слишком много.              Он моргает.              — Что?              — «Слишком много бороды», — говорит Альфи очень низким голосом, который, вероятно, призван сымитировать его. — Вот что ты сказал. Твои точные слова. Вчера, перед тем как ты ушел. И я просто задаюсь вопросом, знаешь, о чем все это. Потому что ты бы мог просто найти милую женщину, чтобы потрахаться.              — Мы только что сходили в… — Он закусывает губу. — Мы только что сходили вместе в ебучий музей искусств. Ты сказал, что после этого меня трахнешь.              — Да, да, — говорит Альфи, присаживаясь в кресло и прислоняя трость к левому бедру, — но суть в том, что я действительно умираю, Томми. Я и рад трахать тебя, покуда могу это делать. Потом, наконец, все угасает в ничто, знаешь. Включая меня. Но так, к слову, тебе не понравилась моя борода.              Он просто не понимает. Он пялится на Альфи и пытается понять, в чем шутка, и терпит неудачу. И сейчас Альфи хмуро потирает бороду, взглядом вперившись в окно.              — Альфи, что ты, черт побери…              — Ебаться, — с кивком говорит Альфи, — это славно. Ну конечно же, это славно. Очень славно, с тобой. Но я понимаю, что становлюсь сентиментальным, знаешь, потому что я умираю и все такое. Вот это вот, между тобой и мной, я был бы рад, если бы оно включало поцелуи, приятель.              Он делает глубокий вдох.              — Ты, блять, можешь поцеловать меня, если хочешь, Альфи.              — Слишком много бороды, — произносит Альфи, — вот что он говорит. Кажется, не слишком любит целоваться. Но на следующий день возвращается, проделав весь этот путь от своего роскошного дома. Чтобы увидеться со мной. Ну и что мне, черт побери, полагается думать по этому поводу?              — Я, нахрен, не знаю. Ты хочешь, чтобы я съебался?              — Нет, — говорит Альфи и наконец возвращает взгляд на него, — нет, нет, нет, конечно же, я не хочу, чтобы ты съебался. Ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал?              — Что?              — В смысле, что?              — В смысле, — говорит он и делает глубокий вдох, а затем еще один. Твою мать. Это… это странно. Это еще хуже их с Эйдой утреннего разговора о том, кто кому нравится и…              Черт.              — Альфи, — говорит он и закрывает лицо ладонями. Всего на секунду. Ему не стоит, не таким образом, не перед человеком, с которым он вел бизнес и который три раза его продал. Но он слишком устал, чтобы ему в самом деле было до этого дело.              — Чего? — резким тоном говорит Альфи.              — Альфи, — вновь пытается он, — прошлой ночью я толком не спал. И я лишь говорю, что я не… моя голова, она как, этот, чертов… лабиринт. И за каждым углом таится что-то, что я видеть не хочу. Я пришел… Ты мне… Я правда хочу, чтобы ты меня трахнул. Было хорошо.              — Да, — говорит Альфи, прислоняясь к спинке кресла. — Да, было хорошо.              — И этим утром, — говорит Томми, хотя ему определенно не стоит, — у меня был разговор с моей сестрой. О… Не знаю. Но я вроде как думал о твоей, знаешь…              — Что?              — Твоей бороде. И поцелуях. Потому что бороды правда много.              — Да, — говорит Альфи. В его голосе звучит гордость.              — Потому что, — говорит Томми, — я не по чувствам. Не со времен Франции. И ни слова не говори про Грейс, потому что все было иначе. Было… Я не хочу, блять, о ней говорить. Но целоваться с кем-то, у кого есть борода, очень похоже на…              — Ты мне нравишься, — говорит Альфи, хватает трость и указывает ей на него, — ты мне охуеть как нравишься, безумный ты ублюдок. Но борода является частью сделки.              — Хорошо.              Альфи хмурится.              — Хорошо?              — Ты мне тоже нравишься, — говорит Томми, — и, если ты когда-либо кому-нибудь об этом расскажешь, клянусь, я убью тебя.              — Нет, не убьешь.              — Да, убью.              — Нет, ни хуя ты не убьешь, — говорит Альфи, но ублюдок этот сейчас, черт побери, ему улыбается, — ты попытался и не смог. Значит, я тебе нравлюсь.              — И никогда больше не упоминай это при мне. Потому что я не хочу, блять, слышать, как ты мне говоришь о том, как…              — Я нравлюсь Томасу Шелби, — медленно произносит Альфи, словно пробуя слова на вкус, и, черт побери, это плохо, — Томасу Шелби. Томасу Шелби. Я нравлюсь ему. Я нравлюсь ему. И моя борода.              — Я сказал, не…              — Еще и поцеловать меня хочет, — говорит Альфи, поднимая трость и затем медленно вновь ее опуская, и он даже не осознает, что происходит, до того момента, пока трость не оказывается лежащей на его бедре. Лишь слегка. И тогда Альфи толкает ее на несколько сантиметров вперед. — Томас Шелби хочет поцеловать меня. До чего же охуенный день для старика.              — Какого хуя ты…       — Тише, — говорит Альфи, и чертова трость оказывается на его бедре. Конечно же, Альфи не собирается…              Стукнуть, блять, по его члену сквозь слои ткани своей ебучей тростью.              — Альфи…              — Заткнись, — говорит Альфи, — заткнись нахер. Пожалуйста. Сейчас я тебя трахну. Будет хорошо. И ты поцелуешь меня.              У него не встает, не от всего лишь слов и слегка упирающейся в него трости.              У него не…              Блять.              — Я бы мог, — говорит он и прочищает горло, — мы бы могли сейчас пойти в спальню, Альфи.              — Нет, — медленно произносит Альфи, — я так не думаю. Пока нет. Я пока еще с тобой не закончил. И, блять, не шевелись.              — Альфи, — говорит он и закусывает губу. Никто никогда об этом не узнает. Это уж точно. Ни одного чертового слова о том, как Томас Шелби неподвижно сидел в кресле, когда Альфи Соломонс, черт побери, гладил его своей проклятой тростью, и как это заставило его, блять… Черт. Ему стоит выбить трость из рук Альфи, но он не уверен, что Альфи в ответ на эту попытку не ткнет прямо в его чертов пах. Итак. Итак. Он собирается просто сохранять спокойствие. Не должно быть слишком сложно. — Альфи, прекращай это нахуй сейчас же.              — У меня никогда хорошо не получалось прислушиваться к твоим советам, приятель, — говорит Альфи, и чертов ублюдок сейчас облизывает нижнюю губу. — Не говори мне, что тебе не нравится.              — Мне не…              — Я так не думаю, — говорит Альфи, и на данный момент трость его даже не касается, лишь лежит на бедре в сантиметрах от паха. Он делает несколько глубоких вдохов. — Странный ты человек, Томми. Ты приходишь ко мне домой. Ты жалуешься на мою бороду. Ты хочешь, чтобы я тебя трахнул. А потом у тебя встает всего лишь от того, что ты сидишь здесь с моей тростью на твоем бедре. Это странно, приятель.              — Я, блять, не…              — И ты со всем споришь, — говорит Альфи, — это так грубо, тебе не кажется? Почти заставляет меня думать, что, может, тебе это слишком нравится. Спорить, в смысле. Может, мне стоит засунуть тебе что-нибудь в рот, просто чтобы заставить тебя замолчать.              Он сглатывает.              — Но, — говорит Альфи, — дело в том, что мне тоже это нравится. Спорить. Мне нравится смотреть, как движутся твои губы. И как ты пытаешься придумать все эти оскорбления, знаешь, очень изобретательные и все такое, но ты только что сказал, что ты на меня запал.              Твою мать.              — Я не…              Альфи фыркает и убирает трость, и на мгновение Томми кажется, что он, черт побери, все каким-то образом испортил, но затем Альфи встает, делает шаг ближе и кладет свою чертову ладонь на его…              — А теперь, — говорит Альфи, ощупывая его сквозь ткань, — что ты там сказал, еще раз? Насчет того, как ты на меня запал?              Ему стоит уйти. Или ему стоит снять брюки.              — Ты мне нравишься.              — Ну да, да, — говорит Альфи, убирая руку.              — Я на тебя запал, — говорит Томми и закрывает глаза, — я на тебя, блять, запал. Не знаю, как это возможно, учитывая, что ты самый раздражающий человек во всей гребаной Англии. Теперь-то ты меня трахнешь?              — Только в Англии?              — Что? — говорит он и делает резкий вдох, когда рука Альфи возвращается на его бедро. — Да. Нет. Во всем гребаном мире.              — Это верно, — говорит Альфи, пробегается по нему пальцами сквозь ткань, после чего их убирает, выпрямляет спину и отходит, усаживаясь в свое кресло. Томми пристально на него смотрит. Ему вроде как тяжело дышать, но Альфи не замечает. — А теперь, хотел бы ты чаю?              — Альфи…              — Ты собираешься остаться на ночь, ведь так?              Он прочищает горло.              — Да.              — Значит, мы никуда не торопимся.              Он делает как можно более глубокий вдох.              — Альфи, я уже как бы в самом разгаре. И это твоя ебучая вина.              — Но ты терпеливый человек. Уверен, ты не сломаешься, если я заставлю тебя подождать.              — Альфи, я сделаю это сам, если ты еще немного заставишь меня ждать. — Он ждет. Альфи лишь моргает, глядя на него. — И, клянусь, я все равно собираюсь остаться на ночь.              — Так, — говорит Альфи и вновь встает, — иди в спальню и жди меня, и не смей, блять, себя трогать. Сначала мне нужно отлить.       

***

             Дело в том, что сейчас Томас Шелби сидит в постели Альфи Соломонса. Прошло как минимум две минуты. У него уже даже больше не стоит. Но и уходить он не собирается. Сквозь пол он может услышать, как внизу медленно идет Альфи, громко постукивая тростью с каждым шагом. Походка Альфи звучит странно невпопад. И тот еще даже, черт побери, не дошел лестницы. Это почти как если бы тот специально заставлял Томми ждать, что, наверное, является правдой, а Томас Шелби не из тех, нахрен, кого можно заставлять ждать. Но, тем не менее, он до сих пор не свалил.              Он снимает очки и трет лоб обеими руками, вжимая большие пальцы в кожу. Ему нравится Альфи. Но всему есть предел. Он не собирается дожидаться Альфи в его постели. Он встает, и как раз тогда до него доносятся шаги Альфи по лестнице.              Черт.              Он садится и надевает очки, кладет ногу на ногу и ждет. Проходит вечность или как минимум двадцать секунд, но Альфи наконец оказывается у двери.              — Долговато, — говорит он, когда Альфи, не обращая на него взгляд, подходит к комоду и достает банку масла. Черт. Ему не стоит думать об этом. Он сглатывает, а затем пытается выглядеть спокойным, поскольку Альфи снова поворачивается к нему.              — Итак, вот как мы собираемся это делать, — говорит Альфи, ставя банку на прикроватный столик. — Скажи мне, каковы твои взгляды на связывание?              Он моргает.              — Что ж, о чем это я, черт побери, думаю, — продолжает Альфи, и Томми медленно закрывает рот, — я все равно не собираюсь тебя спрашивать. Будешь добр, поднимешь для меня свои запястья?              Ему, наверное, не следует этого делать.              — Ну? — спрашивает Альфи, на секунду выглядя нервным.              — Уверен, ты можешь заставить меня держать запястья так, как тебе угодно, — говорит он и ждет.              Альфи смотрит на него, действительно смотрит на него. Словно он сокровище. Словно он золото. Словно он чертова принцесса. У него в животе закручивается крепкий узел, и он не имеет ни малейшего понятия, что является этому причиной, так как у него даже не стоит. Уже нет. Еще нет.              — Томми, — говорит Альфи грубее, чем, наверное, намеревался.              — Ладно, — говорит он, — если ты ничего не собираешься предпринимать по этому поводу, то, полагаю, я просто достану сигарету и…              Альфи хватает его за запястье до того, как он успевает дотянуться до кармана. Без боя он дает тому вытянуть свою руку вперед. Он пришел сюда не для того, чтобы из-за этого ссориться. Может быть, возможно. Он не собирается предпринимать попытку избавиться от куска ткани, которым Альфи связывает его запястье, или, наверное, собирается, и ему это понравится, но это то, о чем нужно беспокоиться после. Он смотрит на руки Альфи, привязывающие его запястье к изголовью кровати достаточно крепко для того, чтобы вырваться было не просто, но недостаточно крепко для того, чтобы причинить ему боль. Если он не будет сопротивляться, то есть. Он дергает, просто чтобы проверить, а затем вновь ловит взгляд Альфи. Тот просто пялится на него с чем-то в своих глазах, чему он определенно не станет пытаться дать имя.              — Ты знаешь, я собираюсь высвободиться, — говорит он так холодно, как только может, — если ты оставишь мою левую руку несвязанной.              Альфи берет его левую руку и затягивает кусок ткани вокруг его запястья, но моментами ему кажется, что Альфи в то же время пытается поглаживать его пальцы. Он закусывает губу. Оба его запястья теперь привязаны к изголовью, так что, наверное, нет никакой пользы указывать на это, и так или иначе Альфи сейчас стоит в конце кровати, смотря на что угодно, кроме него.              — Я по-прежнему достаточно одет, — говорит он.              — Ты, конечно, знаешь, что мне нравится твой стиль.              — Не думаю, что вся эта одежда очень практична для того, чем мы собираемся заняться.              — Ты не знаешь, чем мы собираемся заняться, — говорит Альфи и делает глубокий вдох, — или на самом деле знаешь, потому что я не слишком затейлив по части ебли, и это проклятое колено…              — Альфи, — говорит он и прочищает горло, — закройся к черту про колено. Я знаю. А теперь скажи мне, что это не так.              Альфи смотрит на него.              — Тебе это, блять, нравится.              — Конечно, мне это, блять, нравится. Давай, Альфи. Ты не станешь меня раздевать.              — Нет, — медленно произносит Альфи, словно пытаясь решить, действительно ли будет так делать, — нет, блять, не стану. На тебе останется пальто и чертова рубашка, вся эта вычурная хрень, которая тебе так нравится. Но никаких брюк. Потому что с брюками я мириться не могу.              — Не можешь.              — Нет, блять. Потому что то, что я собираюсь с тобой сделать… — Альфи прочищает горло. — …брюки нам ни к чему.              — Неужели.              — Да. А сейчас, — говорит Альфи и наклоняется к нему на кровати, — сейчас ты собираешься любезно приподнять свою задницу с матраса. И только, блять, посмей дать мне по лицу ногой, пока я снимаю с тебя штаны, или я ноги тоже свяжу.              Он в самом деле рассматривает этот вариант в течение, возможно, двух секунд. Но это звучит несколько неудобно. Может, в следующий раз. Если будет следующий раз.              Естественно, будет следующий раз.              Он позволяет Альфи стянуть его брюки и подштанники до щиколоток без всяких пинков и возражений, по большей части оттого, как на удивление увлекательно оказывается с близкого расстояния наблюдать за тем, каким серьезным становится выражение лица Альфи, когда он концентрируется на задаче. Как будто это самая сложная задача во всем гребаном мире — раздеть Томми Шелби. Но Альфи вполне хорошо с этим справляется, и Томми на секунду закрывает глаза, потому что, черт побери, он, должно быть, выглядит нелепо, сидя здесь, одетый лишь по пояс, с раскинутыми по кровати Альфи ногами. И Альфи выглядит так, словно о чем-то размышляет: его лоб сильно нахмурен, кожа вокруг глаз собралась в морщины, а губы надуты.              — Разве тебе не нравится? — спрашивает он, когда взгляд Альфи вперивается в пальцы на его ногах, и тот чуть ли не вздрагивает.              — Заткнись, Томми.              — Не самая сильная моя сторона. Ты бы мог меня поцеловать, знаешь.              Он может видеть, как Альфи сглатывает.              — Я думал, мы собирались потрахаться.              — Ты смотришь на мои пальцы, — говорит он. Голос звучит почти что нежным. Блять.              — Заткнись нахер, Томми, — говорит Альфи тоном, совпадающим с его собственным.              — Заставь меня, — говорит он, и тогда Альфи наконец-то забирается на кровать, садится между его колен и наклоняется ближе, пока ему не удается поймать пальцами челюсть Томми, лишь слегка морщась, когда колено издает громкий хруст. Его пальцы крепки. Его большой палец прижимается к нижней губе Томми и проскальзывает внутрь, когда он достаточно приоткрывает рот.              Поцелуй слишком легок. Он едва может его ощутить. Как будто Альфи даже не старается. Он предпринимает попытку положить руку на шею Альфи, но он этого сделать, конечно же, не может, поскольку его чертово запястье привязано к чертовому изголовью кровати. Он может почувствовать губами, как Альфи улыбается, но, когда решает выглянуть, то не может увидеть ничего, кроме лица Альфи Соломонса, и это немного слишком. Он закрывает глаза вновь, и как раз тогда Альфи обворачивает пальцы вокруг его члена.              Он вполне уверен, что Альфи собирается его трахнуть, потому что, разве не в этом смысл? За этим-то он сюда и пришел. Но Альфи просто, черт побери, держит его в руках, не делая, блять, ничего, поскольку большой палец Альфи лениво его поглаживает, а это, нахуй, не считается. Ему нужно разрядиться. И довольно скоро. Но поцелуи продолжаются, и, кажется, Альфи вообще никуда не торопится, и через несколько минут Томми охватывает такая злость, что он подумывает все-таки дать тому ногой по лицу. И как раз тогда Альфи, наконец, решает перестать с ним играться.              Он делает не полностью им контролируемый глубокий вдох.              — Вот так, — говорит Альфи, прижимаясь своей чертовой бородой к его щеке, а следом к шее, — разве не хорошо? Я о тебе позабочусь.              — Черта с два…              — Просто дыши, — говорит Альфи, когда Томми закусывает губу, чтобы удержать срывающийся с губ судорожный вдох, — просто дыши, Томми, это все равно по большей части все, что ты можешь сейчас сделать.              Самодовольный ублюдок.              — Я думал, ты собираешься…              — Ты не имеешь никакого проклятого понятия, что я собираюсь сделать, — говорит Альфи, — потому что, давай по чесноку, я просто хочу заставить тебя кончить на твой вычурный костюм, прямо так, пока ты закусываешь эту свою милую губку лишь от того, что на тебе моя рука. Подумай об этом, Томми. Подумай о том, каким чертом ты оказался в этом положении.              Он пытается вытянуть запястья вперед, и ткань впивается в кожу.              — Ты сам, — говорит Альфи, — ты сам поставил себя в это положение, Томми.              — Разве ты не собираешься… — начинает он, но оказывается прерван судорожным вдохом.              — Позже, — говорит Альфи и гладит его щеку большим пальцем, — позже собираюсь. Но можно и два раза за вечер. И в этот первый раз я собираюсь за тобой наблюдать.              Твою мать.              — Альфи…              — И кончай болтать, — говорит Альфи, — или я сейчас остановлюсь и уйду пить чай в гостиную.              Томми держит рот на замке до конца и некоторое время после. Иногда он открывает глаза, но Альфи всегда за ним наблюдает. Лучше держать их закрытыми. В итоге на это уходит больше времени, чем он думал, и это, наверное, означает, что Альфи делает это специально, расслабляя хватку каждый раз, когда Томми нужно, чтобы он ее усилил. Ублюдок чертов. Ему очень хочется сказать об этом вслух, но риск, что Альфи может оставить его на полпути, выглядит достаточно реальным. И наконец-то, наконец-то он кончает, а Альфи продолжает хлопать его по щеке, что, конечно, идиотизм, и он хочет сказать тому отъебаться, только вот сначала ему приходится перевести дыхание. И у него звенит в ушах. Когда он прочищает горло, Альфи уже отслеживает линию его губ большим пальцем. Он лишь слегка прикусывает палец Альфи, и Альфи вздрагивает.              — О, черт побери, — говорит Альфи, его большой палец все еще во рту Томми. — Ты, нахуй, понятия не имеешь о том, какой ты красивый, не так ли, никакого ебаного понятия.              «Заткнись», — думает Томми.              — Я вытру тебя, — говорит Альфи, — а потом мы будем пить чай. И ты расскажешь мне о себе что-то, о чем никто больше не знает.              — Зачем? — спрашивает он, когда палец Альфи выскальзывает из его рта. Очевидно, он не может рассказать Альфи ничего важного. Может, что-нибудь, что заставит того фыркнуть. Или что-нибудь, во что Альфи не поверит. Или не будет знать, верить или нет. Но Альфи вроде как смотрит в манере, указывающей на то, что поверить он готов практически во все что угодно.              — Мы же должны о чем-то говорить, верно?              — Значит, ты тоже должен рассказать мне что-то, о чем никто больше не знает.              — Ага, — медленно произносит Альфи и поглаживает его шею сзади, и когда он пытается передвинуться на матрасе, то понимает, что все еще связан, — ага. Могу прямо сейчас тебе кое-что рассказать.              — Ладно.              — Я хочу тебя оставить.              Он улыбается, не намереваясь.              — Не может быть, чтобы это было твоим секретом.              — Почему бы, блять, и нет, — говорит Альфи, хмурясь. — Об этом больше никто не знает.              Он открывает рот, но не может придумать, что сказать. Альфи убирает руку и хлопает по его голому бедру, после чего выбирается из кровати и подходит к двери, бормоча что-то о вычищении этого бардака перед питьем чая.       

***

             Уже почти полночь, когда Альфи нагинает его на столе, одну руку кладя на его шею, другой хватаясь за его бедра. Он прислоняется щекой к столу. Где-то тикают часы. Наверняка. Ничто не длится долго. Альфи покрепче ухватывается за его бедра и толкается в него, а он слушает часы и приливающуюся к голове кровь.              Тик-так.              Каждую мелочь, что ему действительно дорога, кто-то попытается у него отобрать. Поскольку он внес свою лепту в это. Он сделал все, что человек здравомыслящий никогда бы делать не стал. Но Альфи Соломонс знает, как о себе позаботиться. Никто не собирается убивать Альфи Соломонса лишь потому, что тот, черт возьми, нравится Томасу Шелби.              Но чертов рак.              Он закрывает глаза, когда Альфи кончает внутрь него, а затем говорит что-то про проклятое колено и выходит. Он чувствует беспокойство, легкую паранойю и что-то стекающее по внутренней части его бедер.              Тик-так.              — Блять, как-то быстро, — говорит Альфи, чья ладонь сейчас покоится на пояснице Томми. — Прости.              — Не извиняйся, черт побери. Просто не умри на мне.              Он чувствует, как застывает рука Альфи.              — Что?              — Ничего, — говорит он, встает и проходит мимо Альфи, чтобы достать сигарету из кармана своего пальто. Когда он вновь поворачивается к Альфи, тот моргает, глядя на него.              — Это займет какое-то время, — говорит Альфи.              Томми садится в кресло у окна.              — Смерть, в смысле, — говорит Альфи.              — Я голоден.              — Нет, неправда. Ты еще не кончил. Я собираюсь…              — Ты можешь это почувствовать?              Альфи глубоко вздыхает.              — Ебаный в рот, Томми. Мы не собираемся говорить о том, как я умираю. Хочешь закончить это здесь, или нам следует пойти в спальню?              Он прочищает горло. Сигарета приятно ощущается меж пальцев, словно единственная оставшаяся устойчивая вещь.              — Куда ты собираешься уложить меня на ночь, кстати?              — В мою кровать, — говорит Альфи, — естественно, чертов идиот. Естественно, ты будешь спать в моей кровати.              — Очень хорошо, — говорит он.              — Очень хорошо, — говорит Альфи, — хочешь, чтобы я тебе подрочил или нет?              — Просто дай мне докурить, — говорит он, и Альфи на него фыркает, но как-то грустно.       

      ***

             Ночью он просыпается. Альфи Соломонс лежит рядом с ним, накрытый одеялами, и, черт побери, храпит. Он слегка ударяет того по плечу, но это не производит никакого эффекта. Ну и черт с ним. Он слезает с кровати, подходит к окну и курит сигарету, слушая храп Альфи и наблюдая за тускло освещенной фонарями улицей. После, он не может заснуть, потому садится в кресло в нескольких шагах от кровати и ждет утра.              — Выглядишь ужасно, — говорит потом грубым голосом Альфи, почти как пытаясь прикрыть удивление при виде Томми. Свет в комнате ярок. Должно быть, уже утро. — Возвращайся в постель.              Он идет. Альфи все болтает и болтает о чем-то, наверное, философии, но также возможно, что ублюдок просто бормочет что-то несвязное и пытается сбить его с толку, а он курит очередную сигарету и прислоняется затылком к изголовью кровати. Затем, в какой-то момент, Альфи забирает у него сигарету. Он бы возмутился, если бы тот сейчас не целовал его неуклюжим поцелуем в губы. Слишком много бороды. Альфи Соломонс кладет ладони на щеки Томми, как если бы они были любовниками. Может быть, они любовники. В ответ он целует бороду и затем, через каких-то двадцать минут, уходит.              Дорога назад в Бирмингем долгая. Через двадцать миль он поворачивает обратно.