Staying Alive

      Раздаются шаги, но наверняка во сновидении. Ему снова семнадцать. Война не началась. Он гуляет по улице Смол Хита, а в голове все звенит эхо собственных шагов. Он не покинет это место, не ради Франции. Время от времени он будет сваливать из города и разбивать лагерь где-нибудь у реки, но на этом все. И он найдет себе милую девушку, влюбится, женится на ней, и она не умрет. По крайней мере, не скоро. Не в самом начале. Не до того, блять, как у него будет время любить ее десять, нет, двадцать, нет, пятьдесят лет.              С ним все будет в порядке. Он будет…              Кто-то открывает дверь. Больше не сон. Он дотягивается до пистолета на прикроватном столике, глаза все еще затуманены дремой.              — Черт возьми, Томми, — произносит голос Эйды, — ты действительно спал.              Он выпускает пистолет.              — Да. Спал.              — И… — подчеркнуто говорит Эйда и оставляет предложение висеть в воздухе. Он бросает на нее взгляд. Та стоит в дверном проеме со скрещенными руками и улыбкой, кажущейся несколько самодовольной. И тогда до него доходит.              — Прошу прощения, — говорит Альфи, — но разве ты не собираешься представить меня женщине, которая только что вошла в твою спальню и выглядит так, будто знакома с твоим домом?              — Альфи, ты, черт побери, вполне знаешь, что она моя сестра.              — Я, черт побери, вполне его сестра, — говорит Эйда. Кажется, та пытается спрятать улыбку. Твою мать. Было бы лучше, если бы на самом деле она на него злилась. Или на них. Или, пожалуй, только на него. — Томми, я понимала, что у тебя в доме гость, но чего я не понимала так это то, что он у тебя в постели.              — Слушайте, — говорит Альфи, и Томми позволяет своему затылку утонуть в подушке, — я, может, и гость, но, знаете ли что, это единственная кровать, в которой я спал в этом доме. Единственная чертова кровать. И она довольно-таки комфортная. У меня никаких жалоб. Матрас хороший, подушки хорошие. Компания — не всегда, но, что ж, человеку моего возраста…       — Заткнись, — говорит Томми и делает глубокий вдох, — заткнитесь нахер, вы оба. Я спал…              — Надеюсь, он хорошо себя вел, — говорит Эйда. — Временами он довольно капризен. Лично я считаю, что оно все от стресса, знаете, так как ему вечно необходимо быть единственным, мать его, человеком, кто в курсе происходящего.              — Похоже на правду, — говорит Альфи и кладет ладонь на плечо Томми. Он предпринимает попытку оттолкнуть руку Альфи, но та не сдвигается ни на дюйм. Он мог бы, наверное, пнуть Альфи коленом в пах, но тогда Эйда будет смеяться. — Думает, он такой умный, да? Ебучий Томми Шелби, самый умный парень в чертовом квартале. Иногда мне кажется, что я, должно быть, совсем спятил, потому что, знаете, я все равно к нему весьма привязан.              — Ага, я тоже, — говорит Эйда. — Как долго вы, ребят, собираетесь валяться в постели? По-моему, завтрак подан.              — Что думаешь, Томми? — говорит Альфи, поворачиваясь к нему, ебаный предатель. Говорить так с его собственной сестрой, дать ей, черт возьми, повод улыбнуться… — Я бы сказал, ты займешь меня минут на десять, не правда ли, приятель? Или, может, на пятнадцать. Не похоже, что ты полностью проснулся.              — Еб твою мать, Альфи, — говорит он и пялится на него. Альфи улыбается, но пытается скрыть это за бородой. Он заставит Альфи, нахуй, пожалеть об этой улыбке. Он собирается целовать Альфи до тех пор, пока тот, блять, не перестанет дышать, и вот тогда они посмотрят, кто будет смеяться последним.              — Говоришь на меня — переводишь на себя, — говорит Альфи и поглаживает кончиками пальцев старый шрам на плече Томми. Затем Альфи вновь поворачивается к Эйде и говорит вежливым тоном: — Наверное, мы будем через пятнадцать минут, мисс Шелби.              — Миссис Торн, — говорит Эйда, но ее голос лишен резких ноток. — Вы, должно быть, Альфи Соломонс.              — Так и есть, Миссис Торн, — говорит Альфи, пробегаясь пальцами по шее Томми. Он чувствует, как, когда он сглатывает, пальцы Альфи на секунду останавливаются. — Приятно познакомиться.              — И мне приятно, — говорит Эйда и улыбается. Это искренняя улыбка. Томми уж было открывает рот, но Эйда снова говорит: — Попытайтесь быть с ним помягче, мистер Соломонс. Он и не понимает, каким надоедливым иногда становится.              — Сделаю все возможное, миссис Торн, — говорит Альфи, чья чертова рука теперь держит Томми за челюсть. Ему, пожалуй, стоит наставить на Альфи пистолет. Он ни при каких обстоятельствах не станет с этим мириться. Но Эйда уже закрывает дверь. Еще две секунды, и они остаются наедине, он и Альфи Соломонс, который нежно вжимает средний палец в нижнюю губу Томми. Может, укуси он его, станет чуточку лучше.              — Альфи.              — Да знаю я, — говорит Альфи, — ты спал, а теперь капризничаешь. Хочешь, чтобы я тебя трахнул?              — Альфи.              — Она ничего. Твоя сестра, в смысле. Удивительно, как мы с ней раньше не встречались.              — Она смотрела на нас и улыбалась.              — Ты ей нравишься, кретин, — говорит Альфи. Палец исчез с губ. Он делает глубокий вдох и краем глаза наблюдает за тем, как Альфи вновь растягивается на кровати. Тот выглядит уставшим.              — Ты не очень-то спал.              — Хули тебе знать. Ты храпел и пускал слюни.              — Я не храплю.              — Ты, блять, храпишь, дружок.              — Я не…              — Я слушал твой храп, — говорит Альфи, — и думал, что лучше уж это, чем гребаные кошмары. Потому что, знаешь, тогда ты просто отталкиваешь меня, весь липкий от пота, и дышишь так, будто пробежал десять чертовых миль. Я предпочитаю храп.              — Мне больше не снятся кошмары, — говорит Томми и вытирает лицо обеими руками. Наверное, в уголке его рта все еще капля слюны. Но она там, пожалуй, с тех пор, как Альфи положил свой палец. Он моргает и опирается локтями о матрас. Через шторы проходит тусклый дневной свет. Ему надо закурить. — Ты в порядке?              — И как тебя прикажешь понимать?              Он пялится на Альфи достаточно долго для того, чтобы любого заставить отвести взгляд. Альфи же пялится в ответ.              — Я пока еще не настолько болен, — наконец говорит Альфи. Кажется, тот сердится, но голос его по-странному тих. — Не смей, блять, так со мной разговаривать.              — Ты выглядишь так, будто днями не спал.              — Да я просто старый, — говорит Альфи, — пиздец какой старый. Вот почему я не выгляжу так прелестно, как ты.              — Нет, не поэтому.              — Твою мать. Если ты собираешься так себя вести, то почему бы мне не оторвать задницу от твоей кровати и не пойти бы…              Он хватает Альфи за запястье до того, как тот успевает сесть. Затем он медленно оседает обратно на матрас. Альфи вздыхает.              — Просто не напоминай.              — Ты сказал, пятнадцать минут, — говорит он. Альфи не убирает руку. — Эйда вернется назад нас искать, знаешь.              — Я возьму тебя у двери. Она не войдет.              — Да ты только говоришь. Прошло уже пять минут, а ты так ничего и не сделал.              Когда Альфи целует его, он все еще думает о том, о чем думать не стоит. О темных кругах вокруг глаз Альфи. О том, какой у Альфи слабый голос. И о часах. Постоянно чертовы часы, все идут и идут до тех пор, пока у него не закончится время. Точно гребаная бомба замедленного действия, вот это что. И он не должен так себя чувствовать. Он уже потерял Грейс. Один раз он чуть не потерял Чарли. Он никак не может любить кого-то больше, чем Грейс или Чарли. И он правда думал, что немного онемел за годы. Все началось во Франции, уж это-то ясно, все началось там, в ебучей грязи, и росло, и росло… Грейс лишь немного это разрушила. Много. Но недостаточно. И Чарли немного это рушит, но недостаточно. Он онемелый человек. Он не должен думать о том, как Альфи Соломонс сдохнет на нем, и это происходит медленно, медленно, и у него нет никакой возможности это остановить, и он не знает, когда это произойдет, знает только, что произойдет и что уже началось.              — Томми, — говорит Альфи, держа его челюсть достаточно крепко для того, чтобы оставить синяки. Хорошо. — Ебаный в рот, Томми, ты думаешь об этом. Хватит думать.              Он наклоняется, стаскивает панталоны до лодыжек и отшвыривает их в сторону, и Альфи дает ему как раз достаточно места, но смотрит довольно осуждающе.              — Возьми банку. По-моему, она с твоей стороны.              — Мы еще даже не начали, — говорит Альфи. Ублюдок расслабляет пальцы на челюсти Томми.              — Просто трахни меня.              — Нет, — говорит Альфи и заваливает его на матрас. Он делает резкий вдох. Руки Альфи на плечах лежат тяжело, достаточно тяжело для того, чтобы на несколько секунд удержать на месте. А затем он упирается ногами в матрас и вздымается вверх, так что их с Альфи бедра сталкиваются. Не слишком тонкий ход с его стороны, но Альфи кряхтит и затем покрепче хватает его за плечи. — Томми, сука. Нет, я сказал. Я не собираюсь тебя трахать только для того, чтобы ты на несколько минут мог вызволиться из своей маленькой головки.              — Не в этом дело, — говорит он, но голос все так же уныл. Альфи смотрит на него и видит насквозь.              — Тебе стало скучно, — говорит Альфи тихим голосом, тихим, но не угрожающим, не таким, каким он его хочет, — вот уже три гребаные недели мы вместе, и теперь, когда я трахаю тебя по-хорошему, тебе скучно. Это больше не затыкает твою долбаную башку. Вот почему ты все торопишься. Ведь ты понимаешь, что если дашь мне себя поцеловать, то все будет хорошо и славно и я заставлю тебя кончать так, блять, медленно, что ты забудешься, но забудешься не так, как хочешь.              — На столе, — говорит он и засовывает руку в панталоны Альфи. Он видит, как тот стискивает зубы. — Можешь нагнуть меня на столе. Так что ты не сможешь видеть моего лица. Не сможешь видеть, как я переживаю.              — Да ты, блять, только это и делаешь, — говорит Альфи, но его голос тяжелеет, хоть тот и пытается этому помешать. И он твердый. Уже твердый в руке Томми.              — На столе, Альфи. За пять минут. Заставь меня кончить за пять минут.              — У тебя, блять, не встал.              — Я знаю, — говорит он и разок хорошенько его гладит. — Еще успеет. Я перестану переживать.              Альфи фыркает, а затем хватает его за локти и тащит из постели через всю комнату к столу, дожидающемуся у окна. Он смутно вспоминает, что еще не достал сигарету, и тогда Альфи нагибает его на столе. Ладонь нежно лежит на пояснице, а затем исчезает. Он закрывает глаза и слушает шаги Альфи, ступающие в по-странному искаженном ритме. Звучит странно и с тростью, и без нее. Все так же странно. Может, это они такие, он и Альфи Соломонс. Но потом Альфи возвращается, вновь встает позади него, и в нем уже оказывается одна влажная подушечка пальца.              Альфи прав: он не может перестать переживать. Наверное, это оттого, что уже почти десять лет такова была его работа. Он переживает из-за своих братьев, сестры, тети и всей гребаной семьи. И он переживает из-за бизнеса. А сейчас, кажется, он переживает из-за Альфи Соломонса, который, пожалуй, движется быстрее, чем того хочет, но не так быстро, как того хочет Томми. Замедлить — и мысли его настигнут. Он закусывает губу и говорит Альфи, черт возьми, поторапливаться, и тот запускает пальцы в волосы Томми, а потом вот и все. Вот и все. Альфи внутри. Тот до сих пор злится из-за ночи. Хорошо.              — По-моему, мы делаем это неправильно, — говорит ему Альфи в ухо в разгар ебли, — думаю, ты должен сказать, что пиздец как переживаешь, и мы должны разрыдаться, и ты должен напиться до отупения, а потом утешить меня, а потом я утешу тебя и вся хуйня. Вот как должно быть. Это было бы куда лучше, чем трахать тебя для того, чтобы ты мог забыть.              Нет, не было бы. Потому что если до этого у него не стоял, то сейчас стоит, а ноги обмякают, бедра дрожат, и в голове не осталось больше места ни для чего, кроме той части Альфи, что внутри него. Если есть в нем что-то хрупкое, то это именно то, куда толкается Альфи. Он еще не онемел, хотя и должен был бы, но это одна из тех вещей, что ему нравится.              Или, может, одна вещь из нескольких, думает он немного позже. Альфи стаскивает его со стола, поскольку он, кажется, сам не может понять, как это сделать. Ноги дрожат. Он садится в ближайшее кресло и достает сигарету, а Альфи, мать его, вырывает ее и вместо этого целует его влажным, голодным поцелуем прямо в губы. Как будто они любовники.              — Твоя сестра догадается, чем мы занимались, — говорит Альфи, натягивая панталоны. Тому-то довольно просто. Его сперма стекает по чертовым бедрам Томми. Томми придется привести себя в порядок, а ублюдок, наверное, спустится вниз раньше него и будет нести ересь перед его сестрой.              — Наверняка ты не будешь против, — говорит он. На курение сигареты должно уходить больше времени. Он пока не особо хочет шевелиться.              — Конечно я, черт возьми, не против, — говорит Альфи. — Но я подумал, что ты можешь быть. Иногда, знаешь, такие, как мы…              — Я не такой, как ты.              — Да черта с два. Иногда у таких, как мы, есть слабое место. И это семья.              — Я не против того, что она знает. Сегодня на ужин она приведет женщину. Я знаю ее. Я один раз ее трахнул из соображений бизнеса. Мне, наверное, не стоило. Но тогда они не были вместе.              Альфи несколько секунд смотрит на него, а затем кротко смеется.              — Правда?              — Правда ли, что я трахал женщину своей сестры? — говорит он и тянется за сигаретой, но Альфи хватает его за запястье. — Да. И мне вроде как жаль. Как-то странно. К тому же ей немного некомфортно из-за этого. Джесси, в смысле. Не Эйде. Эйда в порядке. Отцепись от моей руки, Альфи.              — Нам надо идти завтракать, а ты все еще голый и собираешься выкурить еще одну чертову сигарету.              — Просто дай мне еще несколько минут, и я буду в норме.              — Я тоже в норме, Томми. Хватит смотреть на меня так, будто ты думаешь о том, как я начинаю разлагаться.              — Замолчи, — говорит он. По всей видимости, он не может высвободиться из хватки пальцев Альфи на своем запястье, потому вместо этого хватает Альфи за запястье. Теперь они в расчете.              — Ты обожаешь мою болтовню, — говорит Альфи, свободной рукой треплет его по щеке, а затем отстраняется. — Приводи себя в порядок. Мы уже опаздываем.              

***

             — А он ничего.              — Ебаный в рот, Эйда, — говорит он и отступает от окна. Эйда останавливается рядом и без разрешения забирает у него сигарету.              — Я серьезно. Он много болтает, но, думаю, он слегка нервничает. Из-за пребывания здесь, знаешь. И из-за встречи со всеми нами.              — Он не нервничает.              — Кроме того, я думаю, ты ему искренне нравишься, — говорит Эйда и наконец-то возвращает сигарету, — сильно.              Он потирает лоб. В дни, как сегодня, когда он хорошо спит, голова болит не так сильно. Но позже на ужин придет вся семья, так что оно подпортит эффект полноценного сна.              — Итак, — говорит Эйда. Он должен сейчас же это пресечь. Он должен развернуться и уйти. Но он стал медленным. — Итак, ты ему очень нравишься. И он нравится тебе. Что не так?              Он открывает рот, чтобы сказать, что ему не нравится Альфи Соломонс, но Эйда бы засекла ложь с завязанными глазами, а еще он не очень-то помнит, почему он должен утверждать, что не чувствует того, что чувствует. Что бы за херню он ни чувствовал.              — Все так.              — Не пизди.              — Он болен.              Эйда переминается, будто пытается отделаться от его слов.              — Он выглядит нормально.              — У него чертов рак.              Следует короткое молчание. Разумеется, не следовало говорить.              — Легких.              Эйда берет его сигарету, подходит к креслу в углу комнаты и садится. Наверное, позже пойдет дождь. Такой уж сегодня день. А Альфи с Чарли, играется с железной дорогой Чарли, раскинутой по всему полу. Кто ж знал, что Альфи Соломонс тащится по игрушечным поездам.              — Вот почему ты грустный, — наконец говорит Эйда. — И причина подобающая.              — Не могу представить его мертвым.              — И не надо, — говорит Эйда. — Ты все равно не сможешь к этому подготовиться. От того, что ты тысячу раз проживешь это перед тем, как оно и в самом деле случится, лучше не станет. А этого может не произойти в течение многих лет, верно?              — Я не знаю. Я не спрашивал. Не думаю, что он сам знает.              — Может, тебе стоит спросить.              Он закуривает очередную сигарету. Может, он мог бы пойти покататься. Но он хочет самую быструю лошадь и хочет понестись галопом так, чтобы на лицо лился дождь, ветер пронизывал сквозь одежду и немели руки. А Альфи не может выдержать ничего быстрее нескольких шагов рысью. Он должен пойти один.              — Я не знаю, почему так пекусь, — говорит он. — Мы даже не… мы не…              — Я разговаривала с Энни, — говорит Эйда, а затем хмурится, — это одна из горничных. Ты правда должен выучить их имена. Она сказала, Альфи называет тебя своим парнем.              — Она так сказала?              — Ага. Она выглядела довольно нервной по этому поводу. Я посмеялась.              — Ты посмеялась?              — Полагаю, в лицо он тебя так не называет.              Он пожимает плечами. Эйда смеется, а затем говорит что-то о том, как ему не все равно, разумеется, не все равно. Немногим позже они останавливаются в дверном проеме и наблюдают за Альфи и Чарли, сидящими на полу и играющимися с поездами. Чарли выглядит так, будто ему скучновато. Альфи — нет.              Он в пизде. Правда. Он делает глубокий вдох и думает, что видит, как Эйда поглядывает на него, но, пожалуй, сейчас на нее лучше не смотреть. Она бы лишь выглядела грустной. Вместо этого он идет к Альфи, для поддержки кладет руку тому на плечо, опуская колени на пол. Он спрашивает про железную дорогу, и Чарли устремляет на него взгляд, что ясно говорит: «тебе следовало бы знать». Он оставляет руку на плече Альфи, и Альфи объясняет ему, как работает железная дорога.              

***

             — Ему нравится Чарли, — говорит Полли, хмурясь. За окнами темнеет свет, а Альфи рассказывает Чарли что-то о поездах, наверное, настоящих. Он и не знал, что Альфи в них что-то смыслит. — Черт побери, Томми.              Он убирает сигарету и бросает взгляд на Полли.              — Что именно черт побери?              — Вы… — говорит Полли и делает неопределенный жест на его ребенка и на его Альфи Соломонса. — Вы двое… что это за хуйня, Томми?              Он не отвечает. Ужин еще даже не начался. Майкл в конюшне, хотел увидеть купленную Томми на прошлой неделе лошадь. Артур, Линда и их ребенок пока не пришли. И порой он все еще осознает, что ждет появления Джона, и каждый гребаный раз это режет по нему словно нож. Как будто на секунду он правда забыл.              — Он тебе очень нравится, Томми, — смягченным голосом говорит Полли. Плохо дело. Ему не следовало позволять этому зайти так далеко. Но он пытался.              — Он мне очень нравится, — говорит он.              — Томми…              — И против чего конкретно… — говорит он, — …ты выступаешь?              — Я не… — говорит Полли и проглатывает оставшиеся слова. — Я думала, ты должен был его убить.              — Да, — говорит он. — Вместо этого я дал ему себя трахнуть.              Он слышит мягкий вздох Полли, а затем та начинает тихо смеяться. Уж лучше так.              — И это тебе помогло.              — И мне это помогло, — говорит он. — Полагаю, Эйда уже рассказала тебе о том, что он болен.              — Да, — медленно произносит Полли и поднимает ладонь. — Дай сигарету.              Он дает ей одну. Она закуривает, а затем они несколько минут наблюдают за Альфи с Чарли до тех пор, пока Майкл, наконец, не возвращается с конюшни и начинает задавать вопросы, почему здесь Альфи Соломонс и разве Томми не полагалось прекратить вести с ним дела? Полли говорит Майклу об этом не беспокоиться. Это в любом случае незаконно. Полли смеется, Томми смеется, и это как-то странно, как будто они внутри пьесы, в которой его семья вновь вместе и все вроде как на какое-то время нормально, и он просто привел со всеми познакомить своего нового парня. К счастью, Артур и Линда прибывают раньше, чем он успевает подумать об этом слишком долго.              Во время ужина выясняется, что Альфи и Линда не слишком друг другу нравятся. Он вроде как это предвидел. Или, может, дело скорее не в том, нравятся ли они друг другу, а в том, что эти двое отчаянно пытаются быть один другого остроумнее и хитрее. Томми достает еще одну сигарету, а затем вспоминает, что ему полагается поесть, но он слишком напряжен. Не то чтобы ему не нравится слушать бредни Альфи, но иногда Линда показывает пугающую проницательность, и Альфи наверняка скажет что-то чертовски тупое, и Линда не оставит это без внимания. С левой стороны сидят Эйда и Джесси, рука первой из которых лежит на руке второй и нежно поглаживает, как будто с целью успокоить, хоть за весь вечер Джесси произнесла от силы два предложения. Артур выглядит так, будто предпочел бы быть где-нибудь еще, а Майкл пытается обсуждать бизнес, но никто не слушает, кроме Полли, которая, кажется, тоже слишком забавляется беседой Линды и Альфи.              — Твою мать, — среди дела говорит Альфи, — да он, черт возьми, слушает, когда в нем мой чертов член.              Все затихает. Стоящая в дверях горничная разворачивается и убегает. Полли ухмыляется. Эйда вздыхает. Джесси краснеет. Артур краснеет сильнее. Майкл пялится на Альфи и хмурится, как будто не уверен, что это значило. Линда выглядит полной восторга, что навевает ужас, а Альфи очень медленно обращает свой взгляд навстречу взгляду Томми. Тот выглядит так, будто хочет извиниться, но наедине и, может, без слов.              — Томми… — начинает Альфи.              — Слушайте, — вмешивается Томми, — вы все. Вот как все будет. Если вы не хотите слушать про член моего парня — не спрашивайте о нем. Итак, у кого-нибудь есть что добавить?              Все смотрят на него. Он осознает, что на самом деле порядком проголодался.              — Прекрасно, — говорит он и поворачивается к Джесси. — Так вот, мисс Иден, я слышал, вы планируете новую забастовку? Есть вероятность того, что это как-то скажется на моих фабриках?              Несколькими минутами позже он ловит пристальный взгляд Альфи. Тот выглядит странно счастливым.              

***

             Под конец не так уж и сложно. Они заканчивают ужин и обсуждают все что угодно, кроме Альфи Соломонса. О себе не говорит даже Альфи. Эйда проводит кончиками пальцев по лежащей на столе ладони Джесси и, как кажется, подбивает их порасспрашивать. Они не спрашивают. После ужина Томми застает Эйду и Джесси целующимися в библиотеке, и Эйда бросает на него взгляд, значение которого он не может истрактовать. Он закрывает дверь, отыскивает в гребаном доме, полном углов, тихий уголок и курит сигарету, смотря в окна. Может, он смотрит на них так же, как минуту назад на него посмотрела Эйда. Может, в его глазах та же смесь страха что-то потерять, но в то же время счастья, что это что-то он нашел.              Альфи отыскивает его до того, как он успевает докурить. Тот придвигает к нему ближайший стул, садится, и вместе они смотрят во двор, уже совсем темный. Или, может, Альфи смотрит на него. Он берется взглянуть, но нет — Альфи смотрит в окно.              — Что? — чуть позже спрашивает он.              — Прости за это, — говорит Альфи. — Ты, наверное, привел меня сюда не для того, чтобы я им говорил такое в лица.              — Думаю, все прошло довольно хорошо.              — Думаешь? — говорит Альфи. В его голосе намек на смех.              — Мы сказали им. Мы должны были сказать и сказали.              — Должны были?              — Думаю да, — говорит Томми. Они стоят в коридоре, потому он не мог бы сейчас поцеловать Альфи. И они все равно не то чтобы постоянно целуются. Поцелуи — для ситуаций, когда они в постели и пытаются друг друга на что-то уговорить, или когда они трахаются и Альфи хочет его побесить. Или когда Альфи хочет быть нежным, что, если честно, в последнее время случается часто. — Не думаю, что смог бы утаить это от них.              — И что теперь? — тихо говорит Альфи. Может, это значит: «что теперь, когда мы сказали твоей семье, что мы вместе?». Или: «что теперь, когда мы настолько являемся парой, насколько это вообще возможно?».              — Артур и Линда уйдут через несколько минут. Нам стоит сходить попрощаться.              — И стоять бок о бок в дверях как ебучая парочка.              — Да, — говорит Томми и начинает идти. — Ты идешь?              — Разумеется, иду, — говорит Альфи, вставая и следуя за ним с привычным стуком трости, отдающимся эхом в коридоре. — Ты сумасшедший.              — Разве ты не хотел познакомиться с моей семьей?              — Никто другой, — говорит Альфи и тускло ухмыляется, — никто другой во всем гребаном мире не стал бы знакомить меня со своей семьей.              Томми ничего на это не отвечает. Наверное, нет. Наверное, другие люди просто не осмеливаются. Или, может, они не знают, что сказать, потому что такие вещи попросту не случаются, или, когда случаются, никто, черт возьми, не говорит об этом. Но Томми Шелби осмеливается. И все. Альфи должен знать. А затем он думает, что, может, Альфи знает. Может, как раз поэтому Альфи говорил с женой брата Томми о том, как он его трахает.              — Ты специально это сделал? — спрашивает он, когда они почти достигают двора.              — Нет, — решительно говорит Альфи.              Вскоре вслед за Линдой и Артуром уходят Полли и Майкл. Майкл все еще выглядит озадаченным, а Полли выглядит так, будто хочет что-то сказать, но в последнюю минуту закусывает губу. И Альфи ведет себя со всеми почти вежливо и не пытается спорить, и уже в скором времени в доме вновь наступает тишина, лишь Эйда и Джесси слушают музыку в библиотеке. Он сказал им, что они могут остаться на ночь. Сейчас в дверном проеме он лишь слегка склоняется к Альфи, достаточно лишь для того, чтобы их плечи касались друг друга. Альфи вздрагивает.              — Я пока не хочу заходить.              — Хочешь побыть один? — несколько неопределенно спрашивает Альфи.              Он не смотрит на Альфи, только достает и закуривает сигарету.              — Мы могли бы немного прогуляться. Вытерпишь?              — Ты уверен?              — Да.              — Ну, тогда, — говорит Альфи и стукает тростью по камню на пороге, — вытерплю.              Они гуляют несколько минут. Становится холодновато, но ему нет дела. Он слушает звук трости и шагов Альфи, а дом наблюдает за ними горящим в каждом окне светом. В окне библиотеки он видит танцующих Эйду и Джесси. Танец выглядит до невозможности медленным. Может, песня играет медленная. А может, те не слушают.              — Они выглядят молодо, — говорит Альфи.              Он бросает взгляд на Альфи, а затем обратно на женщин.              — Да, выглядят.              — Я завидую, — говорит Альфи, будто признается в совершении чего-то крайне глупого.              — Ты знаешь, сколько тебе осталось? — спрашивает Томми до того, как успевает остановить себя. К черту. Рано или поздно он собирался спросить.              — Нет, — говорит Альфи. — Может, месяцев шесть.              — Шесть месяцев?              — Месяцев, Шелби. Месяцев. Не лет. Но мне не сказали сколько.              Он достает сигарету и понимает, что у него дрожат руки.              — Да и нельзя, наверное, — говорит Альфи. — Полагаю, такие вещи довольно трудно предсказать.              Ему становится холодно. Пожалуй, им стоит вернуться в дом.              — Томми?              — Я не… — начинает он, но голос дрожит. — Я не могу…              — Просто съебись, когда придется, — говорит Альфи достаточно ласково для того, чтобы вызвать у Томми желание дать тому по лицу. Или, блять, наставить на него ствол. — Я серьезно. В ту самую секунду, когда тебе нужно будет уйти — просто уходи.              — Я, сука, не собираюсь…              — Да, собираешься.              — Мою жену застрелили в моих чертовых руках. Я могу вынести твою… твою…              — Под конец я запрусь дома, — говорит Альфи, — никто не будет меня там видеть, за исключением того, кого я найму, чтобы, знаешь. Кормить меня. Давать ведро.              — Я буду навещать.              — Нет, не будешь. Все нормально. Я серьезно. Я не хочу, чтобы ты там был.              Он бросает взгляд на Альфи, но Альфи с максимально сосредоточенным видом смотрит на южный угол дома.              — Ты передумаешь.              — Нет, я, блять…              — Пошли в дом, — говорит и начинает идти достаточно быстро для того, чтобы Альфи было сложно поспевать за ним. — Мне холодно. И девушки уж больно веселятся. Мы можем с ними поговорить.              — О чем же? — говорит Альфи за спиной, но он слышит, как шаги Альфи следуют за ним по мягкой траве.              — Не знаю. О политике. Или о том, как мы друг с другом спим.              — Ты наказываешь меня, — говорит Альфи, — поскольку я сказал тебе то, что ты хотел услышать.              — Я не знаю, как они это делают. Правда не знаю. Не могу представить, как это происходит.              — Ты пьян.              — Едва ли, — говорит Томми. — Пошли. Мы потанцуем с ними, а потом пойдем спать.              — Что ты, блять, имеешь в виду, — зовет Альфи, — потанцуем с ними?              

***

             А что он имеет в виду так это, по-видимому, то, что он собирается испортить одну песню, настаивая на том, что он обязан потанцевать со своей сестрой. Все трое одаривают его весьма неодобрительным взглядом, но ему все равно, разве что ему, пожалуй, стоит налить себе стакан виски. Когда они танцуют, Эйда смотрит на него глазами, ясно ищущими доказательства на его лице, и он пытается их спрятать, но они не уходят. Шесть месяцев. Эйда вздыхает и нежно сжимает его плечо, и он понимает, что его шаги замедлились. Джесси и Альфи наблюдают за ними. Джесси выглядит так, будто не знает, что и думать, а как расценить выражение лица Альфи, Томми в душе не ебет. Может, Альфи злится на него. Было бы хорошо. Они могли бы потом исправить это в спальне.              — Хорошо, — говорит он, когда песня заканчивается, — потанцуй со мной, Альфи.              — Нет, — говорит Альфи, будто ожидал этого, чего попросту быть не может, поскольку Томми, черт возьми, не планировал этого.              — Да, — говорит он и хватает Альфи за запястье. — Не будем торопиться. Все будет в порядке.              — Томми, я, блять, не танцую.              — Потанцуй со мной, — говорит он. В комнате мягкое освещение. Его библиотека. Его дом. Его сестра и ее девушка смотрят. Все будет нормально. — Потанцуй со мной.              — Зачем? — едва слышно спрашивает Альфи.              — Потому что мы можем, — говорит он и проводит ладонями по плечам Альфи. Альфи смотрит на него. Девушки тоже смотрят на него. Но ему нет дела. — Потому что мы вместе, Эйде и Джесси об этом известно, они не против и это единственное чертово место, в котором мы можем потанцевать.              — Я ненавижу танцевать.              — Нет, не ненавидишь.              — Ненавижу. Всегда, блять, ненавидел. Никогда не хотел танцевать.              — А со мной, — говорит он, — со мной.              — Томми, — говорит тот, но больше не кажется таким мрачным, и Томми проглатывает еще немного виски. — Я сказал это, потому что знаю, что ты захочешь уйти. Я знаю. Я бы тоже ушел, будь у меня шанс. Но эта хуйня — она во мне.              В библиотеке очень тихо. Музыка перестала идти. Он подходит к граммофону и ставит иглу обратно. Играет «Bye Bye Blackbird».       — И как это работает? — с глубоким вздохом говорит Альфи. — Могу я хотя бы оставить трость? Для вида?              Он не имеет ни малейшего гребаного понятия, как это работает. Двое мужчин, пытающихся танцевать. Выглядят они, должно быть, нелепо, но Эйда и Джесси не смеются. Они даже не улыбаются. Песня ужасно грустная. Он хватает Альфи за пальто, за руки, за плечи, и Альфи хватается за его, и это лишь едва отличает танец от борьбы. Но по прошествии некоторого времени они находят способ почти танцевать, или, может, скорее одновременно ходить в одном направлении, в то время как Альфи поглаживает рукой по его затылку. Приятное ощущение. Наконец у Альфи хрустит колено, тот морщится, и он отпускает пальто Альфи. Альфи подходит к креслу и садится, наблюдая за ним внимательным взглядом, будто пытаясь сообразить, какого черта он собирается делать дальше. Девушки покинули комнату, а когда — он не знает.              — Мне нужно подышать, — говорит он и выходит из библиотеки. Начинает играть другая песня, но стоит ему закрыть дверь, как барабанное соло меркнет.              Он отыскивает Эйду в гостиной. Он закуривает и подходит к окну. Эйда говорит что-то Джесси, что-то, что он не может расслышать, а Джесси, не сказав ни слова, покидает комнату.              — Томми, — говорит сидящая на диване Эйда.              Он садится рядом с ней и зарекается, что не собирается это обсуждать, не сейчас, когда он, может, слегка пьян, в голове тяжесть и в горле встало что-то, что он не может проглотить. Может, позже. Он курит, Эйда молчит, а затем он рассказывает Эйде про шесть месяцев. Шесть гребаных месяцев.              Может, и больше, говорит он Эйде, а та поглаживает его по плечу так, будто успокаивает ребенка. Похоже, теперь он сидит к ней ближе. Может, осталось больше шести месяцев. Или, может, меньше. А Альфи сказал ему съебаться, когда он захочет, потому что он не сможет вынести конца, и он не сможет. Он, черт побери, не сможет.              

***

             В спальне темно и тихо. Он закрывает дверь так осторожно, как может, но выходит все равно громко, а затем он пытается разглядеть. Наверное, Альфи не вернулся сюда. Наверное, Альфи в одной из гостевых, и он не имеет чертового понятия, стоит ли ему попытаться того отыскать или же оставить в покое.              — Томми?              Блять.              — Ты здесь.              — Разумеется, я здесь.              — Я… — говорит он и подходит к кровати. Ему нечего сказать. — Я был в библиотеке. С Эйдой.              — Правда? — говорит Альфи. Тот сидит на кровати Томми, уже накрытый покрывалом. — На удивление разумно с твоей стороны. Я подумал, что ты, может, пошел покататься. В ебучей темноте. Угробил бы себя и лошадь.              Он открывает рот, а затем закрывает вновь, после чего начинает стягивать с себя одежду. Альфи молчит до того момента, пока на нем не остается ничего, кроме панталон.              — Ты кретин.              — Прости, — говорит он.              — Не говори мне этого, черт побери, — говорит Альфи, — не говори. Просто иди сюда.              — Ты собираешься…              — Можешь оставить панталоны. Я заебался. Ты заставил меня танцевать. Прямо перед своей сестрой и ее… ее женщиной.              — Прости за…              — И кончай извиняться. Ты заставил меня, черт возьми, танцевать в библиотеке в своем доме, как будто это по-настоящему. Как будто мы настоящие люди. Никто во всем блядском мире не осмелился бы.              — Мне невыносимо, когда люди умирают, — говорит он и присаживается на край кровати, — медленно. Так не происходит.              — Нет, — говорит Альфи, находящийся в нескольких сантиметрах от него, но они не касаются друг друга, — потому что у нас оно всегда происходит случайно, с оружием, войной и всем таким. Ты все испортил, когда не застрелил меня.              Он ложится на матрас. Альфи ложится рядом.              — Я не знаю, что мы делаем.              — Давай просто поспим, — говорит Альфи, и на плече появляется рука. — Можем обсудить это утром. Или никогда.              Он желает Альфи спокойной ночи. Альфи желает ему того же. Рука до сих пор на плече. Виски затуманивает голову и успокаивает сны, только вот в одном из них он на том пляже с Альфи и пытается его застрелить, но в руке больше нет ружья, а руки все равно дрожат слишком сильно. И Альфи говорит ему уходить, когда бы он ни захотел. Лицо мокрое, но он даже не плачет, а затем понимает, что это от моря.

***

             Утро ясное. Из окон на кровать падают солнечные лучи, а Альфи бормочет что-то о том, как никогда не высыпается, но тут же затыкается, стоит руке Томми проскользнуть к нему в панталоны и обхватить его.              — Хули ты творишь?              — Закрой рот.              — Мы не будем сейчас ебаться, Томми.              — И почему нет?              — Потому что я чертовски устал, — говорит Альфи, — я хреново спал и думал о том, как умру. А ты пытаешься мне дрочить.              — Закрой глаза, — говорит он, и Альфи впивается в него взглядом, но затем закрывает глаза с натянутой улыбой, которая, кажется, говорит: «ну и что теперь?». Дотянуться до лица Альфи и одновременно держать руку в панталонах Альфи немного трудно, но ему удается. Он целует Альфи губы, и глаза Альфи открываются.              — Какого…              — Закрой рот, — говорит он с медленным поглаживанием. С медленным поглаживанием и поцелуем. Вот как будет этим утром. Может, он пытается извиниться или, может, пытается сделать так, чтобы им обоим стало легче, но что бы за хуйня за этим ни стояла — ему все равно. Он будет дрочить Альфи Соломонсу до тех пор, пока тот не кончит в его руке, а еще продолжит целовать Альфи просто для того, чтобы тот не мог все время пиздеть. В этом суть. Но Альфи целует его в ответ мокрыми, открытыми поцелуями, которые кажутся какими-то поспешными и какими-то интенсивными, как будто Альфи пытается удержать его, но быстро, быстро, пока у них не закончится чертово время.              Позже Альфи лежит в постели, вздымая и опуская грудь и поглядывая на Томми, и тянется к его панталонам. Он обхватывает запястье Альфи пальцами и держит его руку на месте.              — Нет?              — Не сейчас, — говорит он, как будто держа Альфи за руку. Почти что. Его рука до сих пор липкая, но Альфи ничего не говорит по этому поводу.              Они идут завтракать. Горничная говорит ему, что миссис Торн и ее гостья все еще в своей комнате, и он говорит ей спросить у них, хотели ли бы они кофе или чаю. Она выглядит слегка сбитой с толку, но все равно кивает, и он ловит взгляд Альфи поверх стола.              — Как будто мы вдвоем танцуем в библиотеке, знаешь, — говорит Альфи. — Две женщины в одной спальне, а ты попросил горничную приготовить им чай. Держу пари, кровать в той комнате только одна.              — Это мой чертов дом.              — Это твой чертов мир, — говорит Альфи, безусловно, шутя, только вот кажется, что тот прячет в бороде улыбку.              

***

             Немногим до полудня он находит Эйду в библиотеке. У нее накрашены губы, но волосы выглядят так, будто совсем недавно кто-то запускал в них руки.              — Привет, — говорит он и закрывает дверь.              Эйда откладывает книгу, которую читала в момент, когда он вошел, в сторону.              — Ты поговорил с ним прошлой ночью?              — Где Джесси?              — Принимает ванну, — говорит Эйда и пожимает плечами, — не хотела компании.              — Странно, — говорит он, садится рядом с ней и закуривает сигарету. — Мы мало говорили. Я не знаю, как о таком говорить.              — Но ты сказал ему, что тебе пиздец как страшно.              — Кажется, сказал.              — Этого вполне достаточно, — говорит Эйда, — пока что. Слушай, я хотела тебе кое-что сказать.              — Что?              — Я рада, что ты это сделал. За тем ужином. И я так рада, что ты прямо перед нами назвал его своим парнем.              — Я не хотел.              — Просто когда ты делаешь что-то такое, никто и словом не может об этом обмолвиться. Потому что ты это ты. Но когда это сделаю я, они попытаются. Или будут думать о том, чтобы попытаться. Но теперь… ты уже как бы сказал нам, что все в порядке.              Он делает глубокий вдох и закуривает сигарету.              — Думаешь, ты влюблена в нее?              — Влюблена? — немного удивленно говорит Эйда, прикусывая нижнюю губу. — Конечно. Иногда я думаю, что однозначно влюблена. А иногда думаю, что всего лишь на нее запала. Хочешь, чтобы я задала тебе тот же вопрос?              Он мотает головой.              — Хорошо, — говорит Эйда, встает и хлопает его по плечу. — Ты, небось, оставил его играть с Чарли или еще что. Иди к нему. Может, ты влюблен в него. И, знаешь, это ужасно, что он умирает. Но шесть месяцев, Томми. Это долго.              — Ни хуя это не долго.              — Но сколько дней можно уместить в шесть месяцев, — говорит Эйда, — сколько часов? Сколько минут? А еще, пожалуйста, заставь его снова танцевать. Ему было так неловко.              — Ему не понравилось.              — Нет, неправда. Он гладил тебя по шее.              — Ему нравится моя шея, — говорит он и понимает, что слегка улыбается. Эйда закатывает глаза, а затем уходит.              

***

             Это действительно похоже на отношения. Он не думает об Альфи как о своем парне, по крайней мере, не слишком серьезно, если только не пьян. Но, скорее всего, так оно и есть. И теперь его семья знает, и каждый слуга в доме знает, и, если у них с Альфи осталось шесть месяцев, он чертовски уверен в том, что узнает еще немало людей в Бирмингеме и Лондоне. Томми Шелби и Альфи Соломонс в отношениях. Или трахаются. Трахаются, но с чувствами. Со многими чувствами, многие из которых, если честно, довольно нежные.              Иногда ему кажется, что он специально тыкает людей в это мордами. Может быть, он хочет, чтобы они спросили. Но никто не спрашивает. На следующий день после семейного ужина Альфи полдня проводит в его доме в Уорикшире, а затем возвращается в Лондон. Он остается на весь день и пытается сосредоточиться на бизнесе, но это не совсем срабатывает. Следующим вечером он приезжает в Лондон и стучится к Альфи в дверь. Альфи смотрит на него так, будто вообще не удивлен.              — Разве ты не собираешься меня впустить? — спрашивает Томми, когда Альфи только продолжает смотреть на него.              — Я вроде как ждал тебя, знаешь, — говорит Альфи. — Мне было скучновато.              — Просто впусти меня.              Альфи отступает от дверного проема.              — На самом деле я не против, что ты пришел.              — Не против.              — Что касается тебя, — говорит Альфи, закрывает за ними дверь и следует за ним в гостиную, — так это то, что с тобой не соскучишься. Так что я успел привыкнуть. Охуеть как некстати.              — Теперь я здесь, — говорит он, садится в кресло у окна и закуривает.              — Хорошо.              — Хорошо, — говорит он в ответ Альфи, который сидит в кресле рядом с его креслом и начинает разглагольствовать о чем-то, что сегодня утром сделал Олли, о чем-то ужасно глупом, но он не может разобраться, что именно тот сделал. Может, Альфи просто болтает. Лучше уж это, чем молчание. В какой-то момент он придвигает кресло чуть ближе, а Альфи ни слова не говорит об этом ни тогда, ни когда Томми кладет левую ладонь на здоровое колено Альфи и оставляет там. Это мило. Он и забыл, как сильно ему время от времени нравится милое.              Он остается в Лондоне целых два дня. Они ходят по разным местам, он и Альфи. Они идут на ужин в ресторан, а потом в паб пропустить по паре стаканчиков, и он уверен, что всем известно, кто они такие. Все, конечно, знают, потому что никто ни черта не говорит, когда он кладет руку на предплечье Альфи и поглаживает его большим пальцем таким незаметным жестом, который почти и не происходит, и все равно несколько парней в углу сильно стараются на них не пялиться. Альфи продолжает смотреть на него с довольной улыбкой. Когда они готовы идти домой и у него из-за пива слегка кружится голова, он думает, что, возможно, это лучшее из всего, что он сделал. Не деньги, нет. Это. Он натворил достаточно, чтобы его повесили, так почему же ему должно быть не похуй, если весь Лондон узнает, что он влюблен в Альфи Соломонса.              Нет. Сука. Он не влюблен, он…              — Какой-то ты бледный, — говорит Альфи, наблюдая за ним с другой стороны стола. Их обувь уже некоторое время касается друг друга под столом. — В смысле, ты всегда бледный. Но сейчас-то ты что сделал, муху проглотил?              Он кладет руку на лежащую на столе руку Альфи. Хер со всеми остальными. Рука Альфи тепла и совсем неподвижна.              — Томми, — говорит Альфи достаточно тихо для того, чтобы услышать мог только он.              Он проводит пальцами по костяшкам Альфи.              — Нас за это не арестуют.              — Нет, — говорит Альфи, хмурясь, — но…              Он хватает Альфи за руку, на этот раз как следует. Ладно, он не будет задаваться вопросом, любовь это или нет. Просто в депрессию вгоняет. И в любом случае кому не поебать. Они трахаются, он и Альфи, они состоят в отношениях, если хотите смотреть на это так. Быть может, он влюблен, но все это дело и так довольно плохо таким, какое оно есть. Ему не надо думать о любви.              — Ладно, — говорит Альфи и убирает руку, и на секунду Томми хочется спросить почему. Они единственные два гребаных человека в Лондоне, которые могут так себя вести и класть хуй на то, что кто-то расскажет копам. Пусть уебки видят, что они любят друг друга…              Черт.              Пусть уебки видят, что они увлечены друг другом.              — Томми, — говорит Альфи, стоя рядом со стулом Томми, положив ладонь на плечо Томми, — пошли домой. Я хочу лечь в постель.              Он уж было открывает рот, но Альфи поднимает руку к его шее и касается кончиками пальцев кожи над воротником Томми. Все в пабе демонстративно не смотрят на них.              — В постель? — говорит он и встает.              — Ага, — говорит Альфи, несколько секунд держа ладонь прижатой к спине Томми.              На улице холодно. Они идут довольно близко, так что плечо Альфи продолжает касаться плеча Томми. Но они не держатся за руки или вроде того. Кто-нибудь мог бы ошибочно принять их за двух мужчин, которым просто случилось идти друг с другом рядом.              — Очень приятно, что ты так себя ведешь, — говорит Альфи, когда они почти достигают дома. Дома Альфи. Не Томми.              — Как?              — Малость чересчур, — говорит Альфи, поглядывая на него, — но приятно. Я был таким всю свою жизнь. Я привык это скрывать.              — Я и не осознавал, что ты это скрываешь. Так не показалось, когда ты сказал мне дать тебе меня трахнуть.              Взгляд Альфи слишком внимательный, слишком нежный.              — Наверное, нет. Но, знаешь, это что-то, что можно кричать кому-то в лицо, если ты, типа, старый ублюдок, который может убить кого угодно. Или если кто-то тычет в тебя пушкой, как ты на том пляже. Но на самом-то деле нельзя вести себя с кем-то мило у них на глазах. Нельзя быть нежным.              Он делает несколько шагов побыстрее. Кончики пальцев Альфи определенно были нежными, когда касались его затылка в пабе.              — Только вот тебе, видимо, можно, — говорит Альфи, — тебе можно. Томасу, мать его, Шелби. Наверное, я должен начать переживать, что однажды ты поцелуешь меня перед чертовыми копами.              — Я мог бы, — говорит Томми. Внезапно становится тепло.              — Ты мог бы.              — Но я не стану, если ты не хочешь.              — За любовь к другому мужчине тебе грозит, — говорит Альфи, и это звучит так странно, будучи сказано вот так, в тишине позднего вечера на улице Лондона, — лет пять в тюрьме, может. Что-то около того. Ты, черт возьми, знаешь, что бояться мне нечего.              — Я имел в виду не это.              — Я знаю, что ты имел в виду, — говорит Альфи, и это почти что звучит как: «Если бы ты поцеловал меня на публике, я был бы не против». — Пошли домой. Ты выпьешь чаю, а потом я буду раздевать тебя так, блять, медленно, что ты будешь на меня ругаться и, наверное, еще и угрожать. Всевозможные бессмысленные оскорбления. Интересно, что ты скажешь на этот раз, может, что ты убьешь меня, если я не буду делать это быстрее.              — Делать что быстрее? — Разумеется, он не должен спрашивать. Просто ничего не может с собой поделать. Но Альфи лишь улыбается ему.              — Наверняка ты уже понимаешь. Не то чтобы у меня так уж и много трюков.              — Мне просто нравится слушать, как ты говоришь об этом.              — Я мог бы научиться большему, — совершенно непринужденно говорит теперь Альфи, — если бы это не было всегда так, типа, одна торопливая ночь, две торопливые ночи, а потом кто-нибудь другой.              — Мне вполне нравятся твои трюки.              — Ага, — говорит Альфи и бросает на него взгляд, — просто я никогда бы не подумал, что кто-то вроде тебя…              — Альфи.              — Я просто говорю, что я бы не был против, будь у меня для тебя миллион трюков.              — Заткнись.              — Перебор?              — Нет, — говорит он и делает глубокий вдох. Может, он серьезно. — Нет, не совсем. Ну, с твоими трюками все в порядке.              — Я люблю смотреть на тебя, — тихо говорит Альфи, — ты и сам знаешь. Ты всегда пытаешься выглядеть так, будто тебе все равно, чертов кретин, будто тебе скучновато, но все равно даешь мне себя трахнуть, а потом, в какой-то момент, оно просто исчезает с твоего лица.              Томми закуривает и пытается на этом сконцентрироваться. Они уже почти дошли до дома Альфи, еще пять минут, а потом они смогут перенести эту чушь туда. Пожалуй, сначала они поцелуются.              — А потом, в конце, ты глядишь на меня так, будто ни хрена не понимаешь, что я с тобой делаю, — говорит Альфи, и голос этого ублюдка теперь звучит слегка бездыханным, — я хочу этого.              — Просто подожди еще несколько минут. Мы не будем заниматься этим на улице.              Он уверен, что Альфи пытается нацепить неодобрительный вид, но он особо и не смотрит. Позже он задается вопросом, правда ли он такой, каким его описал Альфи. Свет нигде не горит, он лежит на спине в постели Альфи и вполне уверен, что не пытается выглядеть так, будто ему все равно. А затем он ловит взгляд Альфи, и тот, блять, улыбается ему. Он говорит Альфи это прекращать, и улыбка Альфи наглеет, как и его пальцы.              Следующим утром они завтракают вместе и по очереди читают газету. Он говорит, что хочет встретиться с врачом Альфи. Альфи бросает на него взгляд, ясно говорящий: «хуй тебе». Но он говорит Альфи, чтобы тот шел на хер и что он встретится с этим врачом. Может, тот даже не хорош. Альфи говорит, что он и сам может выбрать себе ебучего врача, уж спасибо, и что Томми может катиться к чертям. Он говорит, что теперь они вместе, не так ли, и что разве это не то, что люди делают, когда они вместе. Это затыкает Альфи рот хотя бы на двадцать секунд.              Но так и есть, разве нет? Они вместе. В следующий раз, когда он видится с Эйдой, та спрашивает, как дела у его парня, и он не думая отвечает: «нормально». Эйда смеется. Он хмурится, глядя на нее, и закуривает сигарету. Затем Эйда спрашивает про бизнес, но в последнее время он не много думал о бизнесе, не особо. Как будто все дела наконец-то идут довольно хорошо, по крайней мере, на время. Воевать не с кем: ни в Бирмингеме, ни в Лондоне, ни во Франции. Лишь одна крошечная война некоторыми ночами в спальне, когда по какой-то чертовой причине он просто не может пойти к Альфи без того, чтобы сначала поднять шумиху. Может, это потому, что порой его голова полна призраков и ему надо, чтобы Альфи, блять, заставил его перестать их слушать. Или, может, это потому, что он уже потерял слишком много себя и не может все время вести себя мило, нежно и по-доброму. Но Альфи видит его насквозь. Все хорошо. Они в порядке.              Если бы только их время не было на исходе.