Оседлавший торнадо

Калгари, коровий город. Какузу поморщился. Едва он покинул здание аэропорта, его обдало классической летней жарой Южной Альберты. Только в представлении американцев, никогда не покидавших пределы родного штата, Канада оставалась заснеженной, неприветливой и суровой двенадцать месяцев в году. Июль в Альберте мало чем отличался от июля в Аризоне. Сухой воздух, беспощадное солнце, горячий ветер, не приносящий никакого облегчения. Чтобы добраться до трехзвездочной гостиницы – на время Стампида цены на отели в Калгари взлетали до небес, да и за сами номера велась настоящая битва, – Какузу вызвал «Убер». Багажа у него было немного, но возиться с автобусами не хотелось. Большую часть жизни Какузу провел на ранчо. Он привык сам решать, куда и с какой скоростью ехать – неважно, на коне или на машине. Но Стампид, будь он не ладен, отразился на всех сегментах рынка, и в автопрокате немилосердно обдирали даже за самый уродливый и старый «Бьюик». Не зря Дакота говорил: «Стампид» звучит как название болезни». К слову, о Дакоте. Когда Какузу добрался до своего места простоя на ближайшие дни, тот и сам позвонил. – Эй, привет! Как ты? Как добрался? – Зря ты не поехал, – ответил Какузу с упреком, попутно изучая номер. Тот явно видывал лучшие времена. Откосы дверей обтерлись, на белых стенах тут и там виднелись пятна еще более белой шпаклевки, а постельное белье выглядело потасканным, хоть и пахло стиркой. – Тем более это мое последнее родео. – О, – Какузу буквально видел, как Дакота закатил глаза. – Ты каждый год так говоришь. – На этот раз все взаправду. Перед тем, как Какузу подал заявку на участие, они нехило повздорили. Дакота напрочь отказался лететь в Канаду, объяснив, что не хочет быть свидетелем того, как его немолодого отца растопчет лошадь перед миллионной аудиторией. «Тебе сорок восемь! – Он не кричал, но был близок к этому. – Сколько можно играть в крутого ковбоя? Твоя спина уже не та! Твои боли в коленях не проходят! Если тебе так скучно, то займись чем-то новым! Познакомься, в конце концов, с кем-нибудь!» «Мы об этом говорили, – привычно отмахнулся Какузу. – Не хочу ни с кем знакомиться. Мне не нужна женщина, хватило и твоей матери». Он до сих пор считал день, когда его дурацкий брак официально расторгли, одним из самых счастливых в жизни. Хотя Дакота, конечно, был в чем-то прав. Сорок восемь лет – весьма и весьма преклонный возраст по меркам участников родео. Многие начинают выступать в шестнадцать, а к тридцати пяти считаются ветеранами – с десятками переломов, сотрясений мозга и прочих невеселых штук. Но остановиться ух как сложно. Дело не в легких деньгах или реве толпы. Адреналин, вот что ловит тебя на крючок. Дакота не понимал этой маленькой детали. Он был совсем не похож на Какузу; тот бы не удивился, узнав, что Стеф нагуляла его на стороне. Пацан родился смуглым и темноволосым, но каким же он был… умником. Не занудой, нет. Именно умником. Вечно копался в своих книгах. Рассматривал траву, жуков, облака. Знал по интересному факту буквально обо всем. Недолюбливал верховую езду, хоть и рос на ранчо. Когда Дакота был мелким, Какузу предпринимал несколько попыток слепить из него ковбоя. Пробовал то одно, то другое. Апофеозом его усилий стал случай, когда Какузу пытался научить сына ловить молодых бычков лассо и связывать. Тот, двенадцатилетний, неплохо управлялся с веревками, но едва дело доходило до животных, мигом становился сопливым. Все смотрел на бычков круглыми глазами. Потом, после того неудачного урока, Какузу нашел его в загоне, обнимающим Черныша и рыдающим взахлеб. Тогда Какузу и решил: хуй с ним, пусть делает что хочет. Дети не должны плакать. «В мире есть не только женщины, – завел Дакота свою прогрессивную шарманку. – Это все твои патриархальные шовинистские взгляды! Пол при рождении не определяет гендер, а гендер не определяет тебя как личность! Надо смотреть на мир шире. Люди вроде тебя сами заточают себя в рамки, а потом страдают». «Не учи меня, – проворчал Какузу, – я действительно стар для этой лабуды. Ты-то языком молотишь, а сам не встречался ни с кем кроме девок». «Это неправда, – надулся Дакота. Когда он сердился, то становился удивительно похож на Какузу. – Саша были небинарной личностью!» «С сиськами и пиздой», – заключил Какузу, готовый к новым потокам негодования со стороны сына. «Ой, иди к черту! Я пытаюсь до тебя донести, а ты…» Какузу только усмехнулся. Дакота был слишком юн. Думал, что мир более многолик и разнообразен, чем он есть на самом деле, что он сверху донизу набит возможностями. Когда-то Какузу был таким же. Искал себя, пробовал, экспериментировал, а затем понял, что не стоит напрягаться, плывя против течения, все равно основную часть пути пробултыхаешься на месте. Еще и смертельно устанешь при этом. Какузу вот устал. – Как отель? – поинтересовался Дакота с деланным участием, возвращая своего отца в настоящее. Разумеется, он знал, что отель паршивый. Выяснив, где Какузу забронировал комнату, он возмущался, что тот позорится, что и у жадности есть границы, и что Какузу, в конце концов, должен любить себя чуточку сильнее. Нелегко было объяснить ему: в случае проигрыша эта поездка превратится в дополнительное финансовое бремя. Ранчо Какузу приносило доход, но не астрономический. Он не был каким-то безумным богачом, а отдыхать, как и все, предпочитал на пляжах Мексики, не на Великом Белом Севере, где из развлечений только рафтинг и наблюдение за оленями. – Хреновый отель, – лаконично отозвался Какузу. – А я говорил! Если хочешь, попытаюсь снять что-нибудь другое… – Не утруждайся. Мне и так сойдет. – Я заплачу своей кредиткой! – выдохнул сын в сердцах. Видимо, он исчерпал прочие аргументы. – Говорю же, не надо! Просто успокойся и все. Ты покормил лошадей? – Бен покормил. Я проконтролировал. Какузу кивнул. Бен был его правой рукой на ранчо. Толковый малый. – Славно. – Позвонишь мне завтра после выступления? Если не позвонишь, решу, что ты сдох. – Угу. – Какузу послюнявил большой палец и на автомате постарался оттереть то ли полосу грязи, то ли царапину на двери в санузел. Ну что за поганый номер! – А сегодня чем займешься? – Дакота вечно перепрыгивал с одной темы на другую. – Сходишь куда-то? Может, найдешь себе компанию на вечер. – Дом Филлипс звал выпить с ним, – туманно заметил Какузу, умолчав, что не сказал старому приятелю ни «да», ни «нет» в ответ на его приглашение. Доминик был неплохим парнем, но его удачный брак и постоянные, непрекращающиеся рассказы о нем могли вывести из себя кого угодно. Дом, жуткий подкаблучник, на сто процентов зависел от супруги, не мог ступить и шагу без ее указки. Кто бы подумал, в кого с годами превратится тот чокнутый бабник, каким он был в молодости! – А… ну ладно. – Дакота слегка приуныл. – Повеселись там. Только сильно не надирайся! – Ни за что, – пообещал Какузу и скинул звонок. Веселиться он не собирался, во всяком случае сегодня. Он прибыл чуть загодя, накануне официального открытия фестиваля, и, хотя город уже начали наводнять люди в клетчатых рубашках и ковбойских шляпах – компании в даунтауне буквально заставляли работников одеваться в классическую западную одежду все десять дней Стампида, – совсем не чувствовал предвкушения. Он и не заметил, как родео, на которых он отводил душу, превратились в рутину. Какузу ездил на них все реже – и, в общем, не жалел об этом. Некоторые ковбои зарабатывали на хлеб с маслом только соревнованиями, но он к ним не относился. В молодости был таким, а после… Ну. Возраст стал брать свое. Восстановление после травм затягивалось. Боли от повреждений не проходили бесследно. Колени и четырежды сломанную руку крутило к дождю – измученное тело Какузу предсказывало погоду с исправностью метеостанции. Почему он до сих пор не бросил? Хуй знает. После расставания с женой Какузу хотелось отдать концы там, на рыхлой земле арены, у всех на виду, под копытами коня с бредовым именем типа Нефть-и-Газ или Красный Сатана. Хотелось, чтобы об инциденте трубили все американские газеты, чтобы долбанная стерва Стеф случайно прочитала о нем и почувствовала – хоть на мгновенье! – всепоглощающую вину. Потом, правда, больные грезы отпускали Какузу. Он вспоминал о сыне. Неужели Какузу столько боролся за опеку над ним только для того, чтобы так бездарно все просрать? И его отпускало. После обильной, но не слишком вкусной трапезы в дайнере, где с утра до вечера подавали завтраки, Какузу отправился на территорию фестиваля, уладить кое-какие формальности и взглянуть на лошадь, которая досталась ему после компьютерной жеребьевки. Участники родео не возили с собой коней, если не участвовали в дисциплинах на время, например, в гонках вокруг бочек, традиционно считавшихся женскими, или в парной ловле бычка. Кто-то брал любимое седло, но Какузу и оно не требовалось. Он зарегистрировался на заезд без седел, который считался более зрелищным и сулил гонорар покрупнее. Кстати, доставшегося ему мустанга звали Дикий Ангелочек. У скаковых животных, как и у наездников, имелась своя репутация. Выяснить подноготную Ангелочка не удалось, и это порядком нервировало Какузу, обещая неприятные сюрпризы в будущем. Впрочем, менять что-то было поздно. Списки выступающих по дням сформировали загодя, и Какузу имел некое представление, с кем будет в одной группе. Кое-кого он знал, а о других никогда не слышал. Как бы то ни было, Какузу не собирался приглядываться к новичкам, пытаясь выяснить, представляют ли они реальную угрозу. Естественно, они представляли, молодые, амбициозные, в отличной физической форме. Какузу не так уж много мог им противопоставить. Однако он хотел уйти красиво. Помахав рукой на прощание вместо того, чтобы тихонько уползти в дальний угол и умереть там в безвестности. На удачу, все значимые родео притягивали и тех, кто уже давно отошел от дел, но любил вернуться в свои круги, поздороваться, обменяться рукопожатием и помочь с подпругой. О, эти парни старой закалки! Даже одиночки вроде Какузу им симпатизировали. Кто-то из них после выхода на ковбойскую пенсию становился судьями родео, кто-то тренировал своих детей и всех желающих, а остальные просто крутились неподалеку, что тоже было славно. Хотя бы оставалось, с кем поговорить. Пока Какузу беседовал с одним из давних знакомых – имени он не помнил абсолютно, а вот лицо примелькалось, хотя за годы количество морщин на нем выросло вдвое, – на заднем плане раздалось дикое полубезумное ржание, и отнюдь не лошадиное. Какузу оглянулся посмотреть, в ком там клокочут бесы, и вскользь мазнул взглядом по бледному ублюдку в черной коже, треплющемуся с кем-то вдалеке. Конкретно его Какузу раньше не встречал, но видел немало других подобных тухлых позеров. Их он презирал особенно сильно: за шум, неорганизованность и за то, что никто из них никогда по-настоящему не любил родео. Этим бы наварить бабла, трахнуть побольше телок, а на остальное – плевать. Даже на лошадей. Сукины дети. Какузу разыскал кто-то из организаторов и попросил пройти на площадку для записи короткого видео, которое включали перед выходом ковбоя на арену, чтобы вкратце рассказать зрителям его биографию. По всей видимости, приветственные ролики успели отснять для всех, кроме Какузу и еще пары человек, прибывших прямо накануне Стампида. Пока они шли к офису администрации, мерзкое гоготание бледного ублюдка преследовало их, разносясь по воздуху. Или Какузу это мерещилось? Конюшни остались далеко позади. К счастью, ни съемки, ни подготовка к ним не заняли много времени. Довольно скоро Какузу освободился. Он не имел ни малейшего представления, чем занять вечер. Калгари был не самым интересным городом, хотя считалось, что Эдмонтон, провинциальная столица, еще унылей. Во всей Альберте Какузу нравился разве что Банфф – крохотный городок на юге Канадских Скалистых гор. Каким-то немыслимым образом он умудрялся совмещать все, что Какузу любил (восхитительные леса и озера, чистый воздух, ощущение свободы) и ненавидел (толпы туристов и завышенные цены на все, от ночи в отеле до бутылки воды без газа). Банфф находился всего в паре часов от Калгари. Не оставалось сомнений, наплыв отдыхающих распространился и на него. Поэтому Какузу не стал рваться куда-то в последний момент, а прогулялся вдоль реки Боу, поужинал в одной из непритязательных кафешек на краю Китайского квартала, после чего вернулся в номер и рано лег спать. По факту, он скорее дремал под монотонное бубнение телевизора, время от времени приходя в себя, проверяя время на экране айфона и снова отрубаясь под безрадостные мысли о завтрашнем дне. Какузу не было страшно, он не особенно волновался – господи, он делал это сотни раз! – но посещение территории Стампида оставило внутри едкий осадок. Будто тот хлыщ смеялся именно над ним. И хотя все обстояло совсем иначе, отделаться от этого чувства было невозможно. Сдаться на откуп времени, принять неумолимость его течения не так-то просто. Никто не чувствует изменений внутри. И в пять лет, и в двадцать пять, и в пятьдесят человек заперт в самом себе, он – вечная душа, несопоставимая с концепцией возраста. Он одинаково радуется, одинаково грустит и горюет. Тело – совсем другая история. Оно изменяется и дряхлеет, а вместе с ним изменяется и отношение к его обладателю. Какузу помнил себя в двадцать. Любое движение давалось с легкостью. Девушки как одна смотрели томно и с вызовом – эй, ковбой! Он мог оставаться на ногах всю ночь, напиваться, мешая пиво и виски, до поросячьего визга, но утро после этого становилось светлее с первым же кофе. Сейчас после подобной авантюры ему понадобились бы дополнительные сутки сна, чтобы прийти в себя. Родео как ничто требовали молодости. Вся та защита, которую приходилось прятать под костюм перед соревнованием – наколенники, налокотники, специальная накладка на копчик, чтобы не сломать его, чего доброго, – лишь немного смягчала удары, никаких чудес. В сорок восемь синяки сходят совсем не так, как в двадцать, и это не говоря о переломах, растяжениях и сотрясениях. Меры безопасности принято было скрывать от публики. Любое родео – сказка о временах, когда мужчины не знали полумер. На диком-диком Западе никто не надевал бронежилет под рубашку, чтобы случайно не отдать концы в перестрелке. Тогда не существовало ни бронежилетов, ни здравого смысла. По легенде, ковбой Пекос Билл оседлал торнадо. Всем полагалось на него равняться. Следующий день – первая пятница Стампида – наступил быстрее, чем Какузу бы того хотелось. Он бы с огромным удовольствием поспал подольше и заказал бы еду в номер, если бы его не душила жаба. Он превозмог себя, сразу же встав, приняв душ и гладко выбрившись. Надо было сгонять на завтрак как можно быстрее, чтобы вернуться назад, собрать барахло и заранее выехать на фестиваль. Половину дорог перекрыли из-за парада в честь Стампида. Кроме того, в первый день фестиваля на его территорию пускали бесплатно, что гарантировало столпотворение в поезде и повсеместные пробки. Какузу знал: лучше сэкономить время на отдыхе и еде, чем на подготовке перед заездом. Бинтование суставов занимало время. Его наряд на сегодня послушно ждал своего часа: джинсы, рубашка, жилет и кожаные чапсы с бахромой. Ну, и белый стетсон, конечно, старая добрая классика. Собравшись, Какузу вызвал такси. «Ну, с богом!», – сказал бы на его месте кто-нибудь другой, но в бога Какузу не верил. За свою жизнь он бывал на разных родео. Маленьких, в никому не известных городках, где за успешный выход дают не более двухсот долларов, и больших, где за восемь секунд безумия на спине брыкающейся лошади удается сорвать пятьдесят тысяч. В этой иерархии Калгарийский Стампид занимал место эпического мегамероприятия, которое привлекало даже людей из Европы, далеких от романтики вестерна. Не зря по всему городу были расставлены снопы сена, а возглас «Яху-у!» красовался чуть ли не на каждом биллборде. Всех вокруг, от администратора отеля и до маленького мальчика, размахивающего надувным топориком на другой стороне улицы, переполняли волнение, предвкушение или просто странная энергия, не находящая выхода, и Какузу невольно заразился этой наэлектризованностью. Он думал, что уж сейчас-то, в самый последний раз, будет спокоен как удав и абсолютно уверен в себе. Куда там! К началу дневной программы, когда народ устремился на трибуны, он не знал, куда себя девать. Немного успокаивало то, что и остальных подхватила эта волна. Кто-то говорил громче обычного и нервно смеялся, кто-то по привычке исполнял ритуалы на удачу. По пути к загону, где готовили Дикого Ангелочка, Какузу невольно стал свидетелем того, как давешний белобрысый хлыщ молится, стоя на коленях в углу. Причем молился он настолько ненатурально, что Какузу скривился. А говорят, первое впечатление обманчиво! Как же. Закончив просить у неба легкой победы, засранец поднялся, отряхнул колени и ослепительно улыбнулся Какузу. Он весь был как с картинки: смазливый блондинчик с широко распахнутыми кукольными глазами. На его черных ковбойских сапогах переливалась серебром вышивка в виде крестов с крыльями, а на лацканах жилета пестрели логотипы спонсоров. Везучий, падла. К нему тут же кинулась девица в розовом обтягивающем комбинезоне на голое тело и белых сапогах, лепеча: «О, сладкий, ты готов?». Какузу и не подозревал, что способен испытать большее омерзение, чем пару секунд назад, но тут подумал: если так пойдет дальше, его, к чертям, вывернет. Разумеется, у такого красавчика просто обязана быть девчонка под стать. Ебаные Барби и Кен с ранчо. – Ну что, готов, парень? – обратился к Какузу кто-то из конюхов. – Я родился готовым, – буркнул тот и получил ободряющее похлопывание по плечу. Какузу блефовал. Чем ближе подходило время его выхода, тем сильнее нарастала буря внутри. Его последнее родео. Последний раз, когда он взвалит себя на спину полудикого жеребца, которому от природы свойственно лягаться, и выскочит из стойла на солнцепек на потеху толпы. Как восхитительно было бы, если бы он смог выиграть хотя бы в пятничных заездах! Однако за победу предстояло побороться. В полном обмундировании Какузу безобразно потел: ноги прели в джинсах и чапсах, а из-под шляпы буквально лило. Температура воздуха явно стремилась к рекордной. Зрители на трибунах попивали прохладное пиво и улюлюкали. В какой-то момент напряжение выросло настолько, что Какузу мечтал только о том, как все закончится. Его выводил из себя огромный знак вопроса над собственным будущим. Кем он станет к концу вечера? Богачом? Пациентом неотложки? Полным нулем? Какузу ненавидел неизвестность, и только потому не играл на бирже. Наконец настал его черед. Он оседлал Ангелочка, ухватился левой рукой за толстенную веревку, привязанную к его шее, поднял правую, как того требовали правила, откинул корпус назад. В это время несчастному жеребцу перетянули заднюю часть тела, чтобы заставить его лягаться еще отчаянней. Он затанцевал под Какузу, неспособный хоть как-то освободиться в тесном загоне. Какузу кивнул судьям, давая сигнал, что готов. Сразу после его команды дверь загона открыли, и взбешенный Ангелочек вырвался наружу, на взрыхленную почву арены, козля как безумный. По правилам родео надо было продержаться на лошади всего восемь секунд. Звучало просто: восемь секунд! Но любой, кто фактически оказывался в эпицентре шторма, болтающийся как кукла между хребтом мустанга и его шеей, без седла, без какого-либо снаряжения, кроме пресловутой веревки, знал, что эти секунды длились вечность. К тому же, безумие на коне выглядело хаотичным только для неподготовленного зрителя. На самом деле, его окружали мириады правил. Одна рука всегда должна оставаться в воздухе. Дотронешься ею до крупа коня – и ты дисквалифицирован. Мазнешь ею по борту собственной шляпы – и с тебя сдерут баллы. Поразительно, как восемь секунд родео в субъективном восприятии раскручивались в вечность. Окружающий мир стирался, выкрики болельщиков глохли, и Какузу оставался один на один с балансом. На этот раз ему пришлось тяжко. Секунде на второй начало кренить на правый бок, и в один из разов, когда Какузу поддал Ангелочку огня, ему показалось, что он мельком задел шляпу. Изменить или откатить назад свои действия внутри этой бури он уже не мог, поэтому сосредоточился на том, чтобы продержаться до конца. Когда к нему подтянулись «пикаперы» – их называли так не из-за подкатов, а потому, что они помогали участникам родео слезать с коней, – Какузу поторопился спрыгнуть на песок. Его отконвоировали к загонам, где толпились репортеры. Несколько минут Какузу отвечал на тупые вопросы о том, каково быть самым старым участником родео. После ему наконец дали воды и позволили заслушать собственные результаты. Далеко не блестящие. Какузу хотелось в сердцах садануть ногой по ограде загона, но он пересилил себя. Блядь! Плакали его деньги. На него тут же обрушился шквал из хлопков по спине и добрых слов, но они никак не могли сравниться с настоящими призами. Какузу натянуто кивал всем неравнодушным, пока его в кои-то веки не оставили в покое. – Наши следующие участники: двадцатидвухлетний Хидан Морган из Ирвинга, Техас, и его партнер по танцам на сегодня – Джашин! – взревел голос ведущего из всех громкоговорителей разом. Какузу на автомате повернулся к арене. Он не собирался смотреть выступление бледного хлыща – и не знал, что это его выход, – но отвернуться попросту не смог. Джашин, гигантский вороной мустанг с клеймом в виде треугольника в круге, в былые времена с легкостью отхватил бы место на стилизованном постере, где его изобразили бы с красным огнем в глазах и дымом, валящим из ноздрей. Он бесновался без всякого ритма, подскакивая в воздух и выбрасывая задние ноги, но Хидан на его спине смотрелся так гармонично, будто они действительно танцевали. Он плашмя ложился на спину коня, прижимаясь к нему с неуместным эротизмом, ударял шпорами по его плечам, подначивая, и тут же подлетал вперед. Три исполинских размеров экрана транслировали Хидана крупным планом: его расслабленное, почти блаженное лицо, и движения, в которых не было никакой борьбы. Он выглядел так, будто для него не осталось кайфа чище, чем дикие скачки на мустанге из ада. И, когда восемь секунд закончились, он соскользнул с Джашина с предельной легкостью, как бы подчеркивая, что способен продолжать шоу бесконечно, но ему, увы, пора. К брыкающемуся коню устремились «пикаперы», чтобы ослабить ремень у него в паху, но даже когда тот сдернули, разъяренный Джашин продолжил наворачивать круги по арене. Близость других лошадей его совсем не успокаивала. Экраны продемонстрировали, как Хидан подбегает к загонам, запрыгивает на дверцу одного из них и посылает толпе воздушные поцелуи. Объявили его баллы, но еще до того, как они стали известны, Какузу все знал. Эта способность чувствовать коня, ловкость, железный контроль под маской беззаботной, ленивой сексуальности… Перед ним сегодняшний победитель. Любимец толпы. И верно – трибуны просто разрывались от визгов. Заметив потемневшее лицо Какузу, кто-то из конюхов доброжелательно расхохотался: – Новое поколение подрастает! – Ага, – буркнул Какузу. Он знал, так устроена вселенная. У тебя есть только момент времени, вспышка между прошлым и будущим, а после тебя спустят в утиль. Какузу был вчерашним днем, а Хидан – сегодняшним. Следовало осознать это и смириться, ведь именно такого поведения ждали от «ветеранов», но Какузу просто не мог. «Дело не только в возрасте, – забубнила логика голосом диктора из образовательной передачи. – Ты был сильным, и ты все еще силен, но у тебя никогда не было такой пластики. Этот парень, наверное, звезда тренажера для буллрайдинга. Льнет к нему, как к любовнику». От непотребных ассоциаций стало полегче. Какузу решил остаться до конца программы – принять свою судьбу как подобает. Что ж, как он и предвидел, та не стала его баловать. В заездах без седла Какузу занял четвертое место. Не самое худшее среди десятки конкурсантов, но самое обидное. Первые три финалиста проходили в полуфинал и получали какие-то деньги, а Какузу достались только бесперспективность и неприятный осадок. Зато героем дня, разумеется, стал Хидан с безумными девяноста восемью баллами из ста. Громкоговорители вновь проревели его имя, и он совершил круг почета по арене вместе с юными всадницами, несущими красно-белые знамена Стампида. Примерно на середине круга он сорвал с себя шляпу и метнул ее в одну из трибун, как фрисби. Зрители устроили за нее потасовку. Какузу собирался фыркнуть от зашкаливающей помпезности, но случайно засмотрелся. Как профессионал, он не мог не оценить, с какой легкостью Хидан держался в седле. В США полным-полно ферм и ранчо, где чуть ли не с младенчества учат верховой езде, но мало кто добивается подобной естественности. Это сродни искусству. Он не стал задерживаться, чтобы послушать, как победители произносят речи. Сняв защиту и переодевшись, Какузу пожал руки организаторам – по крайней мере тем, кого смог выцепить, – и покинул территорию Стампида. Едва он сел в СиТрейн, его набрал Дакота: – Живой?! – прокричал тот в трубку. – Слава богу! Я так рад, что это дерьмо закончилось, пап! – Я проиграл, – поджав губы, поделился Какузу. – Да и насрать! Счастлив тебя слышать! – Сын не разделил его печали. – Ты меня за совсем никчемного держишь, что ли? – Нет, что ты. Просто, ну… Тебе все еще сорок восемь, пап. И я рад, что у тебя будет шанс отпраздновать сорока девятилетие. То, что Дакота относился к возможности его бесславной кончины настолько серьезно, расстроило Какузу еще сильнее: – Дурак ты. – От дурака слышу! – Динамик завибрировал, пытаясь передать мелодичный смех Дакоты. – Не грусти, это не конец света. Вернувшись в отель, Какузу первым делом вымылся. Ему было все равно, что в душе воняет плесенью. Он провел не менее получаса, стоя под струями воды. Та стекала по лицу и волосам, которые облепили его, словно длинные причудливые водоросли. Ощущение чистоты не наступало. Какузу дважды намылился и дважды смыл с себя пену, вяло водя по телу руками. В голове стояла сокрушительная пустота. До этого Какузу на повторе думал о восьми секундах своего провала, постоянно выискивал проебы и моменты, которые можно было улучшить. Теперь все это не имело значения, и он не думал ни о чем. Мозг болел, как и отбитое тело. Напрягать его лишний раз не хотелось. «Да успокойся уже. Это просто проигрыш, один в череде, не первый и не последний… – напомнил себе Какузу и поправился: – Ну, не самый последний». Не то чтобы ему стало лучше, но, по крайней мере, апатия сменилась скукой. Какузу вылез из душа и, обтеревшись полотенцем, задумался, чем ему заняться. По мнению здравого смысла, стоило забронировать обратный билет – на завтра или любой другой день, когда те будут доступны. Но Какузу казалось, это разбередит рану, которая только перестала кровоточить. Потом. Он займется этим сразу как проснется. А пока первый день сраного Стампида продолжался, оставляя за Какузу скромный выбор: забиться в угол и скулить, как сучка, или приодеться и пойти заливаться виски в бар, как мужик. Какузу предпочел второе. Он вдоволь пострадает в одиночестве на ранчо. Будет сидеть на веранде своего дома в кресле-качалке, смотреть на закат и думать, какой же он тупица. Зато амбициозный. К вечеру даунтаун Калгари превратился в одну огромную тусовку. Летние площадки ресторанов и баров были переполнены; люди выстраивались в очереди, ожидая, когда им дадут припасть к чаше всеобщего угара. Какузу выбрался на пешеходную улицу в центре и двинулся по ней, выискивая заведение, где еще оставались места. У него имелись и кое-какие другие требования: приемлемый ценник, чтобы музыка не разрывала мозг, и публика в целом представляла собой крепкий середнячок, с минимумом невменяемой молодежи или разбитных девах в поисках того, кто оплатит им веселье. Довольно скоро Какузу понял: он хотел слишком многого. Тогда выбор пал на бар «Единорог». Несмотря на милое девчачье название, выглядел он весьма брутально. У входа висел щит с пресловутым единорогом, который, судя по виду, готов проткнуть любого, кто рискнул бы криво посмотреть в его сторону. Это позабавило Какузу, и он решил, что не прогадал с местом, тем более что у дальней стены до сих пор пустовала пара столов. Какузу устроился в углу, попросил у официантки в ультракоротких шортах сразу два бокала виски и… выдохнул. Люди не узнавали его, не тыкали в него пальцами – им не было до него никакого дела. Да и с чего бы было? Он не упал с коня, что грозило нулем баллов и немедленной дисквалификацией. Нет, он неплохо, хоть и не шикарно, отыграл свою часть, а теперь мог уйти на заслуженный покой. Все его недовольство собой – всего лишь продукт чрезмерных ожиданий и самокритики. Стеф часто говорила: Какузу такой вредный, потому что ненавидит себя и вечно к себе придирается. Она была права, да, хоть и самовлюблена сверх всякой меры. Потому и сбежала без объяснений с одним из приятелей Какузу. Он как раз допил первый бокал, и жизнь начала казаться если не лучше, то хотя бы более сносной, когда сбоку прозвучало: – Привет, красавчик. Меня ждешь? Голос был мужским и, что хуже, казался Какузу смутно знакомым. Он повернулся на автомате – как раз для того, чтобы столкнуться взглядом с человеком, которого хотел видеть меньше всего на свете. Хидан – или как там его звали – стоял напротив, отвратительно довольный собой. Он тоже переоделся, и теперь был весь в черном, не считая нежно-розовых ковбойских сапог. Какузу забыл пообедать, поэтому виски пошел отлично. В его сладких объятиях Какузу даже готов был признать, как черный подходил Хидану, оттеняя светлую кожу и волосы. Удивительно, он не напоминал ни снулую рыбу, ни викторианского аристократа, умирающего от чахотки. Несмотря на бледность, весь его облик так и лучился здоровьем. Это был мускулистый парень в отличной физической форме, с легким румянцем на скулах и блеском в глазах. Рядом с ним Какузу как никогда четко ощущал закат своей эпохи. «Явился позлорадствовать?» – подумал он, а вслух сказал: – Спиздил сапоги у своей киски? Хидан прищурился, будто не до конца понял шутку, посмотрел вниз, проверяя, во что обут, и только потом соизволил рассмеяться. – Хах, нахуя? Это мои. Сорок третий размер, – похвастался он. – Потрясающе, – закатил глаза Какузу и отвернулся, сосредоточив все внимание на втором бокале виски. Он был достаточно невежлив, чтобы его собеседник свалил на все четыре стороны. Наверняка он так и поступит, ведь тут ему точно нечего делать. Да и зачем ему оставаться здесь, в дальнем углу непримечательного бара, забитого немолодыми мужиками, если где-то поблизости заливалась спиртным по самое не хочу орава юных сексуальных ковбойш? – Я присяду? – спросил Хидан, подцепил ногой стул, чтобы выдвинуть его, и уселся прежде, чем Какузу хоть как-то отреагировал. Да-а, виски был чертовски хорош, а вот Какузу следовало немного сбавить обороты. Заказать себе бургер или стейк, наконец. В его возрасте стыдно напиваться на голодный желудок. Тем временем Хидан снял шляпу и пристроил ее на свободный край стола. Какузу метнул туда взгляд, полный отвращения. Он что, собирается задержаться? Только этого не хватало. Хидан достал смартфон, отсканировал QR-код и, закинув ногу на ногу, принялся читать меню вслух. – Что тут у нас? Смотри-ка, пиво «Хорни Пони»! А это забавно! Закатывать глаза снова тянуло на самоповтор. Будто Какузу не мог придумать чего получше. Но он и правда не мог. Он просто хотел остаться один. Не участвовать в натянутой беседе с человеком, который совсем не будил в нем теплых чувств. Из ниоткуда вынырнула официантка – узнать, чего хочет Хидан. – Ничего, – отрезал Какузу. – Он уходит. – Малиновый эль. И еще пять бокалов того, что пьет этот милостивый сэр. Официантка кивнула и испарилась. Какузу фыркнул так, что изо рта посыпались брызги слюны: – Милостивый сэр? – Он знал, что не самый легкий в общении человек, и становится все неприятней с каждой неудачей и каждым новым глотком алкоголя. Сейчас он являлся буквально олицетворением мерзкого брюзги. На его хмурое и высокомерное ебло не повелась бы и самая отъявленная любительница хмурых и высокомерных ебел. – А как мне тебя называть? «Ковбой»? «Чувак»? Не хочу показаться невоспитанным, – принялся оправдываться Хидан. Какузу был слишком зол и пьян, чтобы заметить, как смягчился его тон. – Кстати, ты круто выступил сегодня. Твое последнее родео, хей! Выпьем за это. Официантка как раз принесла заказ. Какузу хотел сказать… много чего, но второй бокал виски внезапно подошел к концу, и он пододвинул к себе третий. Поначалу в груди шевелилось что-то скользкое, требуя не брать Хидановы подачки, но вскоре оно уползло восвояси. Этот пижон в розовых сапогах сорвал куш, а Какузу досталась дуля с маслом. Пусть проставляется, раз уж вознамерился бухать за этим столом. Хидан протянул к Какузу руку со своим дурацким элем, намереваясь чокнуться, но тот просто опрокинул виски в себя. Поесть. Срочно поесть, или он, на хрен, сдохнет. – Эй, мужик, ты бы полегче… – заметил Хидан. Плохой знак. Какузу протянул руку к четвертому бокалу. – Тебе предоставлена драгоценная возможность заткнуться. Как ни странно, Хидан действительно заткнулся. Он бесконечно тянул эль, глядел по сторонам, качал головой под кантри, улыбался, когда кто-то подходил к нему, чтобы прокомментировать сегодняшнее родео и поздравить с победой, но продолжал молчать. Честно говоря, Какузу надеялся, что он будет пиздеть и дальше. В этом случае его было бы легко прогнать. Подумав, Какузу все-таки взял бургер и умял его, не чувствуя вкуса. Хидан цедил эль, наблюдая за тем, как он ест. Он не сводил глаз с Какузу, вглядываясь в то, как тот пережевывает и глотает, с напряженностью маньяка. Какузу стало бы не по себе, если бы не его друг виски. Виски делал все несущественным. Если бы в этот момент Хидану вздумалось вспороть Какузу брюхо, тот бы подумал разве что: «Да и похуй». Какузу взялся за который по счету бокал – очевидно, все их заказали для него, – когда понял, что хочет пить. В его время пить воду в баре считалось дурным тоном, и он попросил у пробегавшей мимо официантки какого-нибудь пива. – Не малинового, – уточнил Какузу под насмешливым взглядом Хидана. В нем плескалось недостаточно алкоголя, чтобы полностью потерять способность мыслить, но достаточно, чтобы не иметь возможности определить цвет Хидановых глаз. Они были светлыми, но совершенно точно не голубыми. И не серыми. Какузу бы сказал, что они фиолетовые, но ни у кого, кроме ебаной Элизабет Тейлор, не было фиолетовых глаз, так что он не слишком себе доверял. Пиво на вкус не отличалось от воды. Какузу прикончил его в несколько глотков и вернулся к виски. «Что ты творишь?!» – взвизгнул кто-то в недрах его утопающего в тумане сознания. Возможно, это была Стеф. Она любила покричать по поводу и без. Под воротником Хидановой рубашки поблескивал галстук-боло с петлицей в виде перекрещенных револьверов. Как претенциозно. Абсолютно все в Хидане выглядело как плевок в лицо Какузу, и по мере того, как внутри последнего нарастало раздражение, он все яростней всматривался в своего визави. То, что он видел, одновременно нравилось и не нравилось ему. Не это ли называют «guilty pleasure»? То, как Хидан отпивал, а после проходился языком по нижней губе, будто после сладкого. Банальщина. Так плохо, что уже хорошо. Какузу знал, что пауза затянулась в петлю, что на ней можно повеситься (если невовремя протрезветь, да?). Но, в конце концов, это не входило в его планы. Он распрекрасно набрался в говно и чувствовал, что Стампид можно объявить официально открытым. И закрытым. Похуй на Стампид. Он пьян, его больше не ебут тяготы бытия, он вполне готов вернуться в отель и отрубиться прямо в одежде поперек отсырелой, странно пахнущей кровати. Назавтра он проснется, выполоскает изо рта привкус своей слабости и купит билет домой. Да. Но первым делом – сегодня, вот прямо сейчас, сию минуту – он сходит отлить. Какузу слез с барного стула. Это получилось легко, как-то само, из чего он ошибочно вывел, что владеет собой. Затем он сделал шаг, другой, и тут начались трудности. Какузу точно помнил, обычно ходьба протекала… как минимум, плавно. Однако сейчас его преследовал «эффект стробоскопа»: он видел собственные действия как нарезку кадров. Вот правая нога вынесена вперед, гордо стоит на дощатом полу, а вот левая. И снова правая. И опять левая. Стена с глупыми постерами приближалась рывками. Где же туалет? А, наконец-то, спасительный знак с писающим джентльменом. Какузу толкнул дверь, зашел внутрь сортира и приготовился перевести дух, как вдруг открыл, что Хидан зачем-то поперся за ним. В этот момент Какузу был слишком занят мыслями о другом: когда его зрение вернется в норму, и нормально ли так устать от короткого путешествия от столика до писсуара, и как, в конце концов, поссать прямо, когда ты буквально окосел от бухла?.. Черт возьми, ему следовало придать появлению Хидана чуть больше значения, потому что в следующую минуту тот толкнул его к стене. Не так, будто намеревался проломить спиной Какузу кирпичную кладку, но все равно ощутимо. Трезвый Какузу бы устоял. Пьяный Какузу по инерции сдал назад, врезавшись лопатками в холодный кафель, и замер, дезориентированный. Хидан рухнул перед ним на колени и вцепился в его ремень, отстегивая громоздкую бляху. В доли секунды победив ее, его пальцы продолжили борьбу с упрямой пуговицей на джинсах. «Это сексуальное насилие!» – оторопело постановило сознание Какузу. «Да нет, – поправил он себя, – какое это насилие. Если я оттолкну его, он отвалит. А если нет, то въебу ему кулаком со всей силы». Макушка Хидана белела прямо перед ним, такая беззащитная. При желании Какузу мог бы проломить Хидану череп. Силы бы ему точно хватило. Он поднял руку и, словно во сне, зарылся пальцами в волосы Хидана, с силой прихватывая их у корней. Он сам не знал, зачем делал это. Посыл рождался в процессе. Искал ли Какузу дополнительной опоры, или его привлекло серебристое мерцание, или он просто-напросто не отдуплял, что творил, – это не имело особенного значения. Когда с пуговицей и молнией было покончено, Хидан принялся сдирать с него джинсы вместе с трусами, но смог только спустить их до колен. Там они и повисли, полностью лишив Какузу способности двигать ногами. Он чувствовал на себе вес джинсового кома, грубые складки царапали его, но ощущения казались полуреальными, будто их транслировало чужое тело. В попытке подтвердить то, что все это происходит на самом деле, взгляд Какузу метался от кафельных стен туалета, завешанных дурацкими постерами в рамках, до двери, которую в любую минуту мог кто-нибудь открыть, к сероватой Хидановой макушке и его рукам с проступившими венами, цепляющимся за Какузу так, что костяшки белели. И да, эффект стробоскопа никуда не исчезал, и все это было нарезкой кадров: постеры, дверь, Хидан, Хидан, Хидан. Почему его так много? Какузу по-мученически поднял взгляд наверх, в потолок, и медленно моргнул, осознавая себя. Вероятно, у него стояло. Времена, когда кто-то бойко стягивал с Какузу штаны, давно прошли. Тем временем Хидан сгорбился и вжался лицом куда-то в низ его лобка. – Что ты делаешь? – не понял Какузу. – А на что, по-твоему, это похоже? – сдавленно отозвался Хидан, обдавая пах Какузу горячим дыханием. – Я ставлю палатку? Пеку блины? Добываю нефть? Да не, я просто нюхаю твои яйца, чувак. – Зачем? – Наверно, он бы спросил что поумнее, если бы был чуть более трезвым. Но этот вопрос был настолько феерически туп, что Хидан оторвался от своего занятия и запрокинул голову, чтобы взглянуть на Какузу. Победитель на коленях перед проигравшим. Из бара играла музыка, но Какузу не слышал ее. Только свое неумолимое сердце. Хидан усмехнулся – без флирта, почти язвительно. – Затем, что мне это нравится. – Он точно знал, что делает, и знал себе цену. Какузу это в каком-то смысле нравилось. Кроме того, алкоголь разжижал его мышцы и кости. Не в прямом смысле, конечно, но в пьяной зыбкости легче всего было поверить, что человек на девяносто пять процентов состоит из воды. Хотелось просто… плыть по течению. Быть течением. Больше Какузу вопросов не задавал. Хидан одарил его быстрой улыбкой и, придерживая член рукой у основания, буквально заглотил, с такой жадностью это было проделано. Никакого картинного облизывания. Он взял глубоко, застонал горлом и подавился. От того, как сжались в ответ на это мышцы глотки, Какузу невольно прикусил губу. Его не переставало удивлять, как опьянение одновременно смазывает восприятие и делает его более резким, будто парящая в мутном, туманном воздухе линза, способная каким-то образом усиливать физическое. Теперь Какузу почти не чувствовал руки Хидана на бедрах. Его рот был всем. Сосал Хидан активно и целеустремленно, будто ему за это пообещали денег. Какузу, сам того не заметив, засмотрелся. Было что-то очаровательное в том, как от трения наливаются цветом бледные губы, как румянец начинает расползаться по скулам. Какой-то части Какузу ужасно хотелось сделать что-то стремное и, вероятно, социально неодобряемое, шлепнуть Хидана хуем по щеке, например, но он просто не мог оторваться от созерцания. Другая часть Какузу очень невовремя вспомнила о том, что они в туалете бара, где дверь в принципе не закрывается, и прокручивала это снова и снова. Она зачем-то начала придумывать историю о безликом парне в клетчатой рубашке, который мог вломиться в туалет вот сейчас, сейчас и еще через секунду. «Свали нахуй», – недовольно подумал Какузу. Он хотел сосредоточить свое внимание только на том, как двигается голова Хидана, быстро, но плавно, будто его покачивает от какой-то эйфорической электронной музыки. Какузу такое не слушал и сам поразился, откуда возникла эта ассоциация. Из-за стены напевало кантри. Гитара и задушевный грудной голос, повествующий о свободе. У Какузу внезапно начался синестезический приход, в котором кантри смешивалось с охристым светом лампы в туалете и сыпалось сверху мелкими золотыми блестками. Хидан продолжал раскачиваться, теперь всем телом, скользя губами по члену, и это почему-то рождало звук, только не стоны, а странные сюрреалистические композиции с ломанным битом. Это состояние быстро прошло: по мере того, как возбуждение приближалось к экстремуму, Какузу возвращался в зыбкий, но чуть более осмысленный мир, наполненный чем-то реальным. Например, тем, как член проскальзывает по шершавому языку во влажное тепло. Хидан старательно втягивал щеки, создавая вакуум во рту. Наблюдение за ним по-прежнему отвлекало Какузу; почему-то было крайне сложно сопоставить картинку, которую он видел, с ощущениями, которые он испытывал. Из-за этого Какузу как будто застрял за миллисекунду до оргазма и никак не мог осилить финальный рывок, выбивающий землю из-под ног. Сначала это было приятно, затем – немного пугающе; в какой-то момент Какузу внезапно одолело отчаяние, и он решил, что не кончит из-за алкоголя, или своего возраста, или всего вместе. Хидан, будто уловив его пессимистические настроения, по-мученически свел брови и задвигал головой сильнее. Его глаза закатились из-за недостатка кислорода. Вид его белков навел Какузу на несвоевременные мысли об одержимости демонами, отчего ему стало еще не комфортней – и тут он кончил без единого звука, вцепившись одной рукой в бортик раковины, а другой – в волосы Хидана. Почувствовав на языке вкус спермы, тот сдавленно застонал и, обхватив ладонями ягодицы Какузу, самоотверженно наделся ртом на его член до самых яиц. Так они замерли на бесконечное мгновение, а после разделились. Хидан утер губы, немного наигранно подвигал подбородком. – А ты долго. Я было подумал, ты не кончишь. «Я тоже», – подумал Какузу, но черта с два бы он в этом признался. – Просто ты бездарно сосешь, – заявил он и тут же раскаялся. Во-первых, это не соответствовало правде. Во-вторых, после случившегося ему пора бы перестать срываться на Хидане из одного только духа соперничества. Капелька благодарности не помешает, тем более Какузу что-то не видел вокруг очереди из желающих отсосать ему. Как ни странно, Хидан расхохотался в ответ на выпад. – Да? Ну, наверно, у меня недостаточно практики. Пойдем ко мне, я еще потренируюсь. Какузу моргнул. Он оказался не готов к такому предложению. Кульминация этого вечера уже состоялась, и все, что им теперь оставалось: заплатить за сделанные заказы, сухо попрощаться и разойтись. Какузу был совсем не против такого конца. Быстрый минет в туалете без каких-либо обязательств – очаровательная классика его молодости. – Я… Парень, который утром появился в компании роскошной блондинки и сорвал куш, звал его продолжить знакомство в отеле. Несмотря на то, что Какузу был далеко не самым привлекательным и приятным человеком. Несмотря на то, что он буквально минуту назад кончил в рот этому парню, а потом нахамил ему. Если этот придурок не мазохист с низкой самооценкой, то он практически наверняка собирается убить Какузу. Потому что, ну, как еще объяснить все это логически?.. Какузу собирался сказать твердое «нет» и, вероятно, добавить: «За идиота меня держишь?!», – но подумал о своем гадком номере со следами времени и плохой уборки. Ему так сильно не хотелось возвращаться туда, что он бы, пожалуй, и согласился. С чего он взял, что Хидан собирается его прикончить? В этом нет никакого смысла. Его отель наверняка роскошный, с ортопедическими матрасами, гидромассажем, кофеваркой в номере, комплиментарной «Перье», и уж конечно набит камерами под завязку. – Идет. В общем, Какузу был не самым добродетельным и бескорыстным человеком. Он почти чувствовал призрачные угрызения совести и успокаивал себя тем, что Хидан за этот день успел получить все, что хотел, включая его. Мог ли Какузу рассчитывать хоть на какую-то компенсацию? Его не слишком смущало, что Хидан мужчина. Во-первых, по юности он успел перепробовать всякое. Во-вторых, Хидан был дьявольски красив. Пожалуй, красивее той крали, что обтиралась вокруг него утром, хотя та была куда как хороша. Какузу все-таки отлил, и они вернулись в зал «Единорога», где голоса людей, музыка и звон бокалов о деревянные столы смешивались в жуткую какофонию. Хидан попросил принести счет. – Будете платить вместе или раздельно? – спросила официантка с улыбкой. Несмотря на ее благодушный вид и понимание, что это часть рабочей этики, ведь мрачному и неприветливому человеку никто не оставит тридцатипроцентные чаевые, Какузу показалось, будто над ним смеются. Его переполняла пьяная уверенность, что все вокруг в курсе, чем они с Хиданом занимались в туалете. Какузу убеждал себя: местный санузел видал и не такое, – но все равно чувствовал себя странно. Ему казалось, он давно вышел в тираж; у него за плечами был хуевый брак, много не самой веселой работы, воспитание сына. Случайный секс с не менее случайным партнером – что-то из жизни другого него, более молодого и безбашенного, оказавшегося похороненным под грузом проблем и навеки забытого. И вот он тут. Хидан заплатил за все, нахлобучил шляпу, а после, хитро прищурившись, обратился к Какузу: – Вызвать тебе такси или сам дойдешь? Тут вроде недалеко. Какузу пожал плечами. – Дойду. – Ты, я смотрю, немногословный. Мне это нравится в мужчинах, – заметил Хидан. «А в женщинах, видимо, не очень», – подколол Какузу про себя, вспомнив о его утренней спутнице с новой порцией раздражения. Тем не менее, он ничего не сказал, и они покинули бар, вывалившись на еще более многолюдную пешеходную улицу. Несмотря на поздний час, народ снаружи буквально кишел. Какузу было пожалел, что согласился пойти пешком, но вскоре выяснилось, что людно было только вблизи различных заведений и там, где играла музыка. Улицы, где находились жилые дома и церкви, выглядели скорее пустынно, хотя и туда долетали звуки непрекращающегося веселья. Они шли молча, изредка сталкиваясь плечами. Время от времени Хидан поворачивался и подолгу смотрел на Какузу, тот чувствовал на себе его взгляд, но не хотел на него отвечать. Это бы значило что-то, что-то очень опасное, а Какузу не собирался нарушать границы, особенно свои собственные. Он имел весьма смутное представление о том, что именно сейчас происходило. Может быть, не зря говорились, что счастье в незнании? Как оказалось, Хидан поселился в «Дориане». Тот не мог потягаться с классической роскошью «Палисера», но тоже выглядел весьма претенциозно. Синие обои с узором из птиц и цветов – легкий поклон викторианской эпохе – и стоявший у королевских размеров кровати портновский манекен произвели на Какузу странное впечатление. Вечер показался ему еще более нереальным. Из окна открывался вид на соседние небоскребы: даунтаун Калгари напоминал лес гигантских бетонных деревьев, по которым можно было забраться в страну великанов. Мириады окон сияли в ночи – ровные ряды прямоугольных звезд на фоне благородного индиго. Зрелище действительно завораживало, не то что парковка, которую Какузу имел несчастье лицезреть из своего номера. – Хочешь чего-нибудь? – нарушил молчание Хидан. – Мини-бар тут не богатый, но пиво и газировка найдутся… Какузу качнул головой. Опьянение начало понемногу спадать, и он затруднялся ответить, хотел бы вернуть себе алкогольный угар или, напротив, протрезветь окончательно. Хидан испытующе смотрел на него голодными глазами, поэтому Какузу продолжил тур по комнате, выигрывая немного времени. На диванчике, обитом тканью в тон обоям, он обнаружил скомканные ярко-розовые стринги и с трудом подавил желание запустить ими в хозяина номера. – Твоя дама, наверное, их ищет, – съязвил он, не в силах отделаться от ощущения, что даже это делает старомодно. Хидан сгреб стринги с дивана и швырнул в ведро для мусора. – Ревнуешь? – С чего бы? – ответил Какузу ровным голосом. – Разве твоя цель на этот Стампид – не перетрахать как можно больше людей? Хидан кривовато усмехнулся, хлопнул себя по бедрам. – Ну да. Ты очумительно прав. Именно за этим я здесь. Какузу кивнул: мол, всегда пожалуйста. Он не боится прямолинейности. – Сходишь в душ или приступим к делу? – осведомился Хидан так, словно речь шла о каком-то интеллектуальном труде. Какузу бы не отказался от душа. Ему чертовски хотелось воспользоваться всеми преимуществами этого номера, в том числе помыться в чистом и красивом санузле, с гелем для душа и прочими приблудами премиального качества, а после закутаться в мягкий белый халат и осесть перед телевизором с чашкой кофе. Она бы не помешала ему уснуть – на этой потрясающей, хрустящей от свежести кровати (судя по отсутствию на одеяле хотя бы складки, ее перестелили после вчерашнего) он бы в момент отключился. Да, душ был прекрасен, но именно поэтому Какузу не собирался его принимать. Он бы чересчур расслабился, а после бы никакого секса не захотелось. Может, потом, после зажигательной ебли он бы и позволил себе все, о чем мечтал. – Давай приступим, – решил Какузу. – Приступим, – согласился Хидан и, встав у окна, принялся стягивать с себя сапоги, а после и джинсы. Отчего-то Какузу совершенно очаровала будничность, с которой он делал это. Будто они тут не ради одной ночи, чтобы сыграть свои роли, урвать капельку веселья напополам с безумием, пару оргазмов и разойтись. Удивительно, как много в случайном сексе было театрального, а ведь, казалось бы, нет ничего зазорного в том, чтобы показать человеку, которого никогда больше не увидишь, себя настоящего, со всеми кривыми углами, надрывом и хаосом. Однако все предпочитали быть теми, кем они не являлись. Какузу не стал тут исключением, но не Хидан. Ему как будто нечего было скрывать. С такой же простотой он мог избавиться от штанов, если бы они годами знали друг друга и годами ложились в одну и ту же постель. Чувствуя себя признательным за обезоруживающую прямоту в действиях Хидана, Какузу подошел к нему сзади и опустил руки на его бедра. Нежная теплая кожа. Какузу показалось, он чересчур сентиментален, поэтому он сдвинул ладони на ягодицы, растягивая их в стороны. Он был чудовищно сосредоточен, рассматривая то, что скрывалось между ними. Чем сильнее он натягивал кожу, тем сильнее сжималась маленькая тугая дырка в обрамлении редких светлых волосков. Так… девственно. Впечатление сомнительной невинности усугубляла рубашка, которую Хидан не позаботился даже расстегнуть. И на нем до сих пор оставалась шляпа, которую Какузу сбил одним щелчком, после чего вернул руку к Хидановой заднице и потер вход указательным пальцем, чувствуя, как мышцы напрягаются и расслабляются, словно через них проходят электрические волны. – У меня давно никого не было, – пояснил Хидан немного застенчиво. «О, да ладно, мальчик в розовых сапогах», – мысленно усмехнулся Какузу. Ему не хотелось озвучивать это, говорить вообще что-либо. Он задумчиво облизал палец и протолкнул его вовнутрь, в щемяще горячую тесноту, отмечая, как Хидан сводит лопатки, наклоняет голову и начинает дышать глубже. Красиво. Какузу вдруг осознал, как бы хотел трахнуть его прямо тут, у окна, взять сзади, чтобы видеть перед собой только контраст льдисто-светлых волос и черничного неба. Если бы кто-то заметил их, это бы только добавило перцу. Но, словно почуяв, к чему все идет, Хидан развернулся и толкнул его в направлении кровати. – Ляг. Какузу повиновался, но только после того, как снял с себя одежду. Все это время Хидан стоял напротив, лицом к нему, странно одетый сверху и трогательно голый снизу, с поднявшимся к животу членом. Головка была того же цвета, что и губы Хидана, нежно-розовая и влажная. Какузу поймал себя на том, что хотел бы увидеть, как она еще сильнее наливается кровью, становясь багровой – совсем как рот Хидана после минета. Наконец он устроился на кровати, и Хидан опустился на его ноги. Сплюнув на руку, он принялся сосредоточенно надрачивать и без того стоящий член Какузу. – Презервативы в тумбочке. Достанешь? – спросил он, вскинув взгляд. Какузу протянул руку к верхнему ящику тумбочки, почти на ощупь нашел то, что у него просили, и бросил Хидану. Тот, улыбнувшись, надел на Какузу презерватив, передвинулся вперед и, придерживая член, стал медленно на него насаживаться. Он все еще был недостаточно подготовлен. Судя по тому, как отчаянно он вгрызался в нижнюю губу, проникновение больше напоминало самоистязание, но Хидана это не остановило. Он опустился до упора, до самых яиц, тихо охнув под конец. Его взгляд застыл на Какузу. Он не казался погруженным в себя – наоборот, все его внимание было сосредоточено на партнере. – Порядок? – решил проверить Какузу. – Заебок, – прошептал Хидан, мягко приподнялся и резко насадился снова. Ощущалось это потрясающе. Внутри него было туго – практически до боли, – из-за чего малейшее движение становилось невыносимым и сладким, как самая приятная из пыток. Хидан принялся крутить задницей, то замедляясь, то ускоряясь. Временами его подбрасывало вверх, и серебристые концы его галстука раскачивались, как если бы он снова объезжал полудикого жеребца. В какой-то момент он даже поднял одну руку в воздух, доводя метафору до абсурда, и принялся яростно скакать на члене, сжимая зад, чтобы не соскользнуть. Какузу хотелось бы увидеть его разработанный, пунцовый от ебли анус, снова запустить туда пальцы, ощущая, с какой готовностью их принимают теперь, но его буквально вбивало в кровать. Хидан делал сам всю грязную работу. Оставалось только наслаждаться видом. Один раз хуй все-таки выскользнул. Хидан разочарованно захныкал, а в следующую секунду оседлал его снова, еще более распаленный. Его громкое дыхание превратилось в непрекращающуюся череду стонов, он весь будто завибрировал и кончил, насадившись максимально глубоко и сжавшись особенно сильно. Член Какузу оказался буквально заперт в нем, восхитительно стиснут со всех сторон. Глаза Какузу закатились. – Бл… – пробормотал он, когда из него начала извергаться сперма, но так и не закончил. Когда обмякший член вышел из него, Хидан позволил ногам разъехаться и улегся на Какузу, утыкаясь взмокшим лбом ему в грудь. Исходивший от него запах мятного геля для душа и легкой мускусности пота заволок все собой, но Какузу отчего-то находил эту смесь успокаивающей. Почему нет? Окситоцин поступил в кровь, и теперь все, чего хотелось Какузу – лежать неподвижно, предаваясь отдохновению. Это был долгий и трудный день. Он заслужил маленькую передышку. Спустя какое-то время Хидан сполз с него, перекатился на дальнюю половину кровати и наконец избавился от галстука-боло вместе с пропотевшей рубашкой. Затем он натянул на себя одеяло и лег набок, отвернувшись от Какузу. Выглядело так, будто он собирался спать. Ну вот и все. Какузу не мог понять, испытывает ли он облегчение или разочарование оттого, что развлекательная программа на этот вечер завершилась безмолвно. С одной стороны, представлялась невероятно удобная лазейка, чтобы ускользнуть и не терзаться больше по поводу… чего угодно. С другой стороны, Хидан не сказал выметаться. Пока он смотрел свои посткоитальные сны, Какузу мог бы принять душ (теперь тот был просто необходим), выпить кофе и даже вздремнуть на свободной части кровати. Нет, он определенно плохой человек, если думает об этом. Просто ужасный. Самый худший. Какузу замер, пытаясь по дыханию разобрать, спит Хидан или нет. Если тот отключился, Какузу пойдет в душ. Выкинет презерватив заодно. – Знаешь, впервые я побывал на родео, когда мне было восемь, – ни с того ни с сего поделился Хидан, продолжая смотреть в стену, а точнее во встроенный шкаф с зеркальными дверцами. – Это было крохотное захолустное родео в одном маленьком техасском городке. Отец притащил меня туда и купил мне хот-дог. Все орали. Воняло лошадьми. Какое-то время было не особо интересно, но потом, в один из заездов, я увидел смуглого мужчину на вороном жеребце. У этого мужчины были длинные волосы, и всякий раз, как конь взбрыкивал, они так красиво развевались… Какузу стало не по себе. Он понял – почувствовал, – куда все идет, но не издал ни звука, сам не зная, хочет или нет, чтобы эта исповедь продолжалась. – Потом отец часто брал меня на родео. Я сам просился. Когда мне было четырнадцать, мы приехали в Вайоминг, и там, на большом фестивале, я снова увидел того длинноволосого мужчину. В тот вечер он победил. Надрал всем жопу. Мы вернулись домой, и я несколько недель дрочил, думая о том, как бы он обнял меня, обхватил своими большущими руками и… – Хидан вдруг замолк и держал паузу довольно долго. Какузу отчего-то стеснялся нарушить тишину. Ему было неловко, муторно и в то же время необъяснимо лестно. Он знал, о чем шла речь. Родео «Шайенн Фронтьер Дейз», самое крупное в Вайоминге. Какой это был год?.. И в то же время, голос Хидана звучал так покинуто. Он совсем не был счастлив делиться воспоминаниями, и только бог знал, зачем он это делал. Отчего-то Какузу захотелось крикнуть «Оставь это все» тому мальчику из прошлого, но он не мог, потому что делил с ним постель в настоящем. Этот мелкий придурок точно наживет себе неприятности… Нажил. Какузу был уверен. – Когда мне было восемнадцать, отец как-то прознал, что я не прочь замутить с парнями. Наверное, ничего удивительного, мы жили в городке размером с крысиную нору, а я почему-то был уверен, что всем посрать на меня и мои выходки… В общем, он выволок меня из дома, швырнул в грязь, достал кнут и принялся стегать. Я орал. Было чудовищно больно. Я ни хера не понимал, а самое паскудное… Самое паскудное заключалось в том, что моя мать вышла из дома следом за нами, встала на крыльце и молча смотрела, как батяня обхаживает меня кнутом. Он голосил: «Мой сын не будет пидором, я из тебя эту дурь выбью!», – а она стояла и смотрела. Только сейчас Какузу заметил, что одеяло соскользнуло с его плеча, приоткрывая спину и белесо-розовые гладкие рубцы, складывающиеся в некое подобие креста. Какузу бесшумно вздохнул. – Но, как видишь, пидором я быть не перестал, – закончил Хидан неожиданно оптимистично и, развернувшись, подмигнул Какузу. – И ты мне до сих пор нравишься. Хотел оседлать тебя, пока ты не вышел в тираж. Какузу перестал понимать, шутит он или говорит серьезно. Ему хотелось абсолютно противоречащих друг другу вещей: обнять Хидана, как-то пожалеть его – или запустить в него использованным презервативом. – Ну, ты оседлал, – заметил он, потому что пришло время что-то сказать, а в голове было пусто, как внутри колокола. – Доволен? Хидан капризно поджал губы. – Не очень. Ты собрался свалить, а ведь ночь только началась. Какузу приоткрыл рот, чтобы осведомиться, чем же, по его мнению, стоило бы заняться теперь, когда Хидан добавил: – Полежи со мной. Он похлопал по простыне рядом, и Какузу понял, что никуда сегодня не уйдет. Не из-за душа, кофе и ортопедического матраса, нет. Вот этот совсем-не-самодовольный, печальный и ранимый Хидан нравился ему куда больше той версии себя, которую он повстречал утром. В нем все еще было что-то от подростка с его нелепой влюбленностью. – А ты настойчивый, – заявил Какузу. Хидан улыбнулся: – Ну да, я такой. – Ведешь себя как сталкер. – Да, и это тоже пиздецки тонко подмечено. Хмыкнув, Какузу пододвинулся к Хидану, позволил ему устроить голову у себя на плече. Господи, как сентиментально. Теперь он потакает остаткам фантазий Хидановой юности, а это верный рецепт катастрофы. – Всегда хотел узнать, чем пахнут твои волосы, – сонно пробормотал Хидан ему в грудь. – И как, узнал? – поинтересовался Какузу. Веки тяжелели, а заодно с ними и язык – на нем будто возвели Капитолий, и для того, чтобы ворочать им во рту, требовались неимоверные усилия. – Угу. Тобой, шампунем и медом. – Не придумывай, – бросил Какузу, недоумевая, откуда взялся мед, но Хидан уже спал. От него исходила такая мощная аура покоя, что Какузу физически больше не мог удерживать глаза открытыми. «Надо выключить свет», – подумал он, прежде чем отключиться, но выключателем так и не щелкнул. Его привел в чувство вес руки у себя на боку. Это было новое для Какузу ощущение – кто-то обнимал его во сне. «Стеф», – мелькнуло в голове почти панически, но бывшая жена никогда так не делала. Она говорила, Какузу неудобно обнимать, у него слишком широкая грудь, затекает рука. Он не жаловался. Не всем дано быть «большой ложкой». Тем страннее было сейчас оказаться тем, кого мягко, почти любовно обхватывают поперек туловища. Спину и ягодицы грело чужое тело. Это было приятно, не в пример вкусу во рту. Мозг Какузу без особого энтузиазма потянулся к событиям вчерашнего вечера, а затем и ночи, после чего застрял в бесконечном цикле из ужаса и возбуждения. Хидан, вот кто обнимал его во сне. Кто бы мог подумать. Лампы, которые он по недосмотру оставил гореть, были выключены. Наверное, ночью Хидан вставал поссать. Впрочем, задвинуть шторы он не удосужился, и комнату наполнял тот самый нестерпимый свет, какой бывает только в полседьмого утра. Какузу завозился, пытаясь высвободиться, чтобы попасть в ванную, – и Хидан открыл глаза. – Привет, – лениво промурлыкал он, щурясь на Какузу в лучах солнца. – Привет, – ответил Какузу, не зная, какой тон выбрать. Он чувствовал себя милкшейком – перетряхнутой до основания массой из льда, сливок и сахара. Он предпочел бы быть холодным, но таял внутри. Его обнимали. После стольких лет одиночества. После стольких лет, когда обнимал только он. – Хочешь еще немного повеселиться? – спросил Хидан, многозначительно притираясь к его бедру наполовину проснувшимся членом. – Или сначала позавтракаем? Почему-то мысли о завтраке вернули Какузу последние крохи здравомыслия. Завтрак – это серьезно. Никто в здравом уме не захочет лицезреть утром вчерашнюю интрижку, сидеть напротив нее за столом и двигать челюстями. Вчерашние интрижки остаются в прошлом, где им самое место. Под утро морок рассеивается, и из тумана феромонов и алкоголя выплывает грустная правда обо всех участниках недавнего безумия. Какузу не льстил себе. Он был в два раза старше Хидана и видал виды. Он не обладал несметными богатствами, не отличался хоть сколько-нибудь интересной жизнью и сильно сомневался, что Хидан хочет созерцать его уродливое ебло, потягивая первую чашку кофе за день. – Не хочу тебя обременять, – сказал Какузу, поднимаясь с кровати. После родео дико болела спина – позвоночник в районе поясницы как будто раздробили кувалдой. Мышцы ног ныли. – Если волнуешься за деньги, можем пойти на бесплатный завтрак, – предложил Хидан. – Видел приложение с картой Стампид-завтраков? Очень удобно. Какузу приоткрыл было рот, но ответить не успел. Хидан подхватил с тумбочки смартфон и полез демонстрировать ему, куда зашли технологии. Такая прогрессивность плохо вязалась с самой концепцией Стампид-завтраков – традицией, которой исполнилось ровно сто лет. В далеком 1923 году кто-то придумал раздавать прохожим блины из своего фургона совершенно бесплатно, другим понравились жест доброй воли и халява, они подхватили тренд, и с течением времени это превратилось в своеобразный вид спорта. Даже спустя век Стампид-завтраки оставались бесплатными. Кто-то предпочитал быть на них волонтером, жаря блины, яйца и бекон, а кто-то – уплетать бесплатную еду. Если начистоту, Какузу не привлекало ни то, ни другое, потому что качество еды на подобных мероприятиях нередко оставляло желать лучшего. Оно напрямую зависело от денег инвесторов. Если Стампид-завтрак был хорошо известен и имел много спонсоров, то на нем подавали и говяжьи сосиски, и кофе «Тим Хортонс» в неограниченном количестве, не говоря обо всяких добавках вроде настоящего кленового сиропа и клубничного конфитюра. Однако, чтобы получить все это, требовалось выстоять в битве с другими любителями поесть задаром, провести в очереди не меньше часа и оказаться достаточно удачливым, чтобы угощение к тому времени не закончилось. В менее популярных местах и давка была не такая отчаянная, и еда попроще: с сосисками из сои, безымянным кофе и сиропом из коричневого сахара. Чем больше Какузу крутил все это в голове, тем неуютнее ему становилось. Очереди. Жара. Люди. Блины из рыхлой магазинной смеси. Запах горящего масла в воздухе. Хидан, который явно чего-то хотел и строил какие-то планы… Или просто намеревался пожрать. Все так нелепо. – Я не фанат толкотни, – аккуратно заметил Какузу, как бы намекая: он откажется от всего, что ему предложат. Вот только Хидан, по всей видимости, отказов не принимал. – А мы и не поедем к Шинуку. Говорят, там как-то собрались шестьдесят тысяч человек… Дохуя, правда? Мы отправимся вот сюда, – он зачем-то сунул под нос Какузу свое дурацкое приложение. То было открыто на странице с благотворительным завтраком, который проводили на берегу водохранилища Гленмор. – Смотри, и водичка рядом. – Там все равно нельзя купаться, – мрачно добавил Какузу. Его слегка подбешивало, что ему не давали остаться один на один со своим дерьмом и пострадать вдоволь – как он, вероятно, делал годами, с момента феерического ухода Стеф и по сей день. Какузу убедил себя, что обожает одиночество. Чем больше, тем лучше. Он перестал сопротивляться. «Ты действительно собираешься впасть в печаль оттого, что вчера отымел симпатичного парня, а сегодня он зовет тебя вместе поесть – на халяву! – вместо того, чтобы послать куда подальше?» – проворчал внутренний голос с интонациями Дакоты. Это стало ударом ниже пояса, и Какузу скривился. – О боже! В таком случае я совершенно точно не разденусь и не занырну туда в чем мать родила, – Хидан зачем-то ткнул его в бок локтем. – В крайнем случае, выплачу штраф. Ну что, собираемся? «Нет». Воображаемый отказ прозвучал бы очень весомо, если бы его потрудились произнести. Какузу потянулся к своим джинсам. Воистину, деним создал великий гений. Что бы ни происходило с джинсами накануне, на их вид это не влияло. Рубашке повезло меньше. Она оставалась мятой, сколько бы Какузу ни пытался ее разгладить. – Знаешь, что такое «Стампидная прачечная»? – вставил Хидан, полностью одетый и сияющий. По всей видимости, он даже наспех почистил зубы, пока Какузу разыскивал одежду и пытался придать ей приличный вид. – Это когда бухал всю ночь, проснулся на утро в заблеванной рубашке и, чтобы не позориться, надел ее наизнанку. – Потрясающе, – пробурчал Какузу. До такого он, по крайней мере, не опускался. – Кстати, в номере есть утюг. – Обойдусь. – Тогда, может, ты хочешь, чтобы я одолжил тебе одну из своих футболок? – хихикнув, Хидан сунулся в шкаф. – Нет, – быстро ответил Какузу, но в грудь ему уже прилетела сложенная вчетверо серая футболка. Он на автомате развернул ее. «Андер Армор». – Не люблю подачки. – Да расслабь наконец булки, чувак, – отмахнулся Хидан. Тогда Какузу прибег к своему последнему оружию – здравому смыслу. – Если я надену твою футболку, мне придется таскать рубашку в руках. – Просто брось ее на пол, позже за ней вернемся. Возвращение за рубашкой подразумевало, что они проведут вместе утро, а после вовсе даже не распрощаются, чтобы разойтись навсегда. Это вызывало у Какузу состояние, близкое к панике. Ему нравилась простота. Понятность. Одиночество (да, он уже выяснил, что это дурная привычка, спасибо). И ему абсолютно точно не нравилось чувствовать себя так, будто его оторвало от земли, выбросило в стратосферу, и теперь он болтался в разряженном воздухе, крутясь и переворачиваясь. Он почти забыл это чувство. В последний раз он испытал его много лет назад, когда проснулся в пыльной незнакомой квартире рядом со Стеф, и испугался до одури, ведь не видел никого красивее. Какузу не представлял, как положить конец этому сладкому кошмару, не поведя себя по-мудацки, да и, наверное, не хотел. Потому что в глубине души не имел ничего против Хидановой футболки, от которой слабо тянуло парфюмом с ароматом джина – алкогольно и травянисто. Хотелось поднести ее к лицу и вдохнуть во всю силу легких, но это было глупо. Настолько же глупо, как тащиться с Хиданом на Стампид-завтрак к черту на рога или верить, что их маленькое совместное приключение закончится добром. Но Какузу все-таки понюхал футболку украдкой, когда надевал ее. – Вот и славненько, – одобрительно хмыкнул Хидан. – Я как раз вызвал нам такси. – Он указал на экран смартфона с открытым «Убером». – Хочешь кофе, пока ждем водилу? Какузу кивнул. Он проиграл все битвы сегодняшнего дня. Проиграл самому, блин, себе. Разве не унизительно? Так же он боролся с собой из-за Стеф. Он чувствовал, с самого начала чувствовал, что эта история добром не кончится, а после добровольно запрыгнул в печь. И теперь все повторялось? Будто Какузу совсем ничему не научился?.. – Чего такое сложное лицо? – спросил Хидан, передавая ему чашку разбеленного сливками кофе. Какузу понял, что погрузился в себя настолько, что прослушал гудение кофемашины. – Думаю, что делать. – С чем? «С тобой». Какузу проглотил ответ, уткнувшись в чашку. Надо было уйти вчера. Не стоило с ним пить. И уж точно – не стоило с ним спать. Да ведь? Встав рядом, Хидан бегло огладил Какузу по спине. Тот удивленно вскинул на него глаза: «Ты чего?», – но Хидан только улыбнулся в ответ, очень собой довольный. Он будто знал какую-то вселенскую тайну, которую Какузу никак не мог постичь, и не собирался ей делиться. – О, такси приехало. Они спустились вниз, вывалились из восхитительно прохладного холла в удушающую июльскую жару. Такси стояло у обочины. Индиец в тюрбане, скучавший за баранкой руля, мигом набросился на них с расспросами. Какузу едва понимал, что он говорит, из-за густого акцента, поэтому предоставил Хидану возможность отдуваться за них обоих. В его реплики он почти не вникал, хотя в какой-то момент тот явно похвастался победой во вчерашнем родео – водитель вдруг начал рассыпаться в поздравлениях. – Что это вообще было? – проворчал он, когда их наконец высадили у зеленой зоны, за которой начиналось водохранилище Гленмор. – А, просто сказал ему, что у нас медовый месяц, – объяснил Хидан и взорвался хохотом. – Видел бы ты свое лицо! Просто умора! И снова Какузу захотелось противоречивых вещей: то ли зарядить ему в переносицу с размаха, то ли засосать его. Он никак не мог сделать выбор, а потому отказался выбирать. Вместо этого он зашагал по парковке какого-то яхт-клуба к тропинке, ведущей вниз, а Хидан припустил следом. Совсем скоро на глаза им попался указатель, нарисованный цветными мелками на асфальте: «Стампид-завтрак – там». Они спустились еще немного, чтобы увидеть выстроившуюся вдоль лодочных сараев цепочку людей. – Наверное, это конец очереди, – предположил Хидан. Какузу кивнул. Он чувствовал себя все глупее. Ему казалось, что на открытом воздухе футболка, подсунутая Хиданом, скорее перестанет распространять аромат своего владельца, но он слышал его при каждом движении. Сам Хидан тоже был рядом, на расстоянии согнутой руки. Какузу мог разглядеть его во всех крохотных детальках, чем и занимался. Это было интересней, чем смотреть на небо, деревья или прочих дармоедов в очереди – но и опасней тоже. Как прогулка по лезвию бритвы. Куда именно Какузу двигался, позволяя тонкой, идеально острой кромке проникать все глубже в себя? – Какие планы теперь? – ни с того ни с сего озадачил его Хидан. – Что? – Ну, ты выбыл из соревнования. Что собираешься делать? В контексте той нелепости, в которую они погрузились, Какузу не назвал бы это подколкой. Хидан смотрел прямо на него, засунув большие пальцы рук в карманы джинсов, и нервно покусывал губу. – Вернусь домой. У меня свое ранчо в Аризоне. Пока что за ним есть, кому приглядеть, но… Моему сыну это не интересно, – зачем-то признался Какузу. Хидан удивленно приподнял брови: – У тебя есть сын? Сколько ему? Какузу набрал в грудь побольше воздуха. Медленно выдохнул, боясь, что закашляется. – Двадцать. Хидан фыркнул. Потрепал Какузу по шее в акте необъяснимой поддержки. Тому как никогда хотелось сгореть заживо. Он буквально чувствовал, как заходится огнем, – или всему виной было чертово солнце, вознамерившееся испепелить к обеду половину Альберты. – Надеюсь, сейчас ты не спизданешь, что до вчерашнего вечера находился в охуенно счастливом браке, – добавил Хидан тихо. Он изо всех сил пытался пошутить, но так и не нашел способа вернуть в голос былое веселье. Наблюдать, как он уходит в себя, было невыносимо, и Какузу отвернулся к деревьям. – Мой брак не был счастливым. – Прошедшее время? – Мы развелись много лет назад. Стеф… сбежала от нас. С моим другом. – Пизда. Сожалею. – Не стоит. Друг был хуевым, – резюмировал Какузу. – Зато с того дня я официально получил право звать его Джерри Короткий Хуй. Хидан расхохотался – с заметным облегчением. – Его она тоже бросила спустя какое-то время, – добавил Какузу. – Позвонила мне из телефона-автомата с окраины Висконсина и, рыдая, умоляла забрать ее оттуда. Уже после того, как подписала документы на развод. Я сказал: нет. Она два года не поздравляла Дакоту с днем рождения. И с Рождеством. Так что нет. Какузу и сам не знал, зачем рассказывает о своей убогой семейной жизни. Эти воспоминания были так стары, что сотню раз успели отболеть. Теперь они казались чем-то, случайно подсмотренным по телевизору, несвязным и далеким от повседневности. Все, что имело отношение к его взбалмошной, безумной, импульсивной Стеф, становилось таким – не считая Дакоты, разумеется. Но Какузу видел параллели, которые совсем его не радовали. Хидан тоже был взбалмошным, безумным и импульсивным. – Не волнуйся, – сказал тот самый Хидан, заглядывая Какузу в лицо и смотря очень, очень серьезно. – Я не забуду поздравить твоего сына с днем рождения. И с Рождеством. – Конечно, ведь он мечтает о поздравлении от неизвестного типа, – Какузу хрипловато рассмеялся. – Я не… – возмутился Хидан, но вдруг ойкнул. Оказалось, его боднул в ногу пес пары, стоящей в очереди позади них. На его ошейнике была бирка «Слепая собака». Хидан тут же присел рядом. – Кто тут такой красивый? Можно его погладить? Хозяева пса дали Хидану свое благосклонное разрешение, и он провел следующие десять минут, возясь с их питомцем. За это время Какузу успел как следует раскаяться, что поведал о себе хоть что-то. И что конкретно! Из всех вещей на земле он выбрал самую жалкую. Хидан наконец распрямился, отряхиваясь от травы. – Клевый пес. Такой славный… Оставайся со мной? Какузу моргнул. – С тобой? – Ну да. Не уезжай до финала «Стампида». Я понял, ты торопишься в Аризону и бла-бла-бла, но у меня полуфинал в следующее воскресенье, и я хочу, чтобы ты поболел за меня. «Ты выиграешь. Я посмотрю ролик на YouTube», – вот что следовало сказать. – Это не история из твоего детства. Я уже не тот непобедимый ковбой, а ты не тот наивный мальчик, – бросил Какузу сердито. – У тебя своя жизнь, у меня – своя. – Но я и не твоя жена, – зло прищурился Хидан. – Я не сбегу, если ты, блядь, не сбежишь первым. Не сбегай, – попросил он в разы мягче. Какузу покачал головой. – И что тогда делать? Хидан расплылся в многозначительной улыбке: – Ты знаешь. Незаметно для себя они наконец подобрались к зданию общественного объединения, которое и организовало этот завтрак. Оно было едва ли крупнее лодочного сарая, со спасательным кругом на зеленой двери. Внутри волонтеры раздавали блины и сосиски. Какузу и Хидан взяли по картонной тарелке с угощением, одноразовые приборы и стаканчики с кофе, после чего выбрались наружу. Все столы неподалеку уже заняли, поэтому они поднялись на пригорок и уселись под деревьями прямо на траву. В тени оказалось намного приятней. От Гленморского водохранилища тянуло прохладой, возвращая Какузу к разговору о запретном, но таком восхитительном купании. Голубоватая вода поблескивала невдалеке. Тут-то и зазвонил телефон. Какузу молча передал свой стаканчик с кофе Хидану, выпростал мобильный из кармана джинсов. Дакота. – Алло, – суховато поприветствовал Какузу, испытывая неловкость перед сыном. – Привет! Ты как, живой после вчерашнего? – частил Дакота. – Уже купил обратный билет? Тут Рендалл просто не знает, куда деваться от овец! – Я… – «куплю в обед». Так должна была звучать эта фраза, но Какузу не закончил. Он повернул голову и посмотрел на Хидана, смешно обкусывающего блин. Бледные губы блестели от масла и сиропа. К ним так и тянуло прикоснуться. – Я повстречал тут приятеля. Теперь думаю немного задержаться. Ничего? – No hay ningún problema, – хихикнул Дакота. – Отдыхай! Позвоню тебе позже. Какузу сбросил вызов, упрятал айфон обратно в карман, а затем все-таки сделал то, что не выходило у него из головы – подцепил Хидана за подбородок, потянул на себя и впился в его губы прежде, чем тот спизданул что-то об очередной своей победе.