Лицо девушки отчего-то показалось ему знакомым, и совсем не так, как, бывает, врезается в память лицо, однажды выцепленное в толпе... Нет, Изуку определенно знал его. Знал эти злые глаза с неожиданно-черными ресницами. Знал эти жесткие светлые волосы, торчащие из-под берета в военном стиле. Знал эти губы, которые он так часто видел искаженными в дьявольском оскале. Но не мог же это, в конце концов, быть... – Каччан?!

– Ну-у... Чем займёмся? – пролепетал Изуку. Произнести это вслух было невероятно страшно, но незнание пугало сильнее. Что Каччан делал здесь? Чего он хотел?.. Каччан повернулся к нему. – Раздевайся.

В последнее время Каччан ведет себя очень странно. (Или: Кацуки переполняют вина и ДРУГИЕ ЧУВСТВА, тогда как Изуку переполняют ЧУВСТВА, за которые он не может не испытывать вины.)

Изуку – само очарование, безупречный атлетизм и воплощенная тупость, – Изуку блядский Мидория, который все это время делал вид, что рассматривает облупившуюся обивку потолка, вдруг дергается, словно ему только что въебали по роже. – Я… э-э… я мог бы? – говорит он дрожащим голосом, пожимая плечами и почти жалостливо глядя на Кацуки. – То есть, конечно, я могу, но не думаю, что Каччан захочет… Кацуки из вежливости перебивает его: – Нет. Я не буду сидеть у него на коленях.

На Рождество Саске возвращается домой, в очень консервативный город на американском юге, чтобы посмеяться над заведомо неудачным каминг-аутом брата. Но единственной, кто посмеялся, как всегда оказалась судьба.