Алый эмпирей

Красный цвет. Похожий на опадающий в до смерти унылую и сырую пору клён, он, хоть и считается тёплым оттенком, в итоге несёт за собой лишь бесчисленные страдания и гнев. Будто является сильной приманкой для всех бед и неудач, тем самым светом в холодной ночи, на который слетаются хрупкие мотыльки, затем погибая от таких желанных ярких лучей фонаря. Красный цвет преследовал Странника абсолютно везде и абсолютно всегда рано или поздно не оставлял за собой ничего, кроме до ужаса гадкого привкуса, обычно именуемого трудностями жизни, но точно являющегося для марионетки чем-то более масштабным, по крайней мере, в момент возникновения этих самых трудностей, чем простые временные проблемы. Красная прядь в волосах первого близкого человека, который в итоге, хоть и не по своей воле, но покинул его — не просто отправился куда-то, как предполагалось изначально, а действительно безвозвратно покинул, оставив тогда ещё невинного Кабукимоно одного в этом переполненном жестокостью мире. Затем — красные брызги крови, разлетающиеся по полу ветхой хижины после очередного приступа кашля больного безымянного мальчика — юной души, ради которой он делал всё, на что был способен, и даже этого оказалось недостаточно. И, в конце-концов, красные глаза Иль Дотторе, в которых читалась беспощадная целеустремленность, перемешанная с каплей ядовитого безумия — одна из неизменных черт, присущая каждому его сегменту до единого. Будь у куклы возможность — он бы лично выколол зеницы у всех клонов, одного за другим, а потом растерзал тела, оставляя от многолетней работы просто непонятное месиво. Нет, даже больше, безжалостнее, в случае встречи хоть одной версии доктора он… А вот тут раздумья обо всём этом, или, по крайней мере, о самой плохой части, прерываются ради собственного спокойствия, завершаясь парой глубоких вдохов — на удивление, хоть дышать ему и не жизненно необходимо, это действительно помогает привести ум в порядок иногда, когда мысли ещё не успевают стать слишком дикими для того, чтоб было возможно усмирить их простым прогоном свежего воздуха через тело. Дальше рыться в воспоминаниях стало мало того, что бессмысленно, ведь и без того понятно, что работа среди Фатуи была переполнена данным невероятно ярким, громко кричащим об опасности цветом, так ещё и неприятно. Вся жизнь Странника была пронизана им на протяжение нескольких сотен лет — слишком большой срок для того, чтоб запоминать детали каждого дня, когда алые пятна отражались в ожесточенных нелёгкой судьбой глазах марионетки и слишком отвратительный по сравнению с нынешним положением период существования, чтоб уделять ему хоть малейшее внимание. Благо, удача была достаточно милосердна, что, вообще-то, удивительно после всего сотворённого им, чтоб хотя бы после исчезновения старого «я» из Ирминсуля подарить новосозданному более нежные и совершенно противоположные ныне ненавистному оттенку одеяния — без учёта мрачного чёрного тона, конечно же, хотя он не несёт за собой никаких воспоминаний и потому на его наличие абсолютно всё равно. Однако остаётся в жизни то, от чего избавиться невозможно — алое закатное небо, выводящее на воспоминания и чуть ли не сводящее из-за этого с ума. Даже если оно всё ещё искусственное, ложное и прочие всевозможные синонимы к слову «фальшивое», как выяснилось в Мондштадте во время одного из заданий. Каждый раз, когда пронзительный взгляд падает на розоватые облака, находящиеся среди прекрасного бескрайнего холста, это по какой-то причине заставляет марионетку нахмуриться и тут же отвести фиолетовые глаза в сторону. Наверное, потому что сам эмпирей был и остаётся одним огромным воспоминанием как о счастливых вечерах в Татарасуне, так и о скучных окончаниях вереницы дней после миссий на должности шестого предвестника, сказителя. Воспоминанием, неизменно заставляющим с новой силой ощутить те эмоции. Мало того, что, если бы ему дали выбор, он предпочёл бы не чувствовать вообще — эти чувства были ещё и противоречивыми. Какая гадость. Тряхнув головой, Странник вздыхает и, поправив головной убор так, чтоб тот закрывал глаза, не давая возможности взглянуть наверх, задумчиво подпирает щёку рукой. Он мог бы заняться чем-то… Нет, не полезным, он не собирается добровольно лезть и помогать окружающим — не заслужили. Чем-то… Приятным? Тоже нет, какое ему дело до этого, если удовольствие — такое же чувство, которое лишь придаёт ложную сладость существованию. Значит, просто заняться чем-то. Лишь бы не смотреть на заход светила и не погружаться в омут мрачных и печальных мыслей в очередной раз. Клацнув языком, кукла пытается вспомнить, не было ли чего-то интересного или важного в Сумеру в последнее время. Почти сразу в голове возникает словосочетание Порт Ормос. И тут же, следом за ним, вторя морской тематике — Алькор. Точно, в последнее время некоторые так и стараются вынюхать побольше об этом корабле, который вот-вот — сегодня, какое чудесное совпадение — должен прибыть в Сумеру то ли ради пополнения запасов, то ли ради того, чтоб порадовать глаза зелёным пейзажем после бушующей пучины… И, конечно же, предложить отличные услуги доставки пассажиров или груза «хоть на тот край света» за не менее отличную, или, точнее сказать, отлично огромную сумму моры. Скитальца совсем не интересовало что-либо о путешествиях среди волн, просто, направляясь по улицам, невозможно не прислушиваться, не вбирать знания — «а вдруг окажутся важными?». Привычка старая и даже не всегда бесполезная, но явно не в этом случае. Как бы то ни было, о судне он волей-неволей, а всё-таки оказался наслышан из-за подобной склонности воспринимать и запоминать большинство слов, которые достигают чувствительных к шуму ушей. Кажется, это флагман, плывущий из Ли Юэ — там Странник никогда не был и бывать не собирается, поэтому кукле до подобного никакого дела. Кажется, смело рассекающий даже самые ужасные шторма и бывавший в Инадзуме ещё тогда, когда действовал указ Сакоку и она была закрыта для посещений — а вот это уже более занимательная информация. Мелькает глубоко в памяти ещё что-то, кажущееся достойным внимания, но никак не желающее приобретать более точные очертания, поэтому, чтоб не тратить время и силы зря на подобное, марионетка тихо хмыкает и встаёт, намереваясь направиться в одну из самых оживлённых точек страны мудрости. То, что не вспомнилось, может вспомниться и потом, а раз понять, что именно это сейчас невозможно, значит, не такая уж информация и ценная. На миг он задумывается о том, что, вне привычного поведения, собирается добровольно направиться к людям — какая глупость… Впрочем, сейчас ему и вправду не помешало бы развеяться. Лишь бы не нашлось идиотов, которые думают, что смогут поладить с молчаливым незнакомцем и потому попытаются завести беседу, натянув улыбки — фальшивые, просто из вежливости, конечно же. Он просто спокойно посмотрит что к чему. Ведь так? … Нет, не так. Все надежды на мирное времяпровождение разбиваются вдребезги, когда нога только ступает на самый край порта. О, Селестия, за что? Такое чувство, будто весь народ Сумеру решил сговориться и нагрянуть сюда, чтоб скупиться, пройтись по деревянному пирсу да пропустить по стаканчику в местной таверне именно тогда, когда бедняга захотел немного усмирить сознание во время прогулки. Конечно, останься тот в полной тишине, это не произвело бы никакого положительного эффекта на негативные мысли — а он, между прочим, только ради подобного облегчения и явился сюда, но… Всё-таки, тут слишком громко, слишком многолюдно, слишком непривычно и просто «слишком». Торговцы пытаются перекричать один другого, создавая невероятный шум. Скиталец со злости запускает прохладный поток ветра в стоящих слишком близко людей с целью получить чуть больше личного пространства, но терпит очевидную неудачу. Заинтересованные покупатели зычно отзываются на явно преувеличенную рекламу, пытаясь выделиться из толпы зевак, которые пришли только поглазеть на сумасшедшее разнообразие товара. Кто-то случайно толкает растерявшегося — весьма редкое зрелище — Странника в спешке и тут же получает в спину возмущённый вскрик. Много пыли и духоты — даже учитывая, что он не может задохнуться, это очень неприятно. Другой особо любопытный прохожий пытается потрогать широкую шляпу, выглядящую вычурно в пестреющем узоре сравнительно незамысловатых сумерских нарядов, дабы понять используемый материал на ощупь, но тотчас платится за это грубым ударом по руке. Нет, это просто невозможно! Он не успел даже подобраться к, вероятно, прибывшему кораблю, а уже нахватался противных ощущений. Очень хотелось плюнуть в землю или, даже лучше, в лицо одного из наглецов, а затем скрыться обратно в тени зелёных деревьев, проведя остаток вечера там — с раздумьями-то он кое-как справится, а вот с подобным потоком людей… Ему срочно надо научиться думать о последствиях прежде, чем идти куда-то. — Извините, а вы не могли бы… Бархатный, словно гладкий шёлк, голос совсем рядом с ухом заставляет марионетку вырваться из потока мыслей и на миг отвлечься от выбора дальнейших действий. — Не мог бы. Грубо отрезает Странник. Он не даёт обратившемуся закончить фразу и даже пока что не удостаивает его взглядом — скиталец не намерен выслушивать ни просьбы о помощи, ни вопросы сейчас, когда его раздражает и внешняя обстановка, и внутренние терзания. — …подсказать, это вы уронили? Вторая фраза из тех же уст звучит чуть более тихо, не менее мягко, но всё ещё настойчиво — какая невиданная наглость и отсутствие уважения к чужим ответам! Раздражённо вздохнув, кукла резко разворачивается на пятке и обдаёт человека, уже, вероятно, даже не ожидающего вежливого ответа, взглядом настолько острым, что кажется, будто он может ранить… Обдаёт и тут же вздрагивает похуже, чем от неожиданного разряда электро. Красный цвет. Этот огненный оттенок в одежде, глазах и, самое главное… В пряди на волосах — прямо как тогда. То самое «что-то, достойное внимания», о котором упоминал Итэр во время одной из немногочисленных бесед? Если бы он сразу вспомнил, то ни за что не сунулся бы в этот злосчастный порт. Хотя прошло уже несколько сотен лет, деталь во внешности вызывает большие эмоции, правда, не совсем понятно, хорошие или плохие. Словно слишком сильные, чтоб различить, какие именно — о, как же он ненавидит чувствовать! Ощущается как что-то ускользающее, которое хочется поймать и, в то же время, абсолютно неприятное даже для того, чтоб просто наблюдать — очередное противоречие, доказывающее, что он так и не понял себя окончательно. Это не должно было вызвать такую сильную реакцию. Почему то, на чём, казалось, был поставлен крест давным-давно, не превратилось в грубый шрам и вновь начало кровоточить при малейшем мелькании перед глазами? На счастье Странника, тело не предаёт и в поведении с тоном ничего не меняется — этот человек никто, чтоб показать ему наличие хоть малейшей слабости у создания архонта. – Нет. Он даже не посмотрел на то, о чём шла речь — ответил практически молниеносно, даже не вдаваясь в суть вопроса. Пара секунд тишины, а после, шумно выдыхая, марионетка отталкивает юношу — гораздо осторожнее, чем хотелось, но всё же грубее, чем следовало — и затем быстрым шагом вновь устремляется к выходу из порта. Хотя, простой быстрый шаг даже не совсем то, как это можно описать — скорее напоминает походку, которую используют, когда пытаются оторваться от незримой опасности, но не желают тратить свои силы на бег. Вздохнув, Кадзуха некоторое время смотрит вслед уходящему, а затем аккуратно убирает найденную на пыльной земле куколку в глубокие складки ткани и переводит взгляд к темнеющему небу. По какой-то причине ему кажется, что предмет обязательно стоит вернуть — Бэй Доу с командой всё равно остановилась в Сумеру на некоторое время, поэтому подобное не должно помешать планам. Даже несмотря на отрицательный ответ — вранье, обречённое на крах из-за поразительной схожести внешнего вида находки и собеседника — и столь резкое отношение. Лёгкий ветер, чудом пробравшийся в плотную толпу, тихо нашёптывает, что подобное стремление передать поделку её хозяину может привести к большему, чем можно ожидать на первый взгляд. Этим вечером закат выглядит особенно ярко.