В наших глазах

Кетева слышала тихие слёзы своего отца. Господин Грацек – статный, грозный и твердый – долго не мог смириться. С его языка струился яд издёвок в сторону Кажимеры, в глазах плясали языки пламенного гнева. Почему это случилось с его дочерью? С той, кто была так чиста, невинна и ласкова? Он молил небеса. Потом проклинал. И снова молил. Но что оставалось Кетеве? Запертой в самой себе без ключей к миру. Её не понимали. И даже не слушали первое время. Воспоминания поблекли. Луч настоящего был изломан. Голоса, лица, места, настоящее, прошлое, будущее – всё мешалось в её сознании. То мир становился громче и ярче, вынуждая закрывать глаза и уши – только бы это закончилось, только бы рухнуть в тишину. То всё кругом превращалось в серость и бесчувственность. В такие дни Кетева была особенно молчалива и почти не улыбалась – даже своей изломанной улыбкой. Её глаза – всё ещё прекрасные, всё ещё родные – смотрели сквозь. Грацек знал, как ей страшно. Как ей одиноко, больно и пусто в этом заполненном замке. И он делал всё, что мог для своей дочери. Исполнял любые – хотя и очень редкие – желания Кетевы. Дарил покой, когда он был необходим девушке. Дарил всё свое внимание, когда она просила об этом. Он стерег сон дочери, мягко сжимая тёплую ладонь. Что ей присниться? Какие ужасы она увидит, но не найдёт нужных слов и нужных мгновений, чтобы о них рассказать? – Спи, моя дорогая, спи. Кетева не открывала глаз, но вновь слышала тихие слёзы отца у своей постели.